Призмы. Размышления о путешествии, которое мы называем жизнью

© ООО Издательство «Питер», 2025

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Посвящаю эту книгу моей Джилл и нашим детям: Тарин и Тиму, Джону и Шону, Членам Вашингтонского юнгианского общества и с огромной благодарностью Стиву Бузеру, Лену Крузу, Дженнифер Фицджеральд

Предисловие

Просто для ясности —

Не ной в дороге.

Будешь ныть – застрянешь

Где-нибудь с такими же людьми,

Как ты сам.

Я все время думаю, что мог бы, а может, и должен был бы быть нормальным человеком и просто включать телевизор и смотреть спортивные передачи в свободное от работы психотерапевтом время. (Если хотите знать, моя любимая команда – «Филадельфия Иглз». По этой причине фанаты «Далласа» и «Нью-Йорка» не получат эту книгу и должны прекратить чтение прямо сейчас.) К сожалению, у Даймона, очевидно моего Даймона, похоже, другие идеи. Это как если быть серийным убийцей. У меня нормальные желания, я нормально хожу и разговариваю, а потом какая-то зловещая сила берет верх.

Что такое Даймон, спросите вы. Это дух-покровитель, руководящий посредник между богами и людьми. Это не бог и не демон. Это автономное герметическое звено между высшими и низшими силами. (Гермес был вестником богов; у римлян он стал Меркурием, его образ – логотип Western Union[2].) Платон рассказывал, что Сократ сам не говорил, это Даймон говорил через него, используя его в своих целях. Так же и художник, который пишет картины или сочиняет музыку. Даймон направляет руку, дает энергию. У человека есть только один выбор – подчиниться Даймону или нет.

Даймон обращается к каждому из нас разными способами, хотя мы часто сопротивляемся его настоятельному присутствию. Большинство из нас во многих случаях находят способы ускользнуть от его назойливого призыва. Иногда это уклонение приводит к тихой, спокойной жизни, но, возможно, оно также ведет к уменьшению длительности путешествия, а иногда и к патологии. Как однажды сказал Юнг, невроз – это подавленный или забытый бог. Так же, я думаю, обстоит дело и с Даймоном.

Когда я был молодым человеком, я добросовестно трудился над диссертацией о напряжении противоположностей, проявившемся в жизни и творчестве поэта У.Б. Йейтса[3]. Вскоре после этого я написал первую в Америке книгу об относительно неизвестном на тот момент в Америке британском драматурге Гарольде Пинтере[4] – и все это до 30 лет. Чтобы получить работу в академических кругах, я должен был продемонстрировать, что могу это сделать. А потом я остановился на десятилетия. Как ученый я должен был публиковаться или погибнуть. Но что-то внутри меня протестовало, и я заглох на два с половиной десятилетия. Если бы я хотел писать по заданию, я бы стал журналистом или копирайтером в рекламной фирме – обе эти профессии, несомненно, почетны. Но это внутреннее сопротивление было убедительным и, видимо, требовало от меня чего-то большего, чем просто продвижение по службе или рост зарплаты.

Я был профессором гуманитарных наук в частных и государственных университетах, а затем в 1977–1982 годах, стремясь, возможно, проникнуть глубже жизни сознательного ума, решил пройти юнгианское аналитическое обучение в базовом Институте К.Г. Юнга в Цюрихе. Вернувшись, я начал выступать и преподавать в Филадельфии, затем в Уилмингтоне, Оттаве, Атланте, Портленде, Сиэтле, Ванкувере и Монреале, а вскоре и повсюду, чаще всего в юнгианских обществах. Затем неожиданно появился Даймон, протиснулся сквозь стены адаптивного «я» и начал меня преследовать. Из этого получилось еще 16 книг плюс диссертация, защищенная в Цюрихе, которая стала книгой, и она до сих пор не отпускает меня. Часто мне хочется сказать: «Хватит, достаточно!» Но это не проходит.

Итак, я рассматриваю эту книгу как «поздние» эссе, учитывая, что все они были написаны в последнее время и что мне 80 лет и я имею дело как минимум с двумя видами рака. Поскольку рак уничтожил всю женскую половину моего рода, мне следовало бы сказать «итоговые», но я также знаю, что лучше ничего не предсказывать. Боги, видимо, смеются над такой инфляцией и снова отправляют Даймона с его назойливой миссией.

Причина, по которой я обращаюсь к теме, которая, казалось бы, не имеет прямого отношения к жизни читателя, заключается в том, что, возможно, я нашёл что-то, что окажется полезным. Однако, продолжайте в том же духе. Я говорил, что не хотел поддаваться давлению и публиковаться, чтобы доказать свою квалификацию, получить незначительное повышение зарплаты, продвижение по карьерной лестнице и более комфортное рабочее место. И я рад, что удержался. Но, в конце концов, противостоять мятежным требованиям внутреннего Даймона я не смог.

В первой половине жизни мы призваны построить эго, достаточно сильное, чтобы войти в мир, иметь с ним дело, соответствовать его требованиям и создать в нем жизненное пространство для себя. Это, видимо, все, чего требует взросление, и все, чего ожидает жизнь. Но если нам посчастливилось прожить дольше этого срока, мы часто обнаруживаем, что бескрайнее море внутри нас начинает подмывать наши берега другими настойчивыми требованиями. Хотя я не подчинился академической среде, в конце концов я не смог не подчиниться Даймону. На самом деле, я думаю, смысл всей второй половины жизни (вторая половина используется скорее метафорически, чем хронологически) заключается в том, чтобы найти или подчиниться чему-то большему, чем потребности нашего эго, чему-то большему, чем наши комплексы с их настойчивой болтовней.

Если первая половина жизни – это «что мир хочет от меня и как мне удовлетворить его требования», то вторая половина – это «что хочет войти в мир через меня?». Я считаю, что мне выпала честь узнать ответ на этот вопрос, который я решал разными способами на протяжении последних десятилетий. Я также верю, что все мы плаваем в тайне, и эта тайна – то, что некоторые называют голосом Бога, некоторые Даймоном, некоторые «судьбой», – ищет своего выражения через нас. Мы – скромные проводники. Неважно, хотим ли мы этого, – нас настигает. И чем больше мы подчиняемся, тем богаче становится наша жизнь, потому что мы наполняемся некой энергией и переживаем нашу жизнь как осмысленную, какой бы конфликтной и травматичной она ни была. Опыт непреходящего смысла обретается не в сфере удовольствия, достатка или достижений, как мы когда-то считали, а в отдаче себя чему-то развивающему, искупительному и расширяющему, чему-то проходящему через нас, чему-то желающему воплощения через нас.

Подчинение чему-то большему, чем наше эгоистическое мировоззрение, не кажется большинству людей привлекательным. Эго, как правило, новорожденный тиран и, хотя и заблуждается, считает, что его знаний достаточно, что оно за все ответит и сделает правильный выбор. И честный анализ нашей истории, и частое переживание мятежной психопатологии как выражения бунта внутри нас говорят об обратном. Но эго продолжает свое обесценивающее шествие. Таким образом, я пришел к согласию с теми религиозными мыслителями и мистиками, которые на протяжении многих тысячелетий утверждали, что если мы не подчинимся чему-то большему, то непреднамеренно подчинимся чему-то меньшему и тем самым окажемся недостойными войти в историю.

Как я уже упоминал, во время написания этой книги я прохожу курс лечения от двух видов рака, а также пытаюсь уберечься от пандемии. Я описываю свое отношение к этим нежелательным ограничениям как «воинствующее подчинение». Хотя прогноз хороший, впереди долгий путь подчинения лечению, как и у многих других. Давно смирившись с тем, что я смертен, и приняв тот факт, что теперь мне придется быть в плену медицинского режима, я планирую оставаться активным и развиваться настолько, насколько это возможно в данных обстоятельствах. Я хочу продолжать жить полной жизнью по многим причинам – чтобы быть рядом с моей Джилл и другими людьми, которым я могу понадобиться, и чтобы продолжать учиться, потому что жизнь становится все интереснее и интереснее. (К тому же любой год, когда мы побеждаем «Даллас», – это год, который стоит прожить.) Но я также готов уйти, зная, что мне посчастливилось прожить интересную и долгую жизнь, что не удается большинству людей. Так на что же жаловаться?

В детстве я считал своих учителей – а я могу назвать их всех до одного, начиная с Эстер Ханн, местного библиотекаря, – своими героями, потому что они познакомили меня с большим миром.

Я видел, как мой отец жертвовал своей жизнью, работая на заводе и разгребая уголь ради нас. Я видел, как моя мать жертвовала своей жизнью, работая секретарем. Оба были благородными людьми, и оба были настолько измучены и подавлены тревогой, настолько стеснены бедностью и отсутствием образования, настолько лишены надежды на что-то большее, что этот пробел заполнили мои учителя и, что-то во мне увидев, дали полезные советы.

Много лет спустя, когда я писал свою книгу о ранах и исцелении мужчин, я нашел своего бывшего футбольного тренера из колледжа и написал ему. Он был еще жив и проживал в Индианаполисе. Он был достаточно любезен, чтобы написать мне ответ карандашом: «Рад тебя слышать, Джимми. Мы помним те дни: тебя сбивают с ног, ты встаешь, застегиваешь шлем и готовишься к следующей игре». Вот и все, но это был урок на всю жизнь. Так почему бы мне не посвятить свою жизнь образованию? И вот уже почти шесть десятилетий я преподаю. Помимо работы в университетах я преодолел более полутора миллионов воздушных миль, выступая с лекциями, чаще всего в юнгианских обществах. (После всех этих взлетов и приземлений, зная физику полета, я все еще не могу поверить, что нечто, весящее сотни тысяч фунтов, из алюминия, авиакеросина и всех этих маленьких пакетиков с арахисом[5], действительно может оторваться от земли и взлететь.) Некоторые лекции, такие как «Перевал в середине пути. Как преодолеть кризис среднего возраста», «Сотворение жизни», были более 60 раз прочитаны для разных аудиторий. Я никогда не уставал повторять одну и ту же тему, потому что аудитория всегда была разной, а благодаря взаимодействию с аудиторией и я становился другим. (Как отмечал Юнг, все отношения – это алхимия, меняющая обе стороны, независимо от того, знают они об этом или нет.)

Для меня как интроверта такие публичные выступления – неестественный поступок, но вскоре я научился напоминать себе, что хорошие люди на этих мероприятиях были там не из-за меня, а потому что жаждали инструментов и идей, которые помогли бы им в жизни. Если я считаю, что аналитическая психология Юнга была для меня полезной, почему бы мне не поделиться этим с другими, как это сделали для меня мои учителя? В общем, я благодарен всем им за то, что они были рядом со мной в этот сложный период жизни. А еще я благодарен судьбе за возможность жить в то время, когда у детей, находящихся в трудных обстоятельствах, есть будущее.

Среди моих клиентов старше 65 лет большинство видят сны, в которых пересматривают свою жизнь, пытаясь, возможно, разглядеть нити преемственности, старые раны – как их понимали тогда и как понимают сейчас. Что те события, люди, исторические случайности заставили человека сделать или чему помешали? И что еще предстоит сделать – не только для завершения дел, но и для дальнейшего развития?

Благодаря автономным и неумолимым движениям психики нас постоянно затягивает в разворачивающееся будущее. Наше эго, обычно находящееся под влиянием того или иного комплекса, как правило, шагает по улице задом наперед и постоянно испытывает шок, когда попадает в какую-нибудь яму. Человеческая психика большую часть времени ужасно консервативна. Она стремится сохранить прежний статус-кво как можно дольше, даже если мир вокруг изменился. Это глупо, но мы все так поступаем. Я написал одному клиенту, застывшему от страха: «Ничего не изменится, пока вы не решите, что страх – это плохой ориентир для управления кораблем. Все, с чем вам придется столкнуться, никогда не будет таким ужасным, как жизнь беглеца. То, с чем вам придется столкнуться, возможно, испугает ребенка, но взрослого только побеспокоит». Вспомним, что Сэтчел Пейдж сказал: «Никогда не беспокойся, пока неприятности не беспокоят тебя», но взрослый рано или поздно должен взять на себя ответственность, иначе у ребенка никогда не будет рядом такого человека, как взрослый, чтобы его защитить. Как сказал конгрессмен Джон Льюис, найдите «хорошую проблему» и примите участие в ее решении. А грек Зорба добавил: «Иногда нужно подтянуть ремень и отправиться на поиски неприятностей».

Итак, хотя наша самая конструктивная жизненная позиция – это движение вперед и вверх, парадокс заключается в том, что такое развитие может также заставить сдаться – сдаться не только перед старением, проблемами со здоровьем и превратностями внешнего мира, но и перед переменой мест. Недавно подруге и коллеге приснилось, что она плывет на лодке в открытом море, а из глубины появляется огромная рыба, и она обнаруживает себя на белухе, которая несет ее и ее лодку: «Когда он движется подо мной, я плыву вместе с ним по инерции, зная что это кит, а не я управляю лодкой. Это чудесное плавание, и я улыбаюсь, когда кит уплывает».

Разве мы все не хотим подробнее узнать о тех больших формах, которые проносятся под поверхностью нашей жизни? Разве мы не хотим испытать всю радость и ужас этого путешествия? Разве мы не хотим узнать, что несет нас по этому пути, который мы называем жизнью?

Так что читатель может понять, да и я тоже, почему нормальная жизнь и футбольные матчи пока что остаются за кадром.

Джеймс Холлис, Вашингтон, округ Колумбия, 2020

Глава первая. Архетипические присутствия: Большие формы, скрывающиеся под поверхностью нашей жизни

…но свет поет вечно

бледными всполохами над болотами

где сухая соленая трава

шепчет о смене приливов.

Строки Эзры Паунда напоминают о парадоксе: мы, мимолетные существа, в мимолетные мгновения становимся пылинками в океанах темного космоса, но в то же время воплощаем нечто непреходящее. Какой свет поет о вечном, что остается от соленого следа приливной волны? Давайте подумаем, как архетипические энергии проходят через наш биологический вид и из бурлящего хаоса атомов создают мир, который мы можем познать, и дают нам нечто неподвластное времени среди наших коротких и беспокойных переходов.

В своих мемуарах «Воспоминания, сновидения, размышления» Карл Юнг размышляет о своей жизни в форме рассказов. Он отмечает, что это не пересказ событий его жизни – это было бы просто биографией, – а описание психологических и духовных вех на его долгом пути самопознания. Аналогично, а некоторым моим клиентам уже за 65, мы отмечали, что многие из их снов – это как бы обзор их жизни. Возможно, психика продолжает сортировать накопленные обломки нашей истории и расспрашивает: «Что это было? Какова причина или смысл этого? Что стояло у железнодорожной стрелки жизни и направило поезд последствий по этой ветке, а не по другой? К чему было все это путешествие?» Если это правда, что психика клиента не просто хранит воспоминания, то возможно ли, что разум, который создает и жаждет смысла, все еще пытается найти ответы на вопросы, дающие нам возможность взглянуть на жизнь шире, чем мы видим ее в повседневных заботах и проблемах? Даже когда жизнь показывает нам лишь осколки, всполохи, отблески, разве мы не хотим увидеть картину в целом?

Когда мы подойдем к своему концу, то, если в этот момент будем в сознании, не зададимся ли вопросом, ради чего мы путешествовали? Будем ли упорствовать в своих ошибках, в непройденных путях, ранах? Или же сохраним любопытство, прослеживая, что происходило внутри нас все это время? Скорбя о неизбежной потере этого мира, вспомним слова Райнера Марии Рильке, обращенные к молодому поэту:

«И Вы, дорогой господин Каппус, не должны бояться, если на Вашем пути встает печаль, такая большая, какой Вы еще никогда не видали; если тревога, как свет или тень облака, набегает на Ваши руки и на все Ваши дела. Вы должны помнить, что в Вас что-то происходит, что жизнь не забыла Вас, что Вы в ее руке и она Вас не покинет. Почему же Вы хотите исключить любую тревогу, любое горе, любую грусть из Вашей жизни, если Вы не знаете, как они все изменяют Вас? Почему Вы хотите мучить себя вопросом, откуда все это взялось и чем это кончится? Вы же знаете, что Вы на распутье, и Вы ничего так не желаете, как стать иным»[7].

Или же в минуту цинизма мы сочтем этот вихрь и чудо жизни странным, бредовым вымыслом, короткой ролью в более масштабной драме, чем мы можем себе представить, и, возможно, решим, что наша роль была самой тривиальной? Были ли мы реальны? Были ли мы здесь на самом деле? Были ли мы чем-то большим, чем вымышленный персонаж? Дануша Ламерис задается этим вопросом в своем одноименном стихотворении о вымышленных персонажах и различных выдумках, которым мы, возможно, служим:

Вымышленные персонажи

Поэтому, когда Юнг продиктовал следующий абзац в своих «Воспоминаниях, сновидениях, размышлениях», я обратил внимание на нечто особенное в его предположении о множестве интрапсихических персонажей в большой архетипической драме. Мы думаем, что создали то, что происходит с нами, но не является ли это заблуждением эго-сознания, которое гордится своим суверенитетом, своей самобытностью, своей автономией? И не подобно ли такое отношение истории с блохой, которая сидит в гриве льва и воображает, что все остальные звери боятся ее величия?

Человеческое эго – это щепка, плывущая по радужному океану. Его так легко захлестнуть окружающими волнами, но оно приписывает себе привилегированное положение, воображает себя властелином в мире низших существ и принимает важные решения, имеющие большие последствия. Но как часто оно действительно руководит собой? Бывает ли человеческое эго действительно свободным от других влияний; не находится ли оно часто в плену диссоциативных сгустков энергии, известных как комплексы, и не является ли оно невольным слугой их архетипов? Не переносится ли оно большими архетипическими ветрами по переворачивающимся страницам разорванного времени?

Хотя эго-сознание, которое мы все так высоко ценим, служит конкретной цели, а именно – принимает решения, помогающие нам ориентироваться в опасностях и обещаниях повседневной жизни, оно также подвержено силам, о которых не может знать. В конце концов, общая проблематика бессознательного заключается в том, что оно бессознательно. Так что сортировка и отсев влияний, выбор, результат и все их последствия, которые я наблюдаю у своих пожилых пациентов, – это то, как сама психика информирует, возможно, учит, возможно, корректирует краткое правление эго в качестве самозваного суверена.

Но давайте сначала прочтем Юнга:

«Филемон и другие образы фантазий помогли мне осознать, что они, возникнув в моей психике, созданы тем не менее не мной, а появились сами по себе и живут своей собственной жизнью. Филемон представлял некую силу, не тождественную мне. Я вел с ним воображаемые беседы. Мой фантом говорил о вещах, которые мне никогда не пришли бы в голову. Я понимал, что это произносит он, а не я. Он объяснил, что мне не следует относиться к своим мыслям так, будто они порождены мной. „Мысли, – утверждал он, – живут своей жизнью, как звери в лесу, птицы в небе или люди в некой комнате. Увидев таких людей, ты же не заявляешь, что создал их или что отвечаешь за их поступки“. Именно Филемон научил меня относиться к своей психике объективно, как к некой реальности.

Беседы с Филемоном сделали для меня очевидным различие между мной и объектом моей мысли. А поскольку он являлся именно таким объектом и спорил со мной, я понял, что есть во мне нечто, объясняющее вещи, для меня неожиданные, которые я не готов принять»[9].

Давайте немного разберем этот абзац. Столкнувшись, как и многие из нас, с внутренним бунтом в середине жизни, Юнг решил не глотать обезболивающие таблетки и не искать гуру, в лице которого он мог бы найти авторитет, способный предложить ему ясность и направление. Вместо этого он решил посмотреть внутрь себя, обратить внимание на мысли, чувства, образы, которые наводняли его изнутри, и записать их или нарисовать. Стремясь распознать и понять эти внезапные всплески эмоций, он не только признавал их право на существование, но и наделял их достаточной осознанностью, чтобы они могли помочь ему осознать причины их появления. Возможно, его, как и всех нас, признать автономию бессознательного, инакость Другого, заставило появление депрессии, тревожного сна или разрушение психологических рамок. «Называя» Другого, он оказывал ему уважение и в то же время объективировал его настолько, что это позволяло вести с ним диалог. Только диалог – то, что он называл на швейцарском немецком языке[10] Auseinandersetzung, противопоставляющий сознательную жизнь эго «сознанию» Другого, которое до сих пор было бессознательным, – расширяет его.

Соответственно, Филемон – это имя, которое он дал или которое представилось ему для сверхъестественного олицетворения древней мудрости, которое, казалось, направляло бурю эмоциональных образов, наполнивших его. Как сообщается, Филемон и другие «говорят» ему, что он не выдумал их, но что они существуют в некотором роде как объективно «другие», поскольку противостоят эго в его ограниченности. Признавая автономию другого, Юнг начинает осознавать объективную реальность психического. Под психическим я подразумеваю те внутренние силы, которые противостоят нашей чувствительности каким-то автономным и ощущаемым способом. Когда, например, мы попадаем в сложную ситуацию, наше ощущение себя и мира меняется, мы на мгновение становимся «одержимы» соматическими проявлениями в нашем теле, нами движут будоражащие аффекты, и часто мы невольно служим рефлексивным воплощением той программы раскола, которую породила история. В такие моменты мы субъективно воспринимаем другого как объективного другого. В худшем случае это материал для психоза, когда человек общается с демонами, даймонами и божествами, которые приводят в смятение хрупкое состояние эго; но в то же время Юнг придерживался своей сознательной позиции и никогда не забывал о своей опоре в этом мире, о чем свидетельствуют его обширная научная деятельность, его практика и его социальная жизнь. Хотя он писал, что Филемон «не я», он переживал Филемона как того другого, который противостоял ему, но он никогда не терял связи с Я, которое оставалось в этом мире.

Этот другой напомнил ему, что если он видит животных в лесу или людей в комнате, то не он их создал, а они пришли к нему как Другие. И когда этот другой становится частью нас, мы призваны принять его бытие, его свидетельство. Таким образом, мы растем из всех наших отношений с другими, не забывая о том, что мы отделены от наших друзей или партнеров.

Поскольку этот Другой – другой, он не обязательно является другом, обеспечивая эго комфорт или предсказуемость. Призыв этого Другого часто пугает, даже ранит мир эго, например, когда нас призывают расти или пожертвовать чем-то дорогим нашему сердцу. Но, предположительно, этот Другой несет в себе императив и программы природы или божественности, а значит, так или иначе будет исполнен. Если мы попытаемся избежать этого призыва, он выплеснется в мир через проекции или бессознательное поведение или подкрадется к нам через болезнь или навязчивые сны.

Поэтому, когда нами овладевает этот Другой, мы рискуем отключиться от реальности имманентного мира. При устойчивом отключении это называется «психозом». Но в мире, где эго удерживает свои позиции и может записывать, вести диалог с этим Другим, учиться у него, целое расширяется и становится менее разделенным и противоречивым. Как пишет Юнг: