Слепая зона

Глава 4

Его дом был хорош. Очень хорош. Вылизан до стерильного блеска, как операционная после сложной, но бессмысленной операции, при которой пациент умер, несмотря на усилия врачей. Безупречные линии, холодный мрамор пола, дорогая, но простая мебель. Здесь не пахло ни едой, ни жизнью, ни случайной радостью забытой на столе чашки.

Пахло одиночеством. Всегда. Особенно те десять лет, что он жил здесь не один. Тогда это было одиночество вдвоем — самый изощренный и невыносимый его вид, но он устраивал обоих. Теперь же, когда его абсолютному одиночеству были уже сутки и вещей жены не осталось (когда только успела?), Дима примерял свой дом заново.

Вернувшись домой, он медленно обошел квартиру.

На столике возле дивана осталась единственная не его вещь — тяжелая хрустальная пепельница «Moser», привезенная ими из поездки в Чехию. Как жена радовалась тогда, купив ее, но с собой отчего-то не забрала. В пепельнице лежали два окурка. Ее — тонкий, ровный, с помадой на фильтре. Его — скрюченный, скуренный почти до фильтра. Вчера они курили вместе. Молча. После ее последних слов: «Я ухожу, наш брак ошибка. Ты — ошибка!» Он так и не выбросил пепел. Дима снял обручальное кольцо, покрутил между пальцев и положил рядом с пепельницей. Прикурил сигарету.

Он открыл двери в гардеробную. Зажегся мягкий свет. Пахнуло ее духами. Дима выдохнул длинную струю сигаретного дыма в гардеробную. Полки на ее половине — пусты. Остались только вешалки, криво болтающиеся на перекладине. Усмехнулся: «Одежду забрала, а вешалки оставила…» Одинокий тончайший чулок торчал из-под комода, словно последний свидетель их общего быта, который она забыла, не заметила. Она всегда носила только чулки… С широкой полосой ажурного кружева по верху. Первое время Диму дико заводила эта кружевная полоска на стройной ноге жены. Сейчас же он равнодушно смотрел на идеальный чулок, как на сброшенную змеиную кожу.

Он продолжил обход квартиры. В прихожей остановился. На столике у зеркала валялась связка ключей — он бросил, войдя в дом. Раньше жена каждый раз перевешивала их в ключницу. Молча, но с таким видом, будто муж совершил мелкое, но досадное преступление. Дима глянул на ключницу, взял ключи, подбросил на ладони и… бросил обратно. Пусть лежат.

В ванной — одна зубная щетка. Все женские флакончики и баночки исчезли. По квартире словно прошлись специальным пылесосом, который втянул в себя всё, что касалось бывшей жены. Удивился — быстро же он присвоил ей статус «бывшая жена». Дима грустно усмехнулся: «Пришла в мой дом со своими вещами и ушла, просто забрав свои вещи… Как будто ее здесь и не было все эти годы, не оставила следа. Дом просто стал прежним».

Первый шок от расставания прошел, но на смену ему так и не пришли другие чувства. Вообще никакие чувства не пришли. «Зачем же я так надрался? С чего?» Сегодня уход жены не казался событием, из-за которого можно было напиться так, как он вчера это сделал… «Ушла и ушла…»

Дима остановился посреди просторной гостиной с видом на ночной город. Сколько бы он не пытался размышлять о жене — видел лишь лицо Али. Сначала — искаженное болью, затем — пустое, бесцветное… А потом — темное пятно в сугробе… Его собственный, пьяный след в незнакомой жизни. «Нет, — шипело в виске. — Не может быть»…

Жесткие слова жены вертелись в голове бесконечной каруселью, смешиваясь с похмельем и нарастающим чувством вины перед «темным пятном», кислотой разъедающим душу. Ошибка. Вот из-за чего он напился, не из-за ухода жены… из-за этого нового статуса — ошибка. Да. Он и был ею. Идеально откалиброванной, статусной… Внешне безупречным сосудом, внутри которого ничего не было. Поэтому она ушла, а он остался. Он не расстроился, потому что в сосуде не было ничего… никаких чувств. Теперь он, разрушивший и свою жизнь, и жизнь жены, возможно, разрушил еще чью-то.

— Алиса, стоп, — негромко приказал он. Тихая музыка смолкла.

Дима подошел к холодильнику, открыл и долго стоял, глядя внутрь, пока тот не запищал, возмущённо требуя закрыть дверь. Есть не хотелось. Он достал бутылку минеральной воды, плеснул в высокий стакан. Минералка радостно зашипела. Веселые пузырьки закружились, торопясь наверх. Дима вернулся к окну. Он посмотрел сквозь бурлящую пузырьками воду на город, который дрожал внизу сотнями огней, переливался лентами забитых машинами дорог, порошил снегом. Стоя в теплой тишине дома, Дима вспоминал свой брак, который разрушился так резко, словно внезапно захлопнули крышку рояля, оборвав привычную, но заунывную мелодию.

Они встретились двенадцать лет назад на общем проекте. Закрутилось. Понеслось. Через два года зачем-то решили пожениться, хотя каждый из них толком не понимал — для чего… Ритуал. Отметка в списке жизненных достижений — так положено.

Со стороны их брак был хорош. Показательно хорош. Как его дом. Эффектная пара успешных людей. Просто рекламный буклет «Счастливый брак». Он — громадного роста, широкоплечий, с янтарно-карими глазами в обрамлении черных, не по-мужски пушистых ресниц. Привлекательный настолько, чтобы не казаться слащавым, но достаточно для того, чтобы обаять собеседницу. Она — миниатюрная статуэтка с копной рыжих волос, пронзительно голубыми глазами и характером бригадного генерала. Ее необычное имя — Милена — прекрасно подходило к ее образу, но абсолютно не вязалось с характером… Все, кто, поведясь на ее ангельскую внешность, рассчитывали на легкую победу, считая ее милой дурашкой, сталкивались с бетонной стеной въедливого ума, острыми лезвиями сарказма и железными зубами деловой хватки. На совместных переговорах Дима забавлялся, наблюдая, как она играючи ломает самоуверенность бизнес-партнеров, и те, ошарашенные чудовищной разницей между внешним и внутренним, попадали к Диме слегка оглушенными и оттого податливыми. Вместе они составляли эффективный бизнес-тандем, напоминавший капкан или изощренную ловушку. Он вспомнил, как однажды, сидя в ресторане, они одновременно улыбнулись подошедшим знакомым. Их улыбки, отразившиеся в зеркале, были так идеально белы и синхронны, что его бросило в дрожь, словно он увидел двух андроидов.

Супруги так же синхронно улыбались с фотографий идеальных курортов, сидели в идеальных ресторанах. Даже их ссоры были какими-то идеальными. Без криков, без хлопанья дверьми и разбитой посуды — холодные, тихие, но с точными ударами по жизненно важным местам. Ударами, после которых не оставалось синяков, только внутреннее кровотечение.

В этом идеальном браке так и не зажглось, не зародилось что-то самое важное, без чего брак не становится семьей. А ведь было же что-то. Было.

Дима подошел к двери спальни, толкнул ее одним пальцем. Дверь бесшумно открылась. Он стоял, глядя на большую двуспальную кровать… Да — было. В первое время они вообще не могли оторваться друг от друга, рискуя быть застигнутыми в совершенно не подходящих местах. Их страсть сводила с ума, порой сметая на своем пути осторожность и благоразумность. Не раз Дима, взъерошенный, с галстуком на боку, одной рукой открывал дверь секретарше, чтобы выпроводить ее, другой прижимал к стене Милену. И позже их брачная постель не была местом молчаливой договоренности или холодного долга. Нет. Бывало по-разному. Была и нежность, и внезапная, почти животная страсть, которая перекрывала дыхание, от которой темнело в глазах. Он помнил, как впивался пальцами в ее бедра, оставляя на идеальной коже следы, которые жена потом спокойно разглядывала в зеркало, говоря: «Дорогой, будь в следующий раз сдержаннее, осторожнее». Были ночи, когда их тела, горячие и влажные, сливались в отлаженном, яростном танце, и казалось, вот он — предел близости… Но наступало утро. Они пили кофе. Молча… погруженные каждый в свои мысли или телефоны. И он с удивлением замечал, что смотрит на нее, свою жену, красивую женщину, совершенно спокойно. Сердце в эти мгновения не замирало, не билось бешено, не пело. Оно молчало. Оно молчало все двенадцать лет. И Дима был уверен, что так и должно быть. Что страсть — это для тела, а тишина — для души и сердца. И лишь сейчас, глотая колючую минералку, он с пронзительной, почти физической болью осознал, что это была не тишина. Нет! Это была — глухота. Полная, абсолютная. И оглушили не брак, не привычка, не годы. Оглушила эта правильность, идеальность.

А там, утром, у машины, в сорванном голосе, в беспомощных пальцах, в сумасшедшем взгляде — все было неправильно. Аля стояла на коленях и голыми руками, с отчаянием безумца, разгребала снег, пытаясь откопать колесо. Это был жест абсолютной беспомощности и одновременно — несломленной воли. Именно это — ее руки в снегу — остановили его, не условность «надо помочь даме». Если бы она просто стояла и ждала помощи, он — проехал бы мимо. Если бы она стояла и плакала у машины, он скорее всего — проехал бы мимо. Но этот бунт, эта попытка голыми руками победить стихию… Это было сильнее него… Именно тогда кокон, в котором он, оказывается, комфортно жил все эти годы, треснул. Теперь сквозь трещину сочилась глухота.

Дима остановил свои мысли об Але: «Нет, надо доосмыслить… додумать… довспоминать… что же было потом? С женой?» А потом был — приговор. Его диагноз — бесплодие. Его несостоятельность, зафиксированная на официальном бланке, который он скомкал и быстро сунул в карман, словно это был приговор не просто фертильности, а всей его мужской сути. Он даже не задумывался, хотел ли детей? До диагноза, вроде нет… Они никогда с женой это не обсуждали. Но теперь Дима знал, что никогда не сможет их иметь, а это дефект на его идеальном портрете и на картине идеального брака. Он вроде бы расстроился, подбирая правильную, социально одобренную реакцию. А жена? Он так и не понял, так как не увидел в ее глазах ни боли, ни злорадства, ни облегчения. Пустота. И вот итог — «Я ухожу. Ты — ошибка».

Мысли не слушались, они снова настырно летели в утреннюю снежную круговерть… «Интересно, — с горькой усмешкой думал Дима, — двенадцать лет с элегантной, безупречной женщиной — и ни разу, ни одного похожего толчка в груди. А тут… Мгновение. Утро. Снег. Она. Растерянная, с красными от слез глазами. Тонкие красные пальцы… И голос, сорванный, надтреснутый: «Да, ради бога! Мне в больницу, к сыну…». Что тогда глухо, по-звериному, стукнуло где-то под сердцем, заставив кровь ударить в виски? Тело, замороженное годами в удобной позе успешного человека, вдруг дернулось живой судорогой. И этот контраст между внутренним звериным оскалом и внешним ледяным спокойствием был так силен, что на мгновение заложило уши, а в носу и глазах защипало, словно от едкого дыма…

Да, именно тело среагировало первым, опередив мысль. Словно какой-то древний, давно уснувший механизм внутри вдруг звонко щелкнул. Заставил сердце сделать непривычный, болезненный кувырок, раньше, чем мозг успел выдать хоть какую-то, даже самую примитивную логическую цепочку. Пришлось долго и глубоко затянуться сигаретой — не для бравады, а чтобы просто выиграть секунду передышки.

Дима вернулся к окну. Поток машин редел. Огней становилось меньше. Город успокаивался с наступлением вечера. Сплошные ленты огней превратились в прерывистые линии. Затем огни стали одиночными. Светофоры перешли в дежурный режим и мигали желтым хищным глазом: «Будь осторожен, будь осторожен».

Дима стоял не шевелясь, внутри него шла борьба совести с разумом. Циничный разум настойчиво убеждал: «Успокойся, это не он. Такие совпадения бывают только в бульварных романах или сериалах. Ты был в другом районе. Ты ничего не помнишь, потому что помнить нечего. Ввязываться — глупость. Отдал визитку? Ну молодец, джентльмен, предложил даме помощь. Пусть полиция занимается, забудь». Совесть колола раскаленной спицей и шептала: «А ее лицо? Ты видел, как она смотрела на тебя? Как на спасителя! Ты дал свой номер, сам предложил. Она тебя ни о чем не просила! „Фрида, Фрида, меня зовут Фрида…“ — Дима усмехнулся, — та же ловушка… случайно дал надежду — должен оправдать…».

И тут, сквозь шум крови в ушах и этот отчаянный спор совести с разумом, он услышал еще один голос. Тихий, едва различимый, доносившийся из самой глубины грудной клетки. Он был так непривычен, что Дима на мгновение замер, перестав дышать, пытаясь его опознать. Это был не шепот совести и не вопль разума — что-то иное. Простое и ясное. «А я хочу ее, — сказал голос. — Мне не все равно! Дай!». Дима остолбенел. Это было его сердце. Та самая глухая мышечная полость. Оно не просто забилось — оно заговорило. И его простые, детские слова обожгли сильнее самых изощренных аргументов. Он с удивлением осознал, что у этого неуклюжего комка плоти, оказывается, есть собственный голос. И свое право. Право хотеть. Не анализировать, не взвешивать риски, не казниться, а просто — хотеть. Хотеть видеть. Хотеть слышать. Хотеть чувствовать.

Это было так примитивно и так неоспоримо, что все доводы разума и уколы совести умолкли, ослепленные этой внезапной, живой искренностью. Он сжал кулаки, пытаясь заглушить дрожь, поднимающуюся изнутри, чуствуя, как ногти впиваются в ладони.

Дима подошел к большому зеркалу в прихожей. На него смотрел успешный, спокойный мужчина. Тот, кем он всегда был. Но сейчас за этой спокойной маской обнаружилась иная сущность… смотрящая из треснувшего кокона… живая, незнакомая и потому пугающая. Как себя с ней вести, он не знал. Оттолкнуть и забыть — уже не мог. Дима снова взял в руки ключи — теперь они всегда будут лежать здесь, здесь теперь их место! И полотенца будет вешать как попало! И хлеб будет резать на столешнице, она каменная, черт побери!

Он снова посмотрел на себя. Он. Может. Помочь. Без него Аля не справится! Эта мысль была так же мучительна, как и пьяняща. Потому что быть опорой в чужих глазах — самый сильный наркотик для того, кто внутри абсолютно пуст.

Глава 5

Дима не видел и не слышал Алю несколько дней. После долгих размышлений, он принял решение закончить с этой историей. Помощь Але он поручит своему помощнику, тот прекрасно справится. Так он и обещание не нарушит, и совесть успокоит. «Да, так и сделаю, а сам „улечу в срочную командировку“. Ни к чему мне эти эмоциональные качели. В сорок пять лет я не собираюсь менять свою жизнь. Всё. Решено!»

Тишину кабинета взорвал телефонный звонок. Не рабочий, а тот, что заставил сердце Димы сделать болезненный, неровный толчок, несмотря на принятое решение. «Аля». Его палец инстинктивно потянулся к кнопке записи разговоров, но замер в сантиметре от стекла. «Нет. Только не это, не с ней». Он решительно выдохнул, поднес трубку к уху, дал себе секунду. Собрался. Голос ровный. Профессионал.

— Аля, здравствуйте. Все в порядке?

— Дмитрий… извините, я помню, вы говорили позвонить… если трудно… — ее голос был протертым до дыр, тонким и беззащитным.

— Вы сделали правильно. Что случилось?

Она ответила глухо. Дима никогда раньше не слышал такого выключенного голоса.

— Ничего нового. Врач сказал, что для прогнозов еще рано… Понимаете, я так ничего и не знаю о том вечере. Ничего. Полиция молчит. И от этого… так беспомощно.

Дима слушал ее голос и смотрел в окно. Мелкий суетливый снег засыпал холодный, отстраненный город. Днем город был как-то по-особому чужд и неприветлив. Вечерние огни делали его уютнее, добрее, мягче… Сейчас же серость за окном полностью соответствовала холоду в его душе. «Хорошо, что зима… Зелень и яркое солнце были бы сейчас не в тему», — подумал Дима, а вслух сказал:

— Я уже навел кое-какие справки, — он говорил негромко, заставляя слова звучать уверенно. — Есть пара камер в том районе. Я пытаюсь получить к ним доступ. Это требует времени.

Он не лгал. Он действительно дал своему человеку такое задание, но не ради Али. Сейчас Дима опасался не провала этих поисков, а успеха. Какую информацию добудет его человек? Что он, Дима, будет делать, если информация эта ему не понравится?.. Было странно — подозревать себя. Подозревать, ничего не помня. Сколько он ни пытался, сколько ни напрягал сознание, память молчала. Тот вечер так и оставался размытым алкогольным пятном. «Главное во время поисков — не выйти на самого себя! — иронизировал внутренний следователь, а другой голос, холодный и бесстрастный, напоминал: — Искать или не искать — не важно. Ты уже часть этого».

— Спасибо, — выдохнула Аля в трубку. Дима поморщился. В этой благодарности было столько облегчения, что ему стало отвратительно на душе. — Просто знать, что кто-то что-то делает… это уже дышать помогает.

Эта искренняя благодарность кнутом хлестнула по совести, оставив красный саднящий след.

— Как он? — Дима сменил тему, чтобы перевести дух.

— Без перемен, — пауза, сдавленное дыхание. — Но сегодня… знаете, — ее голос чуть оживился, — сегодня меня вдруг пустили к нему… — Дима кивнул. Он понимал, почему ее «вдруг пустили». Помог его звонок… но ничего не сказал, — Я говорила с ним. И его палец дрогнул. Я знаю, что это рефлекс, но мне показалось… мне показалось, он слышит.

И в этот момент Дима осознал — он хочет, чтобы этот парень выжил. Отчаянно, истово хочет. Не только ради Али — для себя… потому что в ее голосе, когда она говорила о сыне, была та настоящая жизнь, которую он в себе похоронил. Он хотел и дальше чувствовать эту жизнь, наполняться ею… «Пользуешься чужой бедой, чтобы согреть собственную душу?», — съехидничала совесть. «Пользуюсь», — безжалостно согласился он. «Эгоист!» «Да, эгоист… пусть так!»

Мысль о том, что возможно, все великие дела на свете делаются из вот такого спасительного эгоизма, заставляющего тянуться к свету и теплу, даже если это свет и тепло от пламени чужого горящего дома, пришла к нему позже, ночью. Дима не прогнал ее и позволил устроиться в своей душе.

Дима пригласил Алю в кафе под предлогом «обсудить дело». Ему казалось, что пока она рядом, его подозрения не подтвердятся. Он хотел быть уверенным, что, находясь рядом, держит ситуацию под контролем, и убеждал себя, что именно в этом причина. Но это была жалкая ложь. Настоящая причина сидела глубоко в груди и настойчиво требовала своего однажды прозвучавшим голосом: «Хочу ее… Мне не все равно!» Эта «молодая» мысль отчаянно сражалась с увесистым решением «Всё закончить». Дима хотел понять, кто победит… Вот почему он пригласил Алю. Не для контроля, а для того, чтобы снова услышать голос, убедиться, что тот дикий порыв в снежном хаосе не был галлюцинацией. Его проснувшееся сердце теперь требовало свою дозу жизни — и этой жизнью оказалась она: хрупкая, отчаявшаяся женщина. Он шел на встречу не как успешный адвокат, пытающийся замять проблему, шел как голодный, уловивший тонкий аромат свежего хлеба. Шел всё еще прикрываясь, как щитом, своим решением «Всё закончить». Щит, правда, был картонный. Но других-то всё равно не было.

Дима выбрал столик в глубине зала, подальше от окон и чужих взглядов. Пока ждал, нервно вертел в пальцах холодную ложку, представляя, как Аля войдет — снова такая же потерянная и хрупкая, как в то утро. И даже просто представляя ее, почувствовал толчок под сердцем… смесь вины, страха и чего-то, в чем еще не готов был себе признаться. «Уймись, ты здесь по делу», осадил он себя.

Дима сразу ее увидел. Она вошла и потрясла головой, стряхивая капли, как уличная собачонка, забежавшая в тепло. Близоруко прищурилась и нашла его глазами. Подошла. Простая серая водолазка, джинсы, мокрые от снега волосы. Сдержанно поздоровалась, подышала в ладони, согревая руки. Она пахла зимой и больницей.

Когда она неуверенно улыбнулась, а ее пальцы, холодные и легкие, коснулись его руки при приветствии, Дима понял: он не просто боится правды о том вечере. Он боится, что эта хрупкая женщина, с глазами, полными боли, станет для него единственной правдой. И тогда — прощай, контроль. Прощай, старая жизнь. И здравствуй новая, в которой ему придется отвечать не только за возможное преступление, но и за это новое, живое чувство, у которого еще не было названия, но которое грозило смести всё на своем пути.

Аля села напротив и улыбнулась ему, слабо, лишь уголками губ. Скользнув по Диме взглядом, она заметила — обручальное кольцо исчезло. Аля внутренне выругала себя: «Кольцо? Что? О чем ты думаешь? Какое тебе дело до его кольца?!» Аля еще в машине, когда он передавал ей карточку, обратила внимание на тонкое обручальное кольцо, блеснувшее на его руке. Удивительно — женщина может не запомнить цвета глаз мужчины, но наличие или отсутствие обручального кольца увидит всегда… Неосознанно… Рефлекторно…

Принесли кофе. Молчание висело между ними тяжело и неприглядно, как мокрая простыня под дождем. О чем говорить — не знали.

Дима наблюдал, как она механически размешивает ложечкой кофе, рисуя ровные круги на плотной молочной пене. Она держала изящную ложечку тонкими пальцами с обкусанными ногтями. Дима смотрел на эту тонкую руку и испытывал странное желание — накрыть ее своей ладонью, просто чтобы остановить этот бесконечный, тревожный гипнотический круг. Но его рука, слегка дернувшись, так и осталась лежать на столе.

Аля тоже пребывала в смятении. Зайдя в кафе, она сразу увидела Диму и тут же пожалела, что приняла приглашение. Зачем она притащилась сюда? Ее место сейчас там, рядом с сыном. Если не у кровати, то под дверью реанимации, если не под дверью — то, хотя бы в больничном холле, в машине, в конце концов! Она рисовала на кофейной пенке круги, круг за кругом обещая себе, больше ни за что не звонить этому человеку, и тут же парируя, что он единственный, кто реально может помочь. Она не знала, куда деть глаза, руки, надо ли что-то говорить и, если надо, то что? Банальные фразы о благодарности? О том, какие ужасные нынче стоят погоды? Или о том, что коммунальщики снова не убрали снег с городских улиц? Бред. Глупость… Она старалась не поднимать на него глаз, потому что, когда он смотрел на нее так пристально, с легким прищуром, в ее душе поднималась странная волна, становившаяся все ощутимее. А она не хотела сейчас чувствовать ничего, кроме страха за сына. Она не имела права думать ни о чем больше и запрещала себе любые мысли, кроме мыслей о Дане.

Они сидели напротив, каждый в своей ловушке, в клетке, прутьями которой были интерес друг к другу и запрет на этот интерес. Каждый вел внутренний бой, внешне оставаясь спокойным, даже чуть отстраненным.