Слепая зона

© Татьяна Холодцова, 2026

ISBN 978-5-0071-0458-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Татьяна Холодцова

Кондитер-декоратор, мастер международного класса. Участник и победитель множества международных конкурсов. Почетный представитель, топ-мастер, преподаватель и главный судья международной корпорации «Cake Artist World».

Я не писатель в высоком смысле этого слова. Я — записыватель. Ко мне приходят истории и терпеливо ждут, чтобы их рассказали. Я лишь бережно переношу их на бумагу — искренние, смешные, ранящие до слез…

Они повсюду: в разговоре по душам на кухне, в тихом смехе, в невысказанной обиде, в мимолетном взгляде, случайной фразе. Мое дело — подслушать мир и пересказать его вам, пропустив через призму своего опыта, интуиции матери троих взрослых сыновей, бессонных ночей и безграничной веры в человека.

Мои герои — это знакомые незнакомцы. Узнаваемые судьбы, собранные по крупицам. Я лишь помогаю им обрести голос и дарю тот финал, на который у них когда-то, быть может, не хватило смелости или который им так и не подарила жизнь. Мои изданные книги — это не просто сборники текстов, это сериал о жизни, который можно носить в кармане. Это пропуск в мир, где у каждого из нас есть шанс быть услышанным.

Глава 1

Иногда мост в будущее можно построить,

лишь создав кирпичи из обломков прошлого.

Снег упал ночью, укрыв грязь, опавшие листья и пожухлую траву…

Он выпал в октябре — слишком рано для Петербурга. Город не успел подготовиться: трава кое-где оставалась зеленой, последние осенние цветы еще пытались добавить городу красок, на ветках ещё болтались последние, пожухлые листья. А потом пришла ночь, и всё это — грязь, цветы, опавшую листву, пожухлую траву — сковало внезапным льдом и накрыло белым, плотным, чистым и равнодушным снегом. Словно кто-то решил, что осени больше нет, а зима пришла окончательно и бесповоротно.

— Только не сейчас! Нет!!! Пожалуйста!!!

Колеса беспомощно буксовали, разбрасывая грязную снежную кашу, но не цеплялись за асфальт. Машина, обычно послушная, ревела двигателем, оставаясь на месте. Аля выскочила наружу, острая ледяная крупа тут же принялась кусать и царапать, обжигая лицо, забираясь за воротник.

Женщина со злостью пнула резину:

— Дьявол! Мне надо! Срочно! — резкая боль в ноге. Брызнули слезы. Руки тряслись. Аля дышала на замерзшие пальцы, уже больше похожие на скрюченные куриные лапы. Этими лапами она отчаянно пыталась откопать проклятые колеса. Прошло всего полчаса. Казалось — вечность.

Собираясь на работу, она уже допивала чай, когда раздался звонок: «Ваш сын в реанимации… Состояние тяжелое». Аля стояла, тупо уставившись в стену. На обоях по зеленой веточке ползла красная божья коровка… «Зачем я купила такие дурацкие обои?» Она пришла в себя, когда поняла, что пытается засунуть в сапоги ноги в тапочках.

Аля всё рыла и рыла мокрый снег. Тошнота судорогой сводила желудок, уши закладывало, руки тяжелели… Ее вырвало, тело обмякло. Она стояла на коленях, тяжело дыша, опираясь руками на снег. Локти дрожали. «Я не смогу… не смогу…». Аля вытерла рот рукавом. Нет! Она будет копать этот чертов снег, пока проклятая колымага не тронется с места! И она рыла…

— Вам помочь?

Аля резко обернулась. Мужчина. Расстегнутое пальто. Безупречный пиджак. Темный галстук. В уголке чуть поджатых губ дымится сигарета. Ее дымок странным образом пахнет не табаком, а чем-то древесным. За широкой мужской спиной сыто ворчит мощным двигателем огромный черный внедорожник. Какой-то нелепо-глянцево-чистый.

— Да, ради бога! Мне в больницу, к сыну… — хрипло выдохнула Аля.

— К сыну? — Мужчина приподнял брови и кивнул. Медленно, глубоко затянулся и щелчком, отработанным и точным, отправил только начатую сигарету в сугроб. Он открыл багажник своего автомобиля, достал трос. Как же медленно он двигался! Ей хотелось поторопить его, оттолкнуть, отобрать трос и быстро сделать всё самой. «Быстрее же, ну быстрее!» Но она ждала, прижав к груди красные руки. Мужчина молча кивнул в сторону ее машины — Аля бросилась за руль.

Мощный внедорожник, чуть напрягшись дернул трос, и ее старенький, в соляных разводах «Форд» выпрыгнул из снежно-ледяной жижи.

— Спасибо! Спасибо! — Аля выскочила из машины и, плача, хватала его за руку, трясла ее в благодарности. — Что бы я без вас… вы меня спасли… Спасибо!

Спаситель мягко, но настойчиво высвободил руку. От женщины пахло снегом, машинным выхлопом и рвотой. Тяжелый взгляд на миг задержался на ее лице, полном отчаяния и благодарности.

— Не за что… — безлико произнес он, развернулся и направился к открытому багажнику своего авто, на ходу сворачивая трос.

Аля прыгнула в машину, и та, взвизгнув колесами, сорвалась с места.

Она летела по городу, «собирая» все камеры, нарушая правила. Плевать на штрафы! Скорее! Скорее! Что случилось? Что произошло?

Убрав трос в багажник, Дмитрий, так звали Алиного спасителя, сел в машину, прикурил новую сигарету, закрыл глаза и откинул голову. Там, где затылок касался мягкого подголовника, разливалась тупая, ноющая тяжесть и уже поползла к вискам, где стучала острая, звенящая боль. Скоро они сольются, и станет невыносимо. Тошнота накатывала волнами. Дима открыл окно — в лицо ударил снег, стало чуть легче. Во рту сушило от сигарет и похмелья. Он сидел, закрыв глаза, подставив лицо снегу, дожидаясь, пока приступы тошноты немного утихнут. Сейчас ему хотелось одного: оказаться дома… в горячем душе, потом глотнуть холодной минералки, упасть на постель и… пошло всё к черту! Дима с трудом разлепил тяжелые веки, свет раздражал… «Дьявол, сегодня обязательно надо быть в офисе». Он тяжело вздохнул, быстро и сильно потер ладонями лицо, глотнул из термоса кофе. Поморщился: «Надо было взять минералку…»

Он ехал не спеша. Мурлыкала музыка, уютно пахло дорогой кожей салона, сигаретами и кофе. Но сквозь эти упорядоченные, привычные ароматы пробивались другие запахи… призрачные, мерзкие — вчерашнего неважного виски, плохого коньяка и чьих-то приторных духов…

Ноющая тяжесть уже подползала к остро пульсирующим вискам — кольцо замкнулось. Боль вспучилась, лопнула и залила голову, лишив возможности думать. В горле першило. Настроение было дерьмовым. Во рту, даже сквозь кофейную горечь, пробивался отвратительно-навязчивый привкус жирной дешевой губной помады.

Зачем он вчера сорвался? Что было — помнил смутно. Вчерашний вечер расплывался в памяти мутными пятнами. Отдельными, рваными кадрами. Бар. Виски. Стук бокалов. Коньяк. Какая-то девица, обещавшая подождать его у туалета. «Рубашку дорогую помадой испачкала — дура…» Смутные обрывки: вышел на улицу без куртки. Холодно. Пытался закурить. Зачем-то пристал к какому-то парню. Вспышка гнева. Чужая кровь на костяшках пальцев. Боль на скуле. Темное пятно на снегу — кто-то упал… Он развернулся и пошел прочь… Где это было — память молчала.

Мысли вернулись к незнакомке, которая сейчас неслась по городу к своему чьему-то сыну. К сыну… Дима с силой сжал руль. Кожаный чехол мягко скрипнул. Ссадина на костяшках правой руки треснула, выпустив наружу алую капельку. Он машинально поднес руку к губам и слизнул солоноватую кровь.

Глава 2

Пахло смертью.

Не той, что воняет разложением, а той, что стерильна и бездушно нетороплива. Она витала в воздухе, замешанном на озоне и хлорке, пропитывала стены, впитывалась в кожу. В этом небольшом пространстве между внешним миром и коридором больницы, время останавливалось. Зона ожидания. Зона безвременья.

Смерть здесь терпелива. Она постепенно приучает к себе, дает почувствовать себя, рассмотреть, примерить. Она может дожидаться момента, когда о ней будут умолять и тогда она войдет важно, снисходительно, наслаждаясь моментом триумфа. А может — скользнуть змеей и воровато забрать того, кого, казалось, готова была отпустить.

За окнами кружил снежок. Толстые бестолковые снегири перепархивали с ветки на ветку. Огромный мир обыденно жил. Ему не было дела до того, что происходит здесь, в этой ярко освещенной комнате.

Дверь с надписью «Реанимация» мягко отворилась. Аля вошла в глухой, липкий кокон ужаса. Тихий гул аппаратов, ровное шипение кислорода, прерывистый писк мониторов. Здесь не пахло вареной капустой, как в больничных коридорах. Еда — это про жизнь. Здесь пахло лекарствами и больными телами. И от этих тихих звуков и безжизненных запахов острый ужас тонкой иглой входил под ребра, заставляя сердце сжиматься.

На подгибающихся ногах Аля подошла к кровати. Ей разрешили только пять минут.

Вот он — ее мальчик. Еще вчера спорил, смеялся, хрустел сушками с маком… сейчас лежит неподвижный, восковый, чуждый. Лицо — белая маска, с будто нарисованными черным фломастером синяками. Тело — манекен, опутанный проводами и трубками, уходящими в мерцающие коробки.

Зеленые змейки на мониторах прыгали резво и насмешливо, словно дразня: «Смотри, он еще тут, твой сын. Пока тут. Пока тут. Пока тут…»

— Даня… — имя выдохнулось сиплым шепотом, таким тихим, что его поглотил гул аппарата ИВЛ, дышавшего за него. Вдох-выдох. Вдох-выдох. «Пока тут, пока тут»…

«Странно, как это происходит? Это Даня двигает насос или насос надувает Данины легкие?»

Время и пространство вокруг странным образом изменились. Время сделалось медленным, густым. Оно потекло мимо, лаская горящие щеки, как прохладный поток в жаркий день. И вдруг… Два сверкающих ангела медленно влетели в палату. «Какие большие крылья. Им же неудобно, здесь так тесно… К кому они? Как?! Нет! За ним? Не отдам! Еще не время! Ему еще не время!» — хотела крикнуть мать, защищая сына, но из горла вырывались лишь отдельные звуки. Ангел ласково коснулся ее руки.

— Не волнуйтесь, мы только капельницу поменяем, — тихий голос грохнул раскатом, вернув в реальность. Сверкающие крылья осыпались мерцающей пылью, обнажив белые медицинские халаты.

«Не ангелы… медсестры. Хотя сейчас для Даньки они именно ангелы…» — со странным спокойствием подумала Аля.

Она смотрела на сына и видела не взрослого Даню, оплетенного паутиной трубок и проводов, а трехлетнего мальчонку, в пижамке с медвежатами, крошечного и такого одинокого на огромной кровати. Аля недоуменно посмотрела на стоящего рядом врача: «Неужели он не видит?» — снова перевела взгляд на сына. «Нет, не малыш — взрослый». Рука поверх одеяла — бледная, тонкая, почти девичья. На пальцах, пару дней назад летавших по клавиатуре, — датчики. На костяшках — ссадины. Защищался…

Ком в горле, такой огромный, казалось, он разорвет ее изнутри. Она сглотнула. Слюна царапнула горло словно битое стекло.

Врач всё что-то говорил, говорил… «Черепно-мозговая… ушиб спинного… отек… осторожные прогнозы… искусственная кома — не лечение, это способ дать мозгу отдых, пока мы боремся…» Его слова — просто звуки. Они пересыпались, как сухие камешки, собираясь в кучки фраз и снова распадаясь на отдельные камешки-слова. В них не было смысла. Они никак не вязались с Данькой. Он же еще вчера дразнил ее, притворившись, что съел пирожное, которое она приберегла себе к вечернему чаю… а сейчас — «мы боремся»…

Аля смотрела на губы врача. Они двигались слишком быстро, слишком деловито. Ей захотелось попросить его замолчать. Спросить, не больно ли ему самому от этих слов. Наверное, нет. У него очень спокойные, очень живые глаза серьезного человека, который привык говорить болезненные слова каждый день.

Врач снял очки, потер двумя пальцами глаза, посмотрел на Алю и поняв, что не дождется вменяемых вопросов, взял ее за локоть:

— Чуть позже подойдите к посту медсестры, я вам еще раз всё объясню… — затем развернулся и вышел. Дверь закрылась с едва слышным щелчком, отсекая внешний мир.

Они остались одни. Как всегда. Только раньше их мир был полон света, смеха и мечтаний, сейчас — гул аппаратов, тишина и осторожные прогнозы.

Аля наклонилась. Медленно, осторожно. Ее губы коснулись виска сына — такого теплого, такого живого, такого родного.

— У нас всё еще будет, — прошептала она. — Ты только вернись.

Она выпрямилась, постояла секунду, глядя на закрытые глаза своего мальчика. «Кто это сделал? Кто эта тварь?». Она аккуратно отвела прядь волос с его лба и пошла к двери. В коридоре Аля прислонилась к стене. Ноги держали. Странно. Она думала, упадет, но ноги держали. Потому что сейчас так надо.

Глава 3

Снег валил стеной. Аля, сгибаясь под тяжестью двух пакетов, брела домой, не видя ничего, кроме крошечного кусочка заснеженного асфальта, на который надо поставить ногу. Шаг-другой, шаг-другой… Надо просто идти, идти вперед… шаг-другой, шаг-другой.

Из парадной выскочила девочка лет пяти в розовом пуховичке, громко визжа от восторга, поймала ртом снежинку. Аля обернулась. Внутри что-то стукнуло, коротко и болезненно, глаза защипало. Озорной детский смех сейчас звучал дико. Она не улыбнулась, как обычно, видя забавы малышей, просто опустила голову и побрела дальше.

В ушах стоял монотонный гул из разных звуков и слов: тревожных врачей — «искусственная кома», «стабилизируем», «ждем» и равнодушных полицейских — «будем искать».

— Сынок, держись! Держись, милый, борись! — прошептала Аля еле слышно, бредя по заснеженному тротуару.

В шуршащих пакетах болталось то, что полагается покупать в ситуациях, когда есть надо, а не хочется: йогурты, колбаса, бананы, хлеб. Какая разница, что есть… Еда-функция, еда-топливо для поддержания жизни в ожидании чуда.

Аля представляла, как сейчас, проскользнув в спасительное тепло парадной, поднимется на пятый этаж, откроет дверь. Собака, конечно же, бросится ее встречать… Но у хозяйки сейчас нет сил на радость, нет сил на эмоции. «Прости, любимый зверек, не сейчас… не сегодня». Она сядет на диван в пустой темной комнате и будет молча смотреть на темный экран телефона, будто ожидая от него ответа на все свои вопросы.

У нее много неотвеченных сообщений и пропущенных звонков. Позже она обязательно всем ответит и перезвонит… а сейчас, не раздеваясь, свернется калачиком на диване и провалится в тяжелый тревожный сон. Врачи сказали ждать, не приходить, больше не пустят… «Ждите, сейчас нужно время. Организм молодой, сильный, должен справиться!»

Вдруг сквозь метель и гул собственных мыслей она услышала голос. Низкий. Спокойный. Узнаваемый:

— Как ваш сын?

Аля обернулась. Рядом с тротуаром плавно, как корабль в тумане, замер черный внедорожник. Наглые снежинки залетали в открытое окно и мгновенно таяли в тепле салона. На нее смотрел мужчина из сегодняшнего утра. В свете приборов его лицо казалось резким, скульптурным. В глазах не было праздного любопытства — лишь сосредоточенное, тяжелое внимание.

Слова застряли у Али в горле. Вежливая, стандартная фраза «Спасибо, врачи борются» показалась такой же фальшивой и ненужной, как эти бананы в пакете. Захотелось взять всю свою боль, всю непосильную тяжесть, словно мокрый тяжелый мешок, и сбросить на эти широкие плечи. Пусть подержит, хоть пять минут, чтобы она могла вздохнуть глубоко, полной грудью… Хоть пять минут…

— В коме, — выдохнула она, и голос предательски дрогнул. — Искусственная кома. Никто не знает… что случилось, в полиции разводят руками.

Его пальцы, лежавшие на руле, слегка сжались. Мельчайшее движение, но она его поймала.

— Мне очень жаль, — произнес мужчина тихо.

Его взгляд скользнул по ее заснеженным волосам, по красным от холода и тяжести рукам, сжимающим ручки пакетов.

— Садитесь, я вас подвезу до парадной. — в его интонации не было навязчивости, лишь практическая озабоченность. — Похоже, мы соседи. Вон мой дом. — Он показал глазами на светящуюся высотку.

Аля машинально кивнула. Мысли путались, силы были на исходе. Сейчас она принимала помощь не задумываясь, впитывала ее, как сухая земля долгожданный ливень.

В машине было тепло. Тепло, обволакивающее, почти одуряющее, после колкого ледяного ветра снаружи. Уютно, пахло кожей и каким-то очень мужским брутальным парфюмом — густым, древесным.

— Меня зовут Дмитрий, — сказал он, плавно трогаясь с места, не посмотрев на пассажирку.

— Аля, — ответила та, глядя в окно на проплывающие мимо размытые огни.

— Аля, — повторил он, словно примеряя имя. — Вы сказали, никто не знает, что произошло?

Аля закрыла глаза. Столько всего произошло с того момента, как она услышала в телефонной трубке спокойный голос врача. Столько изменилось и сломалось в ее жизни, что никак не верилось в то, что этот сумасшедший день еще не закончился… Столько людей, которых не должно было случиться в ее жизни. Вот этот мужик, например… Зачем он? Утром вытянул машину… Ладно, хорошо… А сейчас он зачем?..

Машина прыгнула на ледяной колдобине, Аля вздрогнула. Оказывается, она задремала, точнее не задремала, а просто провалилась куда-то в пустоту. Вынырнув из пустоты, она тут же вспомнила вопрос мужика. «Как его? Дмитрий… Да, Дмитрий…», вспомнила и то, что из больницы она поехала в полицию, где два часа просидела в кабинете следователя. В кабинете, где сидели двое следователей, молодой сонный с прыщавым подбородком и суточной щетиной да второй, постарше, вечно роняющий бумаги, пахло застарелым мужским потом, бумагами и колбасой. Усталые, равнодушные лица. Больше суток на ногах… У них — план, а тут очередной пьяный мальчишка. Это их спокойное рассуждение, сквозь сигаретный дым и звяканье ложки в кружке дешевого растворимого кофе: «Камеры смотрят в сторону, свидетелей не найдено… да и, поймите, молодой человек, был в состоянии алкогольного опьянения, возможно, сам к кому-то пристал… часто выпивал-то?». «Нет! Нет! Не мог он ни к кому пристать, да и выпил немного, отмечал свой первый самостоятельный проект. Завтра с друзьями хотел собраться…» Переглянулись, смотрят хмуро — не верят…

— Нет, — она разглядывала свои пальцы, — Ничего. Он просто… лежал в снегу. Ударился головой и спиной о ствол упавшего дерева. Врачи говорят, очень неудачно ударился, — ее голос споткнулся.

Боковым зрением Дима заметил — что-то блеснуло. Слеза, одинокая, крупная, капнула ей на руку.

Тишину салона нарушали лишь мягкий гул двигателя и свист метели за стеклом.

— Это невыносимо, — не ожидая от себя такой откровенности, выпалила Аля. — Не знать. Не понимать, кому сказать «спасибо» … тому, кто его нашел, и… и не знать, кого винить… — она не договорила, закрыв лицо руками.

Дима снова сжал руль.

— Я могу помочь, — прозвучало тихо, но четко. — У меня есть… связи. Неофициальные. Дайте мне номер телефона. Если я что-то узнаю, я позвоню. И вот… возьмите… звоните в любое время. — он достал из внутреннего кармана пиджака не стандартную визитку с логотипом фирмы, а плотный матовый картон личной карточки. Черный прямоугольник с белыми буквами. В его пальцах он выглядел как пропуск в другую жизнь, где были связи, где могло существовать спасение.

В его предложении не было бравады или снисходительного великодушия. Была та же спокойная уверенность, с которой он выдернул ее машину из снежного плена. Это предложение стало соломинкой, за которую Аля готова была ухватиться.

— Запишите свой номер.

— Да, — быстро согласилась она, роясь в сумке в поисках ручки. — Да, сейчас, минутку… Остановите у первой парадной, пожалуйста…

Он кинул не нее быстрый взгляд и протянул свой телефон.

— Сюда запишите…

Аля взяла телефон. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Его — крупные, теплые, с аккуратными ногтями. Ее — тонкие, красные, всё еще дрожащие.

Машина мягко остановилась около нужной парадной.

— Аля, в какой больнице лежит ваш сын?

— В сороковой, в Сестрорецке. Поляков Даниил.

— Угу, — Дима кивнул, — я вас понял.

Аля вышла из машины.

— Спасибо вам. И за утро… и за сейчас.

Он лишь кивнул. Взгляд снова застрял на ее лице — усталом, бледном, с синяками под глазами. В нем было что-то неуловимое, что заставило забыть о банальных фразах, вроде: «держитесь», «всё будет хорошо».

— Я позвоню.

Аля захлопнула тяжелую дверь. Внедорожник медленно растворялся в снежной суетливой мгле, она стояла и смотрела, как исчезают в белой пелене красные огоньки черной машины.

Дима ехал аккуратно, пробираясь по заснеженным закоулкам заставленных машинами дворов. Высадив Алю, он шумно выдохнул, откинув голову на подголовник. Перед ним стояло лицо Али — искаженное болью, погасшее… Лицо, с которого стерли интерес к жизни. Он даже не смог бы ответить сейчас, была ли эта женщина привлекательна. Пожалуй нет… Хотя, такое выключенное из жизни лицо невозможно оценить… Следом за размышлениями об Але замелькали обрывки вчерашнего вечера: снег, удар, темное пятно в снегу… Дима дернул головой, будто пытаясь вытряхнуть воспоминания вместе с сомнениями: «Нет, не может быть… не может быть такого совпадения» — в виске кольнуло не больно, но мерзко. Он резко провел рукой по лицу. На секунду ему снова запахло вчерашним коньяком и чужими духами. Гадкое воспоминание въелось глубоко и оставило липкий, токсичный осадок.

Мозг сверлила мысль: «Что я делаю? Что, черт возьми, я делаю?» «Помогаешь, придурок, — рявкнул внутренний голос, пропитанный похмельной горечью. — Ищешь оправдание. Строишь из себя спасителя. Твоя вчерашняя драка — совпадение. Ты хочешь помочь ей, просто потому что очевидно — больше некому, а ты уже ввязался». Дима сглотнул. Неожиданное осознание приплелось последним: «В ее глазах ты сейчас был опорой. И это чувство — пьянее любого коньяка. Правда, дружок? Ты сильный, ты нужен… ты помогаешь не ей… Себе?».

Ответов на вопросы не было. Был только снег за стеклом и странное желание помочь растерянной и раздавленной отчаянием женщине.

Аля, сидела одна в темной тишине пустой комнаты. «Почему я согласилась? Почему доверилась незнакомцу? Первому встречному? — думала она, крутя в пальцах черную визитку. — Потому что отец Дани никогда не интересовался ни мной, ни сыном? Потому что старший брат — простой инженер на другом конце страны? Потому что коллеги, подруги, искренне сочувствуя, могут лишь принести пирог и поплакать вместе? Никто из них не живет в том мире, где вопросы решаются неофициальными запросами. А Дмитрий — живет. На черной карточке не было логотипа. Только имя, фамилия и номер телефона.

Крупная горячая слеза капнула на руку. Аля подняла руку, слеза покатилась по тыльной стороне ладони. Наклоняя ладонь, задумчиво наблюдая, как капелька катается по ее руке, Аля прошептала:

— Одна рожала. Одна растила. Одна теряю…. Данька, не оставляй меня одну.

Телефон тихо звякнул — еще сообщение. Аля положила черную визитку на светящийся экран, усыпанный значками непрочитанных сообщений. Не раздеваясь, она легла на диван, накрылась пледом, который помнил Данино детство…

Свет уличного фонаря, разбившись о занавеску, отбрасывал на лицо Али кружевную тень. Тихо тикали часы, где-то далеко лаяла собака. Аля спала без сновидений, как тогда, двадцать три года назад, обезумев от усталости…

Тогда она была молодой, глупой и безумно влюбленной. Алик не был картинно красив, мужественен или харизматичен. Он был долговяз, по-юношески худощав, носил нелепый костюм, но ей казался принцем. Молодой человек очень быстро смог очаровать юную Алю. Вытягивая гусиную шею из бесформенного пиджака, он философствовал, ощущая себя очень взрослым и очень мудрым. Поучая со столичной снисходительностью юную Алю, он вплетал заумные слова в банальные фразы. Когда же девушка, светясь от счастья, сказала: «Я беременна», — его лицо вдруг сразу как-то скисло, обмякло, стало чужим и серым. Всего его будто выключили изнутри. Она запомнила не слова, а то, как он смотрел — мимо нее. Через неделю Алик исчез. Просто и навсегда.