Учительница из Севильи

1

Севилья, апрель 1972 года

Лали всегда это знала. Учить – все равно что разводить огонь.

– Представь себе, Рейита, – говорит она девочке, лукаво подмигнув, – что математика – это вкусный шоколадный торт.

Маленькая Рейес поднимает глаза от тетрадки на спирали и смотрит на учительницу, морща лоб. Потом несколько секунд раздумывает над этим странным сравнением, но в конце концов сдается.

– Как это – торт, сеньо?

Лали кивает. «Торт, – тихонько повторяет девочка, – шоколадный торт». Будто все станет понятно, если она почувствует вкус этого слова на кончике языка, похрустит им, словно карамелью. Но она только вздыхает и добавляет:

– Сеньо, если честно, я не понимаю, как это.

Девочка так обращается к Лали, «сеньо», хотя Лали на самом деле не ее учительница – просто начала несколько дней назад помогать ей после обеда с уроками, которые задают в строгой частной школе.

– Мне дали о вас хорошие рекомендации, – сказала ей Эстер, мать Рейес, отвергнув нескольких кандидаток.

Лали кивнула женщине – высокий пучок, золото, виднеющееся в скромном вырезе платья, дворянская фамилия, – полагая, что Эстер, по-видимому, говорила с Марипили, матерью того мальчика, который благодаря Лали чудесным образом не остался на второй год в восьмом классе.

– Моя Рейес очень умная, – продолжала мать, гладя девочку по голове. – Но она отвлекается и витает в облаках. К тому же у нее недавно было первое причастие, и она в последнее время немного нервная. Сами понимаете, дети.

Да, Лали прекрасно понимала, что такое дети и как найти подход к их уму, где порой, кажется, скрывается Лабиринт с голодным Минотавром.

Эстер похвасталась:

– Она у нас на врача пойдет, знаете ли. Но у нее трудности с математикой.

При слове «математика» Рейес на секунду скорчила гримасу, которую успела заметить только Лали. Девочка была в школьной форме с клетчатой юбкой, на шее висел крестик, а забавные хвостики были идеально ровно перевязаны бантиками.

– Значит, хочешь стать доктором, да, Рейита? – спросила ее Лали.

Девочка подняла взгляд, невинный и бесхитростный, который, как у каждого ребенка, скрывает тайну человечества.

– Да, сеньо, – ответила она робко, после того как мать ее подтолкнула.

Женщины рассмеялись, услышав это спонтанное «сеньо», и, возможно, поэтому мать оставила без внимания, что Лали, не спросив, уместно ли это, назвала ее дочь уменьшительным именем, больше подходящим маленькой цыганке из района Триана.

– Ну что ж, вот и договорились, – заключила Эстер, наконец убежденная. – Когда вы сможете приступить, Эулалия?

Сейчас, в классной комнате маленькой Рейес, Лали отодвигает в сторону тетрадь с задачами и примерами, выведенными красивым каллиграфическим почерком выпускницы католической школы, и просит девочку встать из-за стола.

– Оставь пока тетрадку, карандаш и ластик, Рейита. Пойдем со мной.

Рейес удивленно смотрит на нее. Лали берет ее за руку и ведет к выходу из классной комнаты. Они проходят по длинному коридору на кухню.

Как обычно, днем больше никого нет дома.

– У нас что, будет полдник, сеньо? – с любопытством спрашивает Рейес. – Мама мне не разрешает перебивать аппетит.

Лали открывает холодильник и рассматривает полки.

– У вас есть шоколад?

Через несколько секунд она восклицает: «Ага!» – и достает из холодильника хрустальную вазочку, в которой лежит несколько торрих[1], видимо, оставшихся от вчерашнего десерта.

– Торрихи тоже подойдут.

Рейес смотрит на вазочку с волнением человека, который собирается совершить нечто запретное. Мама дает ей по маленькому кусочку торрихи за раз, да и то только потому, что сейчас Великий пост.

– Мы будем есть торрихи?

Учительница снова смотрит на нее с озорной улыбкой, с детской веселостью, неподобающей, неуместной или по крайней мере неожиданной для шестидесятилетней женщины.

– Если ты не проболтаешься маме, я тоже ей не скажу. Договорились? – спрашивает она девочку, доставая с полок тарелки и приборы.

Рейес кивает, хотя и не понимает, почему учительница предлагает ей этот странный уговор.

– Но сперва давай-ка я тебе объясню, что такое математика на самом деле, хорошо?

Лали снимает хрустальную крышку с вазочки, выпуская наружу ароматы корицы и меда, аккуратно подцепляет вилкой одну торриху и кладет на тарелку.

Кажется, что она имеет дело с каким-то опасным химическим реагентом, а не с десертом.

– Как я тебе уже говорила, Рейита, нужно просто представить, что математика – это вкусная торриха. Посмотри на нее хорошенько. Чтобы она у нас получилась вот такой нежной и мягкой, надо смешивать ингредиенты строго по рецепту. Так вот, числа в математике – как ингредиенты нашей торрихи. Ну, ты знаешь, хлеб, молоко, сахар, корица… Когда мы их складываем и вычитаем, умножаем или делим, от наших действий зависит, получится торриха помягче или пожестче и какая будет на вкус. Тебе понятно, солнышко?

Рейес кивает, увлеченная удивительным объяснением учительницы.

– Кажется, да, сеньо.

К экзамену на звание учителя, который Лали сдала незадолго до войны, она написала эссе по педагогике, где цитировала Анхеля Льорку, Марию Монтессори и Георга Кершенштейнера и предлагала целый ряд таких педагогических приемов.

– Но на этом все не кончается, Рейита, – продолжает учительница. – Вот у нас есть ингредиенты, а как же их смешать? Если сделать это как придется, у нас может получиться не торриха, а размазня, верно?

Она смотрит на Рейес и снова по-детски смеется.

– Конечно! – хихикает девочка вместе с ней. – Как в тот раз, когда мы с мамой пекли кекс и забыли положить дрожжи, да?

– Именно так! – кивает Лали, отрезая два кусочка торрихи. – Нам нужны инструкции, чтобы мы точно знали, что надо делать, понятно?

Она дает кусочек девочке, которая в ту же секунду засовывает его в рот и принимается торопливо жевать.

– Как вкусно! – говорит она с набитым ртом.

– В математике такие инструкции – это формулы. Можно сказать, что формула – как рецепт: она помогает нам правильно выбрать действия, например, чтобы приготовить вкусную торриху. Нарезать хлеб ломтиками, подогреть молоко с сахаром, смолоть корицу, взбить яйца…

Когда она преподавала в деревенской школе, Лали приносила в класс самые разные вещи, чтобы помочь ученикам понять материал. То лече фрита[2], то гаспачо с острым перцем, то инструменты в плетеной корзинке. Приходилось что-то придумывать каждую неделю. Книги книгами, но лишь немногие из этих ребят умели читать и писать.

– Математика есть во всем, что мы видим вокруг, Рейита, – продолжает она, пока они вдвоем по кусочку доедают торриху. – Ты состоишь из миллионов клеток, и в твоем теле содержится рецепт, по которому тебя сделали папа с мамой. И воздух тоже состоит из маленьких частиц, а вместе они образуют такой состав, которым мы можем дышать. Математика – это не примеры, не скучные таблицы умножения и деления. Математика объясняет все на свете.

Рейита молчит, задумчиво разглядывая пустую тарелку, на которой осталась только капелька меда.

И наконец ее лицо озаряется.

– Теперь поняла, сеньо! – восклицает она, ловя взгляд учительницы, и на щеках у нее появляются красивые ямочки. – Складывать, вычитать и умножать – это как готовить десерт!

И этот взгляд.

– Именно так, Рейита!

Взгляд, который Лали столько раз видела: детские глазки, загоревшиеся любовью к знаниям.

– Ты поняла! – И она хлопает ее по ладошке.

Лали знает, что эту любовь у девочки никто не отнимет, и неважно, богатая или бедная жизнь ее ждет и будет ли чем прокормиться.

– Вот увидишь, теперь ты полюбишь математику, Рейита.

Этот взгляд Лали смогла когда-то зажечь у своих деревенских учеников: у маленького Хуанито, у Долорес, у Асусены – детей крестьян и батраков, которые ходили к ней на уроки с восторгом, будто на представление фокусника.

Ей вдруг вспоминается:

«А вы знаете, что картошка родом из Америки?»

Педрито, Хосе, Паскуаль – она до сих пор не забыла эти имена.

«А вы знаете, что у морской звезды утраченные лучи снова отрастают?»

И еще Роке, Хоакин, Рамон – те ребята, на которых она изливала весь свой энтузиазм учительницы на замену, только-только окончившей севильскую Нормальную школу, где готовили преподавателей начальных классов.

«А вы знаете, что Солнце – это тоже звезда, просто она к нам очень близко?»

Те, о ком она долго и подробно писала в своем учительском дневнике. «Сегодня Пакито пришел в класс голодный, я отдала ему свое яблоко». «Хосефа сегодня наконец-то научилась писать свое имя».

Тогда она верила, с убежденностью человека, которого посетило религиозное видение, верила, что образование – это самое мощное средство, способное изменить Испанию.

– Скорее, сеньо, пойдемте обратно в классную комнату. Теперь-то примеры у меня точно получатся! – радуется Рейита.

Тогда она в это верила.

– Идем, солнышко!

Как же давно это было.

2

В конечном счете каждый делает со своим прошлым то, что может. Точнее, почти каждый и единственное, что может. Оставляет его позади. Лали много раз пыталась так поступить, но с годами поняла, что не расстанется с делом, которое дается ей лучше всего на свете: учить, и неважно, в школьном классе или за обеденным столом богатого дома за двести песет в час.

– Надо было просить пятьсот, но сам знаешь, какая я, – признавалась она мужу.

Да, Клементе, ее муж, знал, какая она, и поэтому не укорял ее, напоминая, что ее знания стоят гораздо больше, чем жалкие двести песет в час, которые она могла бы заработать и с метлой в руке.

Наступает вечер. Добираться до дома – маленькой квартирки в районе Макарена на севере города – из района Лос-Ремедьос, куда она ездит давать уроки маленькой Рейес, Лали нужно на двух автобусах, с пересадкой. Она до сих пор чувствует во рту вкус торрихи, которую Эстер, конечно, не готовила сама, а купила в какой-нибудь кондитерской по соседству.

К ней подходит женщина с ребенком.

– Автобуса еще не было, сеньора? – спрашивает мать, тяжело дыша, заходит под козырек остановки и тянет сына за руку.

Лали качает головой. Она уже несколько минут ждет автобуса, первого на ее сегодняшнем маршруте. Женщина, удовлетворившись ответом, встает за ней и вздыхает. Лали с любопытством наблюдает за ребенком, который носится вокруг, размахивая маленькой машинкой.

– Луисито, осторожно, сейчас автобус придет.

Мальчик бегает с игрушкой, катает ее по всем плоским поверхностям, изображая крутые повороты. Наконец мать, заметив автобус – тот уже показался в конце улицы и выезжает на круговой перекресток с проспектом Аргентинской Республики, – призывает сына к порядку.

– Луис, ради Бога, ну заканчивай уже свои игры!

Ребенок, вытянув шею, восхищенно следит за приближением синего автобуса. Когда мальчик занимает свое место в очереди под козырьком, его глазки, похожие на стеклянные шарики оливково-зеленого цвета, встречаются с глазами Лали, которая заслоняется рукой от солнца.

От сильного и жаркого солнца.

– Любишь машины, да, Луисито? – улыбается она ему.

Мальчик кивает и краснеет. Вскоре пыхтящий автобус со скрипом тормозит у остановки. Лали поедет на нем, потом пересядет на другой. Автобус пересекает реку по мосту Ремедьос, открытому несколько лет назад, чтобы разгрузить мост Трианы. Генералиссимус собственной персоной торжественно открывал мост жарким июньским утром. Клементе ходил смотреть.

– Франко уже на ногах еле стоит, – воскликнул муж, вернувшись домой после церемонии.

Дорога домой занимает у Лали больше часа. Почему-то она все время обращает внимание на них, на этих Луисито, на маленьких детей, которых взрослые едва замечают, как будто они в этом мире не более чем массовка. Она роется в сумке, достает ключи и отпирает дверь.

Она кричит, как каждый вечер:

– Я дома!

Потом проходит по коридорчику с семейными фотографиями, макраме и морскими пейзажами до гостиной их маленькой квартиры. Тут ее ждет Клементе, он встает, приветствуя жену.

– Добрый вечер, милая!

Давным-давно Клементе ей сказал, что, если понадобится, он пойдет за ней, даже если будет рушиться мир, но мир пока так и не рухнул. Может быть, как раз поэтому, несмотря на то что прошло так много времени – тридцать пять лет, восемь месяцев и три дня, – он как будто по-прежнему стремится завоевать ее сердце.

Завоевать ее сердце.

– Как прошел твой день, Лали? Иди сюда, дай я тебя поцелую.

Их губы встречаются, аккуратно, робко, благопристойно.

– Ох, как же я устала, Клеме, – вздыхает она, расстегивая трикотажную кофту, в которой она утром немного замерзла, а днем запарилась.

– Как новая девочка?

В доме тихо. Дети уже давно живут отдельно, внуки приезжают только на выходные.

– Умненькая, но неуверенная в себе, – отвечает Лали, усаживаясь на диван перед купленным в рассрочку телевизором. – Сама себя стопорит, поэтому учителям с ней трудно. Мне кажется, родители на нее очень давят, отсюда и неуверенность. Бедняжка, в девять-то лет.

Он ехидно усмехается.

– Нынешние девятилетние не то, что в наше время, Лали. Теперь у детей много удобств.

Жена посмеивается.

– Мне бы таких, Клементе.

– Кого?

Она встречается с ним глазами и язвительно улыбается.

– Удобств, конечно, душа моя.

В девять лет Лали воспитывала младшую сестренку Исабелиту, а по ночам упорно училась читать, тайком зажигая свечу.

Клементе в девять лет работал в поле и ходил за коровами, которые его лягали, если он слишком сильно дергал за вымя. А дальше были лозунги раскалывающейся Испании, вскинутая в салюте рука, рубашка с расстегнутым воротом.

– А у тебя как день прошел, Клеме?

Он тоже вздыхает – каждый изображает, будто влачит свой крест, – и садится на диван рядом с ней.

– Хорошо, только – уф! – в больнице уже становится душно, представляешь?

Лали кивает. Да, весеннее солнце в этом году прямо-таки жарит. Хорошо, что в квартире Рейес есть современный вентилятор американской фирмы; правда, шумит он так, что им с ученицей казалось, будто над ними кружит стая птиц.

– Как говорится, если в марте как в мае…

Лали обычно не заканчивает поговорки, потому что предполагает, что собеседник и так знает вторую половину. Клементе кивает. Он работает санитаром в больнице Синко-Льягас в Макарене. Среди всего медицинского персонала нет никого, кто знал бы больницу лучше, чем он. Он устроился туда после войны, когда молодая пара обосновалась в Севилье после скромной и поспешной свадьбы.