Московское золото, или Нежная попа комсомолки. Часть четвёртая

Глава 1. Вдох глубокий, руки шире!

Вторая половина июня 1937 года. Штаб франкистов, самый центр города Авила, 100 км от Мадрида.

Комендант Авилы, майор Хуан Менендес, был разбужен среди ночи так, будто уже начался Страшный Суд.

Сначала позвонил дежурный офицер и с надрывом в голосе проорал, что на мост напали, что взрывы, стрельба, часовые мертвы и вообще «¡Dios mío!». Затем связисты сообщили, что связь с блокпостом на мосту пропадала. За ними последовал этот железнодорожный придурок со станции, который кричал в трубку так, что Менендес почти физически чувствовал его слюну у себя в ухе.

Но самым неприятным был звонок командующего фронтом.

– Менендес! – заревел генерал, едва комендант поднял трубку. – Вы что там, спите?! Что у вас с мостом?! Дорога перекрыта! Поезда стоят! Боеприпасы не могут пройти, подкрепление застряло! Вы понимаете, что это значит?!

Менендес сдержал стон. О, он прекрасно понимал, что происходит!

– Синьор генерал… – начал он.

– Закройте рот! – рявкнул Гомес. – Если вы в ближайший час не обеспечите прохождение составов с боеприпасами, то завтра я лично отправлю вас в окопы, и там вашу толстую задницу республиканцы используют по назначению!

Трубка грохнулась на рычаг.

Менендес остался сидеть в тишине, тупо глядя на телефон.

Суки! Козлы в больших погонах! Мост-то выдержал! Да, был взрыв. Да, были жертвы. Но охрана героически сумела сохранить мост! Однако этого, видимо, было недостаточно.

За последние полчаса ему позвонили все, кто мог. И даже те, кто не мог, тоже позвонили.

От мэра, вопившего, что гражданские требуют разъяснений, до какого-то связиста с аэродрома от какого-то Кнюппеля, который вообще не понял, почему его дёрнули среди ночи и зачем ему теперь лично докладывать коменданту, что самолёты готовы взлетать.

– Дьявол вас всех подери, – пробормотал Менендес, хватаясь за виски, с удовольствием посылая в задницу и мэра, и аэродром.

Рассвет уже приближался, а он не спал ни минуты. В штабе царил хаос.

Он уже отдал все необходимые приказы. Поднял всех, включая комендантскую роту и жандармов. Сапёрам приказал проверить мост до последнего камня. Кроме того, на прочёсывание местности был брошен маршевый батальон из свежего пополнения.

Теперь оставалось ждать.

Но, честно говоря, в глубине души комендант сильно сомневался, что они найдут этих проклятых республиканцев. Если эти ублюдки были достаточно хитры, чтобы пробраться к мосту незамеченными, то и уйти они тоже умели. Но раз сам генерал приказал – значит, надо искать.

В пять утра Менендес не выдержал.

Когда в трубке раздался голос начальника штаба армии, орущего, что движение поездов к чёртовой матери парализовано, что в Саламанке стоят составы с боеприпасами, Менендес окончательно понял – пора!

Получив доклад от командира сапёров, что мост, похоже, цел, но требуется дополнительная проверка, он наорал на ни в чём не повинного капитана и душевно шваркнул трубку на рычаг.

Хуян Мендес взял бутылку, плеснул в стакан, залпом выпил, морщась от крепкого привкуса.

Поставив стакан на стол, он потер красные глаза, затем махнул рукой в сторону дежурного офицера:

– Отстучите по телеграфу: Дорога в порядке. Пусть пускают поезда.

Мост устоял. А значит, ему всё-таки повезло.

Вторая половина июня 1937 года. Пасторальный пейзаж в окрестностях города Авила.

Обсудив озвученный Лёхой план, сотоварищи стали готовиться в меру сил и возможностей.

В силу ограниченной подвижности Илью затолкали в кабину Шторьха вручив ему пулемет и коробку с патронами.

На скулёж Старинова, что он спарится сидеть в этой консервной банке в такую жару, наш авиационный специалист не колеблясь предложил его тут бросить, а лучше сразу и пристрелить, чтобы не мучился.

– Времени заталкивать одноногого капитана Флинта в аэроплан точно не будет! —

– Капитан Флинт был одноглазым! – поправил нашего специалиста Старинов.

– Одноглазым говоришь! – уставился на него Лёха с жуткой ухмылкой.

– Э! Э! Хренов ты это брось! Не надо на меня так пристально смотреть!

Изрядно помудохавшись, Лёха снял правую дверь, и теперь пулемёт имени Хайрема Максима в исполнении товарища Токарева грозно уставился своим стволом за пределы самолётика.

– Будешь стрелять, главное не попади сюда – наш герой ткнул в подкосы крыла, – А то крылья сложатся и мы точно скопытимся куда-нибудь.

Таким образом наш попаданец автоматически стал главной действующей диверсионной единицей.

Он напряжённо вглядывался в унылую окружающую его действительность. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы разогнать ночную прохладу, и тени начали укорачиваться. День вступал в свои права, а это означало, что с каждой минутой оставаться здесь становилось всё рискованней.

– Ты говоришь, вчера первый состав прошёл в восемь? – Лёха покосился на Илью, который сидел в кабине самолётика, привалившись спиной к противоположному борту и гладя ноющую ногу.

– Угу, – хрипло отозвался Старинов, поднимая усталые глаза. – Четыре состава. Первый в восемь, потом один в четырнадцать, перед обедом, ещё один вечером, в восемнадцать тридцать и последний уже почти после заката, в двадцать три.

Лёха бросил быстрый взгляд на часы. Половина седьмого утра.

Не понятно. Если франкисты придерживаются расписания, то до появления поезда у них есть ещё минимум полтора часа. Но было ли оно неизменным? Кто знает, как повлияла ночная диверсия. Учитывая, что мост не рухнул, составы могли уже пойти, а могли и задержаться.

Солнце пригревало уже во всю и маскировка из веточек стала ощутимо увядать. Разглядывая окрестности, Лёха размышлял. Ему не нравилось сидеть сложа руки в ожидании, особенно когда ситуация оставалась неоднозначной. В итоге он вылез из-под крыла "Шторьха" одёрнул ремень, проверил Браунинг и сказал Илье:

– Я быстро прошвырнусь по окрестностям. Вон недалеко каменный пупок какой-то торчит, попробую залезть на него, посмотрю вокруг… Ты если что, кричи, должно быть слышно.

– Главное не геройствуй, Хренов, сразу используй ноги, – пробормотал разомлевший в кабине Старинов. Было видно, что он сам жалеет, что не может пойти в разведку.

Лёха кивнул и трусцой побежал к каменному выступу, торчавшему примерно в километре от самолёта. Это был невысокий, но удобный для обзора холм с почти голой вершиной – ни деревьев, ни густых зарослей, только серые, выветренные временем камни. Примерно десять минут он карабкался вверх, цепляясь за выступы, нащупывая трещины в скалах, пока наконец не выбрался на вершину.

Он вскарабкался на выступ, упёрся руками в горячий от утреннего солнца камень, стряхнул пыль с ладоней и, прищурившись, высунулся вперёд.

Опа! Железная дорога.

Всего каких-то пятьсот-шестьсот метров до неё – прямая видимость. И вокруг только редкие кусты, скопления камней, пересечённый рельеф – приличного укрытия, за которым можно было бы спрятаться, не наблюдалось. Рельсы вились вдоль долины, поблёскивая в утреннем свете, словно глядя прямо ему в глаза. Словно напоминая, насколько близко он оказался к линии движения вражеских войск.

Но это была только половина беды.

Лёха напряг зрение, посмотрел в сторону Авилы – и внезапно застыл.

Охренеть!

Где-то в трёх километрах по обе стороны от рельсов двигалась цепь людей. Движение было медленным, размеренным, как будто эти ребята никуда не торопились, но Лёха отлично знал, что это значит.

Испанцы не оставили инцидент у моста просто так и начали прочёсывание местности. Облава активно развивалась.

– Никогда такого не было и вот опять! – высказался Лёха себе под нос, процитировав незабвенный мем от Виктора Степановича, и судорожно облизал губы.

Франкисты шли цепью, медленно, методично. Они осматривали кусты, заглядывали в низины, изучая в каждую складку местности. Насколько он мог видеть цепь растянулась около километра в их сторону.

И если уж они прочёсывают вдоль рельсов, то их маршрут проходит в опасной близости от их с Ильёй поляны с самолётом!

Лёха судорожно сглотнул, вжимаясь в нагретый камень. Ему казалось, что сердце стучит настолько громко, что его могли бы услышать даже эти солдаты вдалеке.

Вот дерьмо же…

Он перевёл взгляд на холмы. Там, за скалами, кустами и редкими деревьями, оставался их тщательно замаскированный «Шторьх». Он стоял среди густых зарослей, но этого может быть недостаточно. Если хоть один из патрульных свернёт чуть в сторону, если кому-то вздумается заглянуть в ту рощицу…

Лёха медленно выдохнул, заставил себя сфокусироваться и стал вглядываться в другую сторону.

Там, на северо-западе, где-то за холмами, должен был показаться поезд. Где он? Хоть бы дымок паровоза, хоть бы проблеск пара, хоть бы металлический отсвет на рельсах…

Товарищ напряг зрение, всматриваясь в даль… Вроде есть маленькое чёрное пятнышко. Или это блики…

Лёха снова бросил взгляд на цепь приближающихся солдат, прикинул скорость их движения и свои шансы добраться обратно.

Надо валить. И чем быстрее, тем лучше.

Он осторожно отодвинулся от края, медленно развернулся и, стараясь не срывать камни вниз, начал спускаться.

Вторая половина июня 1937 года. Палаточный городок немецкой эскадрильи, аэродром в окрестностях города Авила.

Капитан Хервиг Кнюппель был искренне возмущён. Нет, он был не просто возмущён – он был в ярости!

Его, офицера доблестного рейха, аса Люфтваффе, человека с безупречной родословной, и ещё более ярко сверкающей репутацией, послал в задницу какой-то грязный, вшивый, небритый испанский комендант!

Это было настолько невероятно, что его сознание сначала просто отказалось воспринимать реальность.

Когда в палатку влетел бледный как простыня телефонист и, заикаясь, начал что-то сбивчиво объяснять на испанском, Кнюппель не сразу уловил смысл. Нет, он вполне был способен общаться на этом языке папуасов. Мог заказать себе пива в баре или договориться с местной сеньоритой о благосклонности, но тут… тут пришлось посылать за переводчиком.

Эта свинья из Восточной Фрисландии, толстый, неповоротливый Фокко Поппен появился через полчаса, сонный, с недовольной физиономией, зевая так, будто его насильно оттащили от чего-то действительно важного – например, очередного куска жаренной колбасы.

Фокко Поппен лениво козырнул начальнику, покосился на взъерошенного телефониста, перевёл взгляд на капитана Кнюппеля, который всё ещё сидел с лицом человека, не до конца понимающего происходящее и тяжело вздохнул.

– Что опять?

– Разберись с этим идиотом, – рявкнул Кнюппель, тыча пальцем в телефониста. – Этот кретин не может толком объяснить, что именно мне передал испанский комендант города!

Фокко Поппен вальяжно махнул дрожащему телефонисту рукой, мол, давай, говори, и с полминуты молча слушал сбивчивый испанский поток.

Упитанный переводчик прищурился и стал задавать короткие вопросы и выслушивать на них пространственные ответы.

Внезапно, его лицо расплылось в широкой ухмылке и стало похоже на масленичный блин с маленькими щелками глаз.

А потом он заржал. Громко и заразительно. Как умеют ржать толстые, наглые и годящиеся уже только на колбасу или там на сосиски люди.

Так, что у телефониста задрожали коленки, а у капитана лицо стало красным от подозрения, что смеются вовсе не над испанцами, а над ним лично.

– Что?! – рявкнул Кнюппель, глядя, как Фокко Поппен буквально рыдает от смеха. – Что он сказал?!

– Ха-ха… господи, ну и день… – Поппен облокотился на стол, вытирая глаза, перевёл дыхание и, всё ещё посмеиваясь, сообщил: – Вас послали в «пешее эротическое путешествие», Хер Капитан!

Кнюппель моргнул. Осторожно подался вперёд.

– Куда послали? – вкрадчивым шёпотом поинтересовался он.

– Ну… – Фокко Поппен расплылся в улыбке , – суть в том, что этот испанский ублюдок предложил вам, как бы это сказать… отправиться в далёкое путешествие совершенно одному… в коричневое отверстие в тыловой части организма и желательно очень долго не возвращаться…

Кнюппель секунду молчал, впав в ступор. Затем он задумчиво приподнял бровь.

Потом тихо поинтересовался:

– Это в … Задницу что ли?

– Так точно, Хер Капитан! Именно вас и именно в задницу! – громко на весь штаб озвучил Фокко Поппен лучезарно улыбаясь.

Кнюппель моргнул. Помолчал. Задумчиво почесал бровь. Посмотрел на телефониста и потом повторил:

– Эль куло? Дер Арш? В… задницу?

Телефонист видимо понял этот международный поток слов и отчаянно кивнул, весь вытянувшись в струнку.

Капитан медленно, словно пережёвывая сказанное, перевёл взгляд на аппарат, затем снова на телефониста, затем снова на аппарат.

– Ты… ты хочешь сказать… – он говорил медленно, с ужасом осознавая реальность, – что этот грязный испанец… этот… этот деревенский козопас… этот офицеришка какой-то третьесортной комендатуры… послал меня… меня… в задницу?!

Телефонист сглотнул и снова медленно, обречённо кивнул.

Кнюппель заходил по палатке, размахивая руками, потрясая кулаками, хрипло бормоча проклятия, перемежающиеся с «Himmel!», «Donnerwetter!» и прочими немецкими экспрессивными выражениями.

– Я… я лично… я этому козлу… – он развернулся к телефонисту, ткнув пальцем, словно обвиняя его в измене, – я этому грязному испанцу покажу, что значит немецкий офицер!

Фокко Поппен лишь хмыкнул:

– Ну, удачи. Ветер в спину так сказать. Только напомню – наш мордастый генерал просил не портить отношения с испанцами. Они очень нужны нашему фюреру!

Кнюппель замер. Поджал губы и с трудом проглотил то, что собирался выдать вслух.

– Я… этого так не оставлю, – наконец, процедил он.

Вторая половина июня 1937 года. Пасторальный пейзаж в окрестностях города Авила.

Лёха мчался к маленькому самолёту, спрятанному в кустах, что было сил. Если бы сейчас нашёлся кто-нибудь, кто замерил бы его скорость, то, он бы очень удивился. Может быть, чемпионом Олимпийских игр он бы и не стал, но вот кандидатом в мастера спорта – запросто.

По мнению автора, для полного чемпионства спортсмену не хватало стимула. Например только что подожжённой динамитной шашки в кармане галифе или разъяренной тигра, кусающего за галифе. А так наш герой немного подхалтуривал. Однако первый разряд по бегу на пересечённой местности он точно брал, причём с приличным запасом.

Лёха, продираясь через кусты, перескакивая через кочки и корни, мысленно отмечал, что давно так не бегал. Секунд десять назад ему казалось, что он несётся со всех сил, но когда впереди мелькнули знакомые очертания «Шторьха», он каким-то чудом ещё прибавил. Наверное, рефлексы. Или инстинкт самосохранения, который громко вопил в его голове: «Быстрее, чёрт тебя дери, иначе останешься тут навсегда!»

Самолёт был уже в нескольких десятках метров. Лёха перепрыгнул через последние кусты, выскочил к машине и, запыхавшись, рванул к кабине, на ходу скользнув ладонью по капоту, словно приветствуя боевого товарища.

Пихнув разомлевшего от жары Илью, Лёха автоматически щёлкнул тумблером магнето и выругался. Он-то был готов к тому, что придётся запускать двигатель вручную, но сейчас, с адреналином в крови и горящими пятками, необходимость бегать вокруг самолёта казалась особенно идиотской.

– С добрым утром, командир! Вдох глубокий, руки шире! – заорал он, тряся Старинова за плечо. – Не спешите три-четыре! Утренняя зарядка! Просыпайся, через пять минут сюда толпа злобных папуасов набежит, и, боюсь, нас они не побалуют!

Илья открыл глаза, моргнул, увидел Лёху, который уже метнулся к капоту, и глубоко зевнул, явно стараясь вернуться в реальность.

– Уже, встаём и уходим, – хрипло пробормотал он, сгибая больную ногу и силясь подняться.

Лёха тем временем выскочил из кабины, упёрся руками в винт и коротко, нервно прокричал себе:

– Давай, «Чебурашка», не подведи!

Рывок. Винт дёрнулся, мотор чихнул один раз … но не завёлся.

Лёха подогнал винт вверх и дернул за него ещё раз, вкладывая весь свой бараний вес в рывок.

Рывок. Мотор выстрелил пару раз и пыхнул вонючим дымом… Громче и дольше, чем в первый раз. И снова заглох…

Лёха снова провернул винт, поймал момент компрессии, громко и затейливо выругался и со всей силы крутанул лопасть винта вниз…

Глава 2. Улыбаемся и машем!

Вторая половина июня 1937 года. Пасторальный пейзаж в окрестностях города Авила.

После двух подряд попыток прокрутить винт и завести аэроплан, подсаженная курением дыхалка кончилась. Лёха склонился и упёрся в колени, стараясь отдышаться.

«Если мотор не заводится, значит или бензина нет, или искры. Или бензин идет не в тот цилиндр, где есть искра. Или искра фигачит туда, где нет бензина. Видать никак они не встретятся…» – вихрь мыслей пронесся в голове нашего героя.

Время утекало, словно песок сквозь пальцы. За спиной, где-то там, за кустами, методично двигались франкисты. И если сейчас, вот прямо сейчас этот бюргерский мотор не оживёт…

Он с усилием прокрутил винт пару раз, стараясь поймать момент сжатия, компрессия в цилиндрах чувствовалась. Вроде бы вот так…

– «Чебурашка»! Я тебе все уши оболтаю! Живо заводись! Сейчас сюда крокодилы набегут! – прохрипел Лёха, поднимаясь на носках, чтобы дать максимальный мах пропеллеру. Собрав всю силу, и в третий закинул старик невод… тьфу, третий раз крутанул винт с такой яростью, словно пытался сдвинуть этим проклятым «Шторьхом» саму землю.

Двигатель кашлянул, выплюнул вонючий выхлоп прямо в нос нашему товарищу, словно возмущаясь таким к себе отношением, и вдруг – взревел и заработал!

– Есть контакт! – Лёха развернулся и рванул обратно к кабине, надеясь, что Старинов уже проснулся от звука такого громогласного будильника со встроенной вибрацией.

Вторая половина июня 1937 года. Противоположная сторона пасторального пейзажа в окрестностях города Авила.

Лейтенант запаса Педро Очоа – из уважаемого рода потому что, понимаете ли, совершенно не хотел воевать. От слова совсем.

Ещё две недели назад он спокойно ходил по утрам в свою юридическую контору в Саламанке, уютно восседал за широким столом из красного дерева, подписывал жалобы, любовно составлял иски и с удовольствием представлял своих клиентов в судах. Особенно приятно было, когда он защищал одну сторону, а его кум, та ещё сволочь, между нами конечно – противоположную. А потом они оба брали деньги с истца и ответчика и, конечно, делились с судьёй за "правильное" решение.

Ах, какое это было время!

В обед он ходил в ресторан напротив, смаковал свой "меню дель диа" с бокальчиком прекрасного винца, неспешно болтал с коллегами о последних сплетнях. Обсуждал, сколько стоило право на бордель в центре города и главное, как это удалось залегендировать перед женой борделе-владельца или как "вытащить" кузена клиента из долговой ямы, да так, что он теперь всю оставшуюся жизнь будет работать на ловкого юриста. Работа была не только прибыльная, но и душевная.

Но нет же!

Какое счастье, что его мама не дожила до этого позора! Она его всегда говорила маленькому Педре:

– Педро Очоа, ихо мио! Слушай, что тебе учительница говорит! А то останешься тупым и пойдёшь в армию!

Правда потом почти шёпотом добавляя – Как твой тупой отец.

И вот оно!

Чёрт бы побрал этого Франко и его мобилизацию!

Нет, Педро Очоа, конечно, как любой уважающий себя человек, культурно купил индульгенцию – аккуратную такую, со штампами, подписями, на самом настоящем гербовом листе! Она освобождала его от всех военных обязанностей и гарантировала, что он продолжит заниматься своими такими важными юридическими делами на благо генерала Франко. Педро Очоа даже повесил портрет этого презренного камадрильо в своей конторе!

Но! Этот чёртов майор.

Этот говнистый майор Эстебан Кастро, который не вовремя занёс свою жирную тушу в его контору, хотел развода!

И всё бы ничего – таких клиентов у Педро Очоа было предостаточно и среди военных. Но! Случилась ошибка! Это даже хуже, чем преступление! Что бы его компаньону гореть в аду на самой большой сковородке! Его компаньон не разобрался вовремя в родственных связях, и оказалось, что жена этого майора – эта страшная, вечно громко орущая, габаритами напоминающая двух беременных мулов Кончита Сосо – была дочкой какого-то очень важного генерала! И главное друга чуть ли не самого Франко!

И вот он плачевный результат.

Педро Очоа уже вторую неделю числится командиром этого сраного батальона! Он вынужден орать на солдат, махать руками и пытаться пинками и кулаками сделать из этого сборища бездельников, алкоголиков и тупиц хоть какое-то подобие боеспособного подразделения. А ему это надо!

Сначала он надеялся, что всё образуется. Он договаривался, подмазывал, писал письма – и почти уже перевёлся в охрану города, ко много уважаемому сеньору Мендесу. В сравнении с полевыми условиями это был почти курорт – мягкий матрас, тёплый суп, бордель в шаговой доступности и никакого фронта или вылазок в дикую местность.

Но тут этот чёртов мост.

И теперь вместо того, чтобы сидеть в кабинете и наслаждаться составление рапортов и отчётов, он с этим проклятым сбродом топает по холмам, прочёсывая местность, пытаясь поймать каких-то республиканских шпионов.

Вы думаете, они ловят шпионов?

Да ничего подобного!

Главное в облаве это чтобы никто не прое**ал оружие, не отстрелил себе яйца или не выстрелил случайно в соседа и самое главное – не сбежал к чертям собачьим!

И тут…

Педро Очоа нахмурился и остановился, замерев.

Вторая половина июня 1937 года. Пасторальный пейзаж в окрестностях города Авила. Изначальная сторона.

Лёха лихорадочно сдирал ветки с самолёта, проклиная всех и вся на этом свете – и себя за излишнюю предусмотрительность, и этих чертовых франкистов, так не вовремя пожаловавших в гости, и даже Илью, который вместо того, чтобы помочь, скорбно вздыхал, полулежа в кабине, опираясь на пулемёт.

Заранее трогать маскировку попаданцу было стрёмно – не дай бог заметят раньше времени. Теперь же, носясь вокруг тарахтящего на холостых оборотах самолётика и рискуя попасть под лопасть винта, он судорожно выдирал ветки, сучья и листья, разбрасывая их в стороны. Всё вокруг напоминало подготовку к неведомой сельскохозяйственной катастрофе – листья летели в лицо, ветки кололись, пыль забивалась в глаза, но время поджимало, и задерживаться было нельзя.

– Ну что, как там дела? – поинтересовался Илья Старинов из кабины, перекрикивая грохот двигателя.

– Не дождётесь! И уж точно пока лучше, чем у всех этих ребят за кустами, – сквозь зубы ответил Лёха, выдергивая остатки зелени и одновременно вытягивая шею, чтобы попытаться разглядеть, не приблизилась ли к их позиции цепь солдат франкистов.

– Ты мне тут философию не разводи, залезай давай! – крикнул Илья.

Лёха отшвырнул последний пучок зелени, убедился, что крылья и хвост полностью освобождены, и моментально запрыгнул в кабину.

Привычно окинув взглядом приборы, он поёрзал тощей задницей по сиденью и на автомате обернулся, проверяя, как Илья устроился на своём месте пассажира. Увидев Старинова приникшего к пулемёту с заправленной лентой, он улыбнулся. И тут же получил сумасшедший оскал в ответ.

– Ну, понеслись по кочкам …

Перекрестившись на всякий случай – вдруг сверху кто подстрахует? – Лёха двинул сектор газа до упора.

Моторчик взревел, винт завертелся с диким свистом, и маленький «Шторьх» рванул по не слишком ровному полю, весело подпрыгивая на кочках и ямах. В кабине эта «весёлость» выражалась в бешеной тряске и рывках, от которых зубы лязгали, как у зубного врача без наркоза.

– Вот это трясёт… – клацал сзади зубами Старинов, вжимаясь в сиденье и стараясь зафиксировать пулемёт.

– Это он только разминается! – крикнул Лёха, удерживая машину на некотором, достаточно условном курсе.

Земля под ними лихорадочно мелькала – трава, кочки, какие-то выбоины – проклятье, он даже не заметил, что поле было настолько ухабистое! Колёса барабанили по грунту, самолёт било так, что, казалось, ещё немного, и его можно будет собирать по частям.

Но… ещё чуть-чуть!

Потянув штурвал на себя, Лёха почувствовал, как «Шторьх» нехотя, словно упрямый мул, оторвал колёса от земли.

– Давай, «Чебурашка»! Старайся! Взлетай, не позорь меня…

Маленький самолётик, наконец, разорвал связь с землёй, выровнялся, и стал шустро набирать высоту. Внизу, в конце поля, макушки деревьев уже стремительно неслись им навстречу. Лёха ещё чуть-чуть дотянул штурвал, проходя буквально в десятке метров над верхушками.