Предначертана дракону, или Второй шанс после "развода"

Я должна принадлежать ему. Только ему одному. Не поднимать глаз. Не говорить, пока не спросят. Не дрожать от страха, когда на меня повышают тон. Так меня растили. Так меня учили. Так я должна была делать.

Но кого, скажите на милость, растили учить прятать прегрешения своего супруга? В учебнике «Идеальная жена: от А до Я» об этом не писали. Наверное, цензоры вырвали страницу. Или, что более вероятно, её вырвал сам папенька, когда наткнулся на главу «Как прищемить супругу яйца с помощью бытовой магии и не спалиться перед соседями» (Или вроде того). Потому что мой отец свято верил: жена должна быть удобной, как табуретка, и молчаливой, как рыба. Желательно — копченая.

Сейчас, стоя в спальне, держа ладонь на горящем следе, словно туда плеснули не пощёчину, а эльфийское проклятие — я не решалась поднять взгляда. В ушах звенело. Где-то далеко, в коридоре, механические часы пробили полночь.

«Двенадцать ударов — ровно столько же, сколько устриц я съела за ужином, когда он клялся мне в вечной любви, глядя поверх моего плеча на входную дверь». Наверное, устрицы тоже чувствовали себя обманутыми. Интересно, их перед смертью предупреждают, что лимоном польют, или это сюрприз? Вот меня — не предупредили.

Мой супруг, лорд Ричард Вэллс-Третий, обладатель титула, родового проклятия в виде непомерной гордыни, смотрел на меня так, словно я была не человеком, а насекомым, которое посмело заползти на его парадный мундир. А ведь это я застала его за изменой. Изменой с той самой, кто сейчас прячет свое нагое тело за простыней, которая, к слову, стоила три золотых и была куплена мной в прошлый месяц на благотворительной ярмарке графинь-рукодельниц. И, между прочим, я специально брала эту простыню с вышитыми дракончиками — думала, что она принесет удачу в супружескую жизнь. Судя по всему, дракончики переметнулись на сторону врага.

— А ну подними глаза, — процедил он сквозь зубы. Его голос тёк по позвоночнику ледяной водой, оставляя после себя мурашки размером с бегемота. — Ты смеешь обвинять «меня»? Когда сама виновата в том, что произошло?

Я затаила дыхание. Что, простите? Я виновата? Может быть, мне стоило заколдовать дверь спальни заклинанием «Не входи, там такое»? Или повесить табличку «Осторожно, измена!»?

В учебнике, разумеется, об этом не писали. Там была глава «Как встретить мужа с работы», но о том, как встретить мужа с любовницей — ни слова. Упущение с их стороны на мой взгляд.

— Серая… пугливая мышь. — Он шагнул ко мне, в нос ударил запах чужих духов — тонкий, раздражающий жасмин. — Ты не умеешь удерживать мужчину. Ты не страстна, не дерзка, не загадочна. Ты превратила наш дом в библиотеку, а себя — в её библиотекаря!

Я хотела сказать, что библиотека — это, между прочим, очаг культуры и знаний, и если бы он хоть раз заглянул в книгу, а не в декольте какой-нибудь девицы (да-да, звоночки были), то узнал бы, что...

Но я промолчала.

Потому что я серая мышь. И мыши не разговаривают. Они только пищат.

— Прости… — тихо проговорила я.

— Прости, — фыркнул он, спешно застегивая пуговицу на брюках. Забавно: эту пуговицу я пришивала сама, нитками в цвет, двойным крестом, как учил тот самый учебник, — Выйди. Не мозоль мне глаза.

Да. Все так, как вы видите, и никак иначе. Он выставил меня виноватой в своей измене, а потом и из комнаты. А я не сказала ему ни слова против. Смешно. Будто у меня был выбор. А куда мне идти? Родители не примут обратно — для них я товар, который вернули за браком. Подруги? У меня их нет, ибо «идеальная жена» не должна иметь собственного круга общения, кроме кружев и благотворительных обедов. Оставался только холодный коридор, гобелен с изображением охоты и собственные мысли, которые сейчас жалили больнее любой пощёчины.

Я прислонилась спиной к стене и медленно сползла вниз. В голове пульсировало: «Серая мышь. Серая мышь. СЕРАЯ МЫШЬ». Интересно, а мыши умеют огрызаться? Или, на худой конец, кусаться? В учебнике об этом тоже ничего не было. Зато там подробно расписывали, как правильно складывать носки мужа треугольником и варить бульон, чтобы он был «прозрачным, как слеза невинной девы», на случай, если прислуги не окажется рядом, или муж скупердяй. Очевидно, мои слезы были недостаточно прозрачными, раз он предпочел девицу, чья «прозрачность» ограничивалась отсутствием одежды за три золотых. И ещё меня мучил вопрос: эти три золотых — они из моего карманных расходов? Получается, я сама оплатила простыню, на которой мне изменили? Это новый уровень финансовой неверности.

— Леди Вэллс? — раздалось над ухом, и я чуть не подпрыгнула до потолка, позабыв, что я вообще-то должна быть серой и незаметной.

Я вздрогнула и подняла голову. Передо мной стоял наш дворецкий, мистер Хьюмс. Ему было под шестьдесят, он служил ещё отцу Ричарда и был единственным существом в этом доме, кто смотрел на меня не как на мебель, а как на человека — пусть и с легкой примесью жалости. И, как говорили кухарки, с легкой примесью бесовщины в роду, потому что говорил он иногда такое, что любой цензор удавился бы от возмущения.

— Мистер Хьюмс, — я попыталась улыбнуться уголками губ, но вышла скорее гримаса. — Не обращайте внимания. Просто… проветриваюсь.

— В коридоре? — Его седая бровь поползла вверх, а вторая, наоборот, вниз, создавая на лице выражение глубочайшего скепсиса. — Осмелюсь заметить, сквозняки здесь гуляют знатные. Простудитесь, чего доброго. А простуда, как известно, ведет к насморку, насморк — к головной боли, головная боль — к тому, что вы неправильно сложите носки его сиятельства треугольником, а это уже — катастрофа вселенского масштаба.

— Мне нельзя болеть, — фыркнула я, ощутив внезапный приступ горечи. — «Болезнь — это неудобство для мужа. Лечитесь молча и быстро». Особенно подозрительно я смотрела на раздел «Как лечить простуду, не отвлекая мужа от обеда». Там рекомендовалось засовывать градусник в суп, чтобы он быстрее остывал, и чихать в горшок с геранью, якобы растение поглощает звук. Я проверяла: не поглощает.

Хьюмс кашлянул, пряча улыбку. Он знал про этот учебник. Мы даже однажды нашли в буфете старую заварку, и мужчина мрачно пошутил, что там наверняка написано и как правильно заваривать чай из опилок, если муж решил сэкономить. А потом мы нашли приписку на полях: «Если муж решил сэкономить на чае — экономь на его завтраке. Это называется “баланс в отношениях”». Подпись была неразборчивая, но очень злая.

— Леди Вэллс, — он понизил голос, оглянувшись на дверь спальни, откуда доносилось приглушенное хихиканье, а следом и звук разбитого стекла — Я, конечно, старый слуга, но кое-что понимаю. Ваш супруг… э-э… не прав. И дело не в том, что он вас ударил. — Видимо, след был куда сильнее, чем я полагала, — Дело в том, что он ударил вас, когда правда была на вашей стороне. Это… дурной тон. Как соло на ложке во время симфонического концерта.

Я моргнула. Хьюмс только что высказал мысль, которую я боялась признать даже самой себе. И сделал это так, будто обсуждал погоду или качество чая.

— Я не знаю, что делать, — призналась я шепотом. — Меня учили быть покорной. Меня учили терпеть. Но меня не учили… вот этому. Не учили, как быть, когда твой муж — законченный осел с титулом, а ты — мышь, которая внезапно поняла, что умеет не только пищать, но и рычать.

— Может, — Хьюмс выдержал паузу, в которой слышался скрежет шестеренок его древнего мозга, — вас учили не тому, чему надо? Идемте. Я налью вам чаю, для успокоения.

Я не стала сопротивляться. Просто поднялась, отряхнула юбку и пошла за ним — как учили, как положено, как делают все «идеальные жены». Ноги слушались плохо, словно налились свинцом, а в груди разгоралось что-то странное. Не боль. Жар. Словно там, под ребрами, зашевелился маленький, злой дракончик, которого я сама не знала, что держу на привязи. И этот дракончик, кажется, был недоволен тем, что его разбудили посреди ночи.

Визуал. Эмили Вэллс

Визуал. Ричард Вэллс-Третий

Глава 2

Хьюмс привел меня в свою небольшую комнатку при кухне. Обычно прислуге запрещалось приглашать хозяев в свои помещения, но сейчас он, кажется, плевать хотел на субординацию. Да и я — честно говоря — тоже. Сил нет идти в эту вычурную «идеальную гостиную».

Здесь пахло сушеными травами, воском и старыми книгами. На полке над камином я заметила несколько потрепанных томиков в кожаных переплетах, стоявших вперемешку с баночками, на которых корявым почерком было выведено: «От головной боли», «От тоски» и — отдельно — «От мужской дури. Пить с осторожностью». Я подавила нервный смешок.

— Присаживайтесь, леди Вэллс. — Хьюмс пододвинул кресло ближе к огню. — Я мигом.

Я осторожно опустилась в предложенное кресло, покосившись на второе. Оно выглядело безопасным, но кто знает?

Мужчина колдовал у плиты, заваривая чай с какой-то особой тщательностью, словно проводил магический ритуал. Я смотрела, как его морщинистые руки отмеряют ложку мяты, щепотку чего-то золотистого и каплю янтарной жидкости из пузатой бутылки, которую он предусмотрительно достал из самого дальнего угла шкафа. И, кажется, не для чая. Судя по запаху, это был коньяк, которому на вид было лет стопятьдесят. И, судя по тому, как Хьюмс плеснул его в кружку — с уважением и любовью, — этот коньяк повидал жизнь. Возможно, даже больше, чем я.

— Мистер Хьюмс, — начала я, чувствуя, как слова ворочаются на языке, обжигая горечью. — Вы сказали, меня учили не тому. А чему нужно было? Чему учат «правильных» жен?

Старый дворецкий замер на миг, не оборачиваясь. Потом все-таки повернулся, поставил передо мной дымящуюся кружку — простую, глиняную, с трещиной на ободке, такую теплую, что пальцы сами потянулись к ней.

— Ну, во-первых, — он присел напротив, на корточки, чего джентльмен его положения никогда не делал перед леди. — Вас нужно было учить, что пощечина — это не аргумент. Что мужчина, который поднимает руку на женщину, теряет право называться мужчиной. И что любовь — это не сделка, в которой вы должны терпеть, а он имеет право брать. Это как с пирогами: если пирог подгорел, его не выбрасывают, а срезают корку.

Я сглотнула. Аналогия с пирогами была неожиданной, но убедительной.

— А во-вторых? — голос дрогнул.

— А во-вторых... — Хьюмс вздохнул, потер переносицу и посмотрел на меня с той странной смесью отеческой заботы и суровой правды, от которой защипало в уголках глаз. — Вас нужно было учить, что вы — не собственность. Что ваше тело, ваше сердце и ваша голова — не для того, чтобы кто-то ими владел. Разве что по обоюдному согласию и с превеликим уважением. А уж если мужчина считает, что может шлепать вас по щекам, а сам развлекаться с девицами за три золотых... — Он осекся, видимо, поняв, что зашел слишком далеко в откровениях. Но я не рассердилась, а вдруг почувствовала, как уголки губ дергаются вверх. Криво, горько, но — вверх.

— Возможно, вы правы, — прошептала я, — Спасибо…— добавила еще тише, сделала ещё глоток — и, кажется, коньяк начал действовать быстрее, чем я рассчитывала. Пальцы перестали дрожать, в голове вместо противного звона поселилось приятное тепло, а дракончик внутри довольно заурчал и перевернулся на другой бок.

— Мистер Хьюмс, — я поставила кружку на колено, обхватив её обеими ладонями. — А вы… вы давно здесь служите? Вы, наверное, ещё моего свёкра помните? Лорда Вэллса-Второго?

Хьюмс хмыкнул, поправляя манжеты, и бросил взгляд на портрет, висевший в коридоре. Там, в золочёной раме, красовался покойный свёкор — с таким выражением лица, будто ему только что сообщили, что обед подали без него.

— Помню, — коротко ответил он. — Хороший был человек. Для своего времени. Для своей эпохи. Для своего некролога.

— Это… комплимент? — уточнила я осторожно.

— Это констатация факта, миледи. — Хьюмс взял со стола заварочный чайник и, не спрашивая разрешения, долил мне ещё. — Он, в отличие от сына, хотя бы знал, когда стоит замолчать. И когда стоит уйти. И когда стоит сделать вид, что ты ничего не заметил, потому что так всем будет спокойнее.

Я задумалась. А ведь и правда: лорд Вэллс-Второй никогда не повышал голос на прислугу. Он просто… игнорировал. Смотрел сквозь, будто вы — часть интерьера.

Может, это семейное? Сначала сквозь смотрят, потом по щекам бьют, а потом — что? Прибивают к стене как гобелен?

— Скажите, — я вдруг почувствовала, что язык начал заплетаться, но вопрос был слишком важным, чтобы его откладывать, — а что бы вы сделали на моём месте? Если бы… ну, если бы вы были женой, которую ударил муж?

Мужчина замер. Он долго смотрел на меня — так долго, что я успела допить чай и начать рассматривать трещину на кружке. Потом он произнёс всего одно слово, но оно прозвучало как раскат грома в тихую ночь:

— Ушла.

Я поперхнулась.

— Что?

— Ушла, — повторил он спокойно, — Собрала бы вещи — не фамильные драгоценности, а свои, те, что дороги сердцу. Взяла бы кошку, если есть. И ушла. К подруге. К троюродной тётке. В трактир на окраине. В крайнем случае — в лес, к ведьме. В лесу сейчас, говорят, очень хорошие ведьмы.

— В лес? — переспросила я, пытаясь представить себя в лесу. В моём шёлковом халате? С кружевным зонтиком? Да меня там первый же леший защекочет до смерти, приняв за диковинную бабочку.

— А что такое? — Хьюмс пожал плечами. — Лес нынче цивилизованный. Тропинки мощёные, указатели стоят. У одной ведьмы, говорят, даже камин в аренду сдают и чай с мятой бесплатно. И мужей на порог не пускают. Вообще. Даже если они с цветами и извинениями.

Я хихикнула. Представила Ричарда с букетом роз, стоящего перед калиткой лесной избушки, а из окошка ему показывают кукиш. Картина была настолько прекрасной, что я чуть не расплакалась — на этот раз от смеха.

— Мистер Хьюмс, — сказала я, вытирая уголки глаз. — Вы мой спаситель. Вы это знаете?

— Я всего лишь старый дворецкий, который любит хорошо заваренный чай и справедливость, — он слегка поклонился, — А теперь, леди Вэллс, допивайте и ступайте. Вам нужно отдохнуть. Завтра будет новый день. И, кто знает, может быть, вы начнёте его не с утреннего кофе, а с чего-нибудь более решительного.

Я поднялась, чувствуя, как ноги стали ватными, но на душе — лёгкой, как пух одуванчика. Обернулась у двери:

— Мистер Хьюмс… А тот учебник. «Идеальная жена: от А до Я». Вы не знаете, где можно достать другое издание? Ну, такое, где пишут правду?

Хьюмс усмехнулся — впервые за весь вечер по-настоящему, тепло и открыто.

— Знаю, миледи. Я его написал.

Я замерла.

— Что-о-о?

— Шучу, — он кашлянул в кулак. — Но мог бы. Идите спать, леди Вэллс. И, ради всех святых, не читайте на ночь эту ерунду. Лучше возьмите в библиотеке какой-нибудь роман про драконов. Там, по крайней мере, понятно, кто злодей.

Я вышла из комнаты, всё ещё улыбаясь.

«Понятно кто злодей… Вот бы и в жизни заранее знать».

Глава 3

За завтраком я молчала. Демонстративно молчала, вилкой вырисовывая узоры на яичнице, будто это был священный магический круг, призванный изгнать из моей жизни супружескую тоску. Я сделала вид, что не приходила вчера к своему благоверному в спальню, чтобы провести с ним время — соскучилась, глупая, думала, может, он тоже помнит, что мы когда-то не ненавидели друг друга. Ричард тоже делал вид. Он раздраженно пил кофе, морщась, как будто в чашку вместо сахара насыпали песок, и с такой яростью листал газету, что та жалобно хрустела, умоляя о пощаде. Похоже, ночка выдалась не такой веселой, как он планировал. А мне было… приятно.

— Дорогой, — я намазала маслом тост, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — тебе еще кофе? Или, может, валерьянки?

— Не называй меня так, — буркнул он, не отрываясь от газеты. Взгляд у него был такой, будто он искал там объявление о распродаже совести. — У тебя голос сегодня какой-то… противный.

— Я просто плохо спала, — ответила я, откусывая тост с выражением кроткой овечки, — Кошмары снились. Страшные.

— Какие еще кошмары? — он наконец отложил газету и посмотрел на меня. — Тебе не могут сниться кошмары. У тебя идеальная жизнь! У тебя есть я! Что может присниться идеальной жене? Сундук с золотом, который сам себя пересчитывает?

— Ну, например, что меня превратили в табуретку, — пожала я плечами, с хрустом откусывая тост снова, — и поставили в угол. Скучно, знаешь ли, стоять и смотреть на плесень. Или что я вышла замуж за дракона, и он требует, чтобы я каждый день чистила ему чешую. Зубной щеткой. Представляешь, какое у него дыхание по утрам?

Ричард поморщился.

— Ты говоришь ерунду. Драконов не существует. Это сказки для простолюдинов. К тому же, ты не умеешь доводить ничего до блеска. Ты даже чайник не натираешь как следует. Он у нас матовый!

Я промолчала. Для этого есть прислуга, но спорить с ним за завтраком было бесполезно — его упрямство могло бы позавидовать даже каменная стена. Вместо этого я представила, как натираю чайник, а потом этим же чайником — его физиономию. С наслаждением, с мылом, до скрипа. На душе сразу стало теплее и уютнее, прямо как в пещере у тролля, который нашёл золотую монету.

— Кстати, — он вдруг откашлялся, поправил воротник, (надеюсь, справедливости ради, душила его совесть), — сегодня вечером у нас гости. Приедет лорд Торнхилл с супругой. И лорд Эшли. И… э-э… леди Маргарет.

— И та самая девица, что вчера пряталась за моей простыней за три золотых? — уточнила я с абсолютно невозмутимым лицом. — Кстати, она уронила заколку. С птичкой. Я положила её в вазу в прихожей. Надеюсь, она не подумает, что это я её украла. У меня свои заколки есть, между прочим.

Ричард поперхнулся кофе. Его лицо пошло красными пятнами. Он закашлялся, стукнул кулаком по столу, и, кажется, даже задел локтем чашку, которая жалобно звякнула и обиженно покачнулась.

— Как ты смеешь! — прошипел он, когда откашлялся. — Я не потерплю таких разговоров за завтраком! Ты что, с ума сошла? Подслушивала?

— А за ужином можно? — поинтересовалась я, делая глоток чая. Тот был восхитительный. Наверное, Хьюмс поделился заваркой… Или коньяком. Или тем и другим. — А что, за ужином подавать сплетни положено.

Ричард явно не ожидал отпора, да еще и в такой форме. Серые мыши обычно не кусаются. Они тихо сидят в углу и жуют сыр. Но, видимо, эта мышь наелась сыра и переключилась на деликатесы — например, на мужское самолюбие.

— Ты… — он ткнул в меня пальцем, я заметила, что тот дрожит, — Ты ведешь себя неподобающе! Где твоя покорность? Где уважение к супругу? Где обещание молчать и слушаться?

— Наверное, там же, где и твоя верность, — ответила я, ставя чашку на блюдце. — Потерялись по дороге. Может, объявление в газету дать? Авось кто найдёт и принесёт за вознаграждение. «Пропали совесть и достоинство. Нашедшего прошу не возвращать. Оставьте себе».

На секунду в столовой повисла тишина. Ричард побагровел, открыл рот, закрыл его, снова открыл, и наконец выдавил:

— Ты… ты не посмеешь являться на сегодняшний ужин! Чтобы я тебя не видел! Чтобы никто не видел! Ты опозоришь меня перед гостями!

— Хорошо, — спокойно ответила я, мысленно составляя список того, что возьму с собой в лес, если решусь бежать. — Я не приду. Буду сидеть в своей комнате и читать романы про драконов. Между прочим, там героини гораздо интереснее некоторых реальных леди.

— Вот и сиди! — рявкнул он, вскакивая и опрокидывая стул. Тот с грохотом рухнул на пол, выражая солидарность с моими чувствами. — Сиди и не высовывайся! Чтобы я тебя не видел! Чтобы никто не видел!

— Повторяешься, — почти пропела я, не смотря на него.

Он вылетел из столовой, громко хлопнув дверью. Со стен чуть не посыпалась штукатурка, а портрет его прабабки на стене возмущенно качнулся — видимо, ей тоже не понравилось такое поведение.

Я проводила супруга взглядом и медленно выдохнула. Сердце колотилось где-то в горле, пытаясь пробиться наружу, но на губах расползалась улыбка. Какая-то новая, незнакомая улыбка — чуть дерзкая, чуть опасная, и безумно приятная. Улыбка женщины, которая только что поняла, что ей надоело быть табуреткой.

В столовую заглянул Хьюмс с подносом в руках. Он окинул взглядом опрокинутый стул, мое лицо и, кажется, сделал какие-то свои дворецкие выводы.

— Леди Вэллс, всё в порядке? Мне показалось, или его сиятельство чем-то недоволен?

— О, он в полном восторге, — я взяла ещё один тост, намазала его джемом, чувствуя себя главнокомандующей на поле боя. — Просто у него такой способ выражения радости. Словесный погром и опрокидывание мебели.

Хьюмс кашлянул, пряча улыбку в седые усы.

— Осмелюсь заметить, миледи, что сегодня вы выглядите… иначе. Как-то… свежо. И опасно.

— Правда? — я коснулась щеки. — Это, наверное, коньяк.

— Или пробуждение истинной леди, — тихо добавил он и, подмигнув, удалился, унося с собой пустой.

Я осталась одна. Солнце заливало столовую золотым светом, на столе дымился чай, за окном чирикали птицы, и мир казался вдруг огромным, полным возможностей и совершенно не таким страшным, как вчера. Вчера я была табуреткой. Сегодня я — табуретка с характером. А завтра, может быть, я стану драконом.

— Может, сегодня действительно стоит начать с чего-то решительного? Например, пересадить цветы. Или сменить гардероб.

Или, на самый крайний случай, — начать собирать вещи. На случай, если придётся сбегать в лес к ведьме.

Я допила чай, встала и, бросив прощальный взгляд на портрет свекрови, справа, направилась к лестнице.

— Чудесное утро!

Глава 4

Я вышла в коридор и остановилась перед большим зеркалом в резной раме. Из отражения на меня смотрела женщина с растрепанными русыми волосами, в мятом утреннем платье. Глаза блестели, как две монетки. В уголках губ затаилась улыбка — хитрая, кошачья, будто я только что стащила сметану и знаю, что меня не поймают. Я не узнавала себя — и это было восхитительно.

— Так, — сказала я своему отражению, уперев руки в бока. — С чего начнем? С гардероба? С макияжа? Или сразу с плана побега?

Отражение выразительно промолчало, но я решила, что это знак. Молчание — оно бывает золотым, а бывает просто трусливым. Моё отражение явно было из второй категории, но я его простила. В конце концов, мы обе только учимся быть смелыми.

Начать решила с гардероба. Потому что если уж я собралась становиться новой собой, то новая я не может ходить в этом унылом сером платье, которое выбрал для меня муж.

Я решительно развернулась и направилась к лестнице, но на полпути замерла, как вкопанная. В голову пришла мысль, от которой я даже прикусила губу, чтобы не рассмеяться вслух. А что, если не просто сменить гардероб, а устроить целое представление? Что, если мне не просто выйти к ужину, а «выйти» — так, чтобы все ахнули, Ричард поперхнулся своим вином, а леди Маргарет подавилась завистью? В конце концов, раз уж меня сослали в комнату «не высовываться», почему бы не сделать это с максимальным шиком?

— Мэри! — позвала я, быстро взбегая по ступенькам. — Мэри, дорогая, ты еще здесь?

Горничная выскочила из комнаты для прислуги. В руках она держала носок с торчащей спицей — видимо, штопала хозяйское добро.

— Миледи? Что случилось? Вы так кричите... Я уж подумала пожар!

— Ничего не случилось, — я схватила ее за руку и потащила в свою спальню, чуть не споткнувшись о ковровую дорожку. — Случится кое-что грандиозное. Ты умеешь шить? Не просто пуговицы, а по-настоящему? Как портниха из лучших домов столицы?

— Ну... — Мэри замялась, перекладывая носок из руки в руку. — Пуговицы пришиваю — закачаешься. Штопаю так, что дырку не найдешь. Но чтобы платье сшить... я, конечно, пробовала, но у меня вышло что-то среднее между мешком и палаткой. Матушка сказала, что мне лучше довериться профессионалам.

— Этого достаточно, — я решительно махнула рукой. Довериться профессионалам? У меня нет времени ждать профессионалов. У меня есть четыре часа и горячее желание утереть нос своему супругу. — Давай-ка посмотрим, что у нас есть из тканей. И, ради всех святых, найди мне хоть что-нибудь красное! Или золотое!

Мы ворвались в спальню, я распахнула шкаф, с полки свалилась коробка со старыми кружевами, и та с глухим стуком приземлилась на пол, рассыпав вокруг себя ворох пожелтевшего тюля. Мэри ахнула и бросилась поднимать, но я остановила ее властным взмахом руки.

— Оставь. Пусть лежит. У нас нет времени, только миссия.

— Какая, миледи? — Мэри замерла с кружевом в руке, глядя на меня круглыми глазами.