Московское золото, или Нежная попа комсомолки. Часть пятая

Глава 1. Бонжур, Козлы!

Вечер долгого дня 25 августа 1937 года. Аэродром Биарритца.

У входа в деревянное здание управления аэродромом стоял человек в военной форме. Чисто выглаженный китель с тёмно-синим кантом, дурацкая круглая фуражка с кокардой, аккуратная папка под мышкой и усы – тонкие, загнутые на французский манер, как будто он только что сошёл со страниц иллюстрированного романа о мушкетёрах.

Лёха сбавил шаг, перешёл на походку просящего человека, чуть прихрамывая, вытащил руки из карманов и негромко, но вежливо поздоровался:

– Бон жур, мон лейтенант. У нас вынужденная посадка. Французский борт, пассажиры – гражданские лица.

Офицер таможни – лейтенант Грабьебон, так гласил штамп на клапане папки, – не спешил отвечать. Он посмотрел на «Энвой», ещё дышащий жаром моторов, потом на лица, торчащие в иллюминаторах, и, наконец, вернул взгляд на Лёху.

– Vous êtes bien le pilote?

– Уи, монсеньор. К моему сожалению. Лечу из Валенсии, сопровождаю группу испанских санитаров в Бордо. Гуманитарная миссия.

– Санитары? – переспросил Грабьебон, чуть приподняв бровь. – А откуда тогда следы обстрела на фюзеляже? У вас же вон крыло как дуршлаг.

Лёха развёл руками – мол, так вышло – и утвердительно повторил:

– Уи! Санитары… леса, – добавил он тише. – Невоспитанные итальянцы прицепились ещё в нейтральной зоне. Нам, честно говоря, повезло, что доблестные французские лётчики вмешались и защитили наш борт.

Грабьебон крякнул, не вполне удовлетворённый, но сцен устраивать не стал. Он был из породы французских таможенников, что предпочитают порядок – и, конечно, красивые денежные знаки.

– Паспорта? – коротко бросил он.

Грабьебон взял в руки тёмно-красный паспорт с гербом Испанской Республики. Перелистал. Потом поднял взгляд на Лёху, стоявшего перед ним с видом уставшего и слегка заискивающего пилота.

– Дон Жуан Херенó?

– Уи, – Лёха подобострастно улыбнулся. – Гражданин Испанской Республики.

«Временно. Чисто в туристических целях.» – добавил он уже про себя.

Он аккуратно подложил ещё одиннадцать таких же «испанских» паспортов под низ своего. Те легли ровной стопкой.

– Brevet de pilote? Свидетельство пилота?

Лёха полез в карман, вытащил сложенную втрое бумагу со здоровенной печатью. Испанский Certificado de piloto civil, якобы выданный в Валенсии аж в 1935 году, с его фотографией. В момент съёмки Лёху ослепила вспышка, он моргнул и скривился. Собственно, на фото он так и выглядел – как беглый больной из психиатрической клиники.

Грабьебон повертел бумагу в руках.

– Любопытно. Документы на самолёт?

Лёха достал документ с пометкой Certificat d’immatriculation, где значилась французская регистрация – F-LEXA, и имя законного владельца: Juan Jereno. Снабжённый бумагами незабвенного Хорькова, Лёхе стоило небольшого количества инвестированных франков получить в парижском Ле Бурже запись о покупке борта. Чтобы было, так сказать.

Грабьебон удивлённо приподнял брови и уставился на Лёху:

– Это ваш самолёт?

– Ну… да, – Лёха снова извиняющее развёл руками. – Вот смог купить. Дедушка под конец жизни ослеп и завещал мне стать пилотом. Я, так сказать, выполняю волю предков…

– Решили подарить самолёт республиканцам? – усмехнулся Грабьебон.

– Мой дедушка ослеп, а не офигел! – не задумываясь, выпалил Лёха по-французски, с ярко выраженным советским акцентом.

Грабьебон застыл. Посмотрел на него. Потом что-то клацнуло в его французской голове, и офицер заржал. Смех был самый искренний – с хрипотцой, наклоном вперёд и каплями слёз в уголках глаз.

– Sacrebleu! Bon sang! … – вытер глаза он. – Вы, месье дон Жуан, очень… очень своеобразный пилот.

Грабьебон с лёгкой театральностью приоткрыл Лёхин испанский паспорт, где между страниц лежало пять аккуратных купюр по сто франков.

Он слегка приподнял бровь, заглянул под обложку, перевёл взгляд на документы.

– Ah, tiens… – тихо пробормотал он, поцокал языком. – Этот паспорт, я вижу, в порядке! Хорошо… а где у вас справка санитарного контроля при международных перелётах?

Лёха улыбнулся, даже чуть склонился вперёд и с ловкостью, достойной сотрудника Черкизона, вложил между страниц ещё одну купюру в сто франков.

– Вот она, смотрите. Завалялась. Вроде бы печать не смазалась.

Грабьебон даже не моргнул.

– О! Да тут у вас целая группа испанских оборванцев… – Продолжил пантомиму чиновник в круглой фуражке. – А я ведь должен, знаете ли, отправить их всех в лагерь… Да, в лагерь… На карантин. У нас культурная страна. Вдруг завезут какую-нибудь республиканскую заразу. Пролетарскую лихорадку или идеологический понос.

Лёха, не прерываясь, достал ещё две сотни.

– Ну зачем вы так, месье лейтенант! Они же добропорядочные туристы. Молчаливые и очень покладистые. Обещают молчать в общественных местах.

– Что вы, мсье Жуан! – оживился Грабьебон. – Минимально по сто франков с головы. Это даже не штраф – это на гигиеническую обработку местности.

– Давайте по тридцать. И они даже не будут заходить в здание, чтобы не испачкать воздух свободы своим дыханием.

– Пять сотен за всех, и то только из уважения к вашему выдающемуся дедушке! Меньше – просто оскорбительно для такого коллектива санитаров леса!

Ещё пятьсот франков ловко пролезли в папочку чиновника. Она постепенно становилась пухлой, как мясной пирог.

Грабьебон вздохнул явной с ноткой удовольствия.

– Carnet et Plan de vol? В порядке? Такие документы очень высоко котируются. Очень!

– Не сомневайтесь! Вот, смотрите. – Ещё две сотни устроились в папке француза.

Пачка франков стремительно переходила в надёжные руки французской бюрократии.

Наконец Грабьебон перелистал документы, закрыл папку и, глядя поверх очков, сказал почти ласково:

– Ну, осталось ещё кое-что… Рядовым труженикам французской таможни надо будет помочь проверить зрение… Они должны на расстоянии разглядеть, что у вас нет оружия, наркотиков, политической пропаганды и прочих этих ваших динамитных шашек. Всего триста франков на проверку зрения.

Лёха невозмутимо кивнул, сунул руку в другой карман и добавил ещё три купюры по сотне.

– Гарантирую, – честно глядя в глаза французу, произнёс Лёха, – никаких динамитных шашек!

«Если и есть, то никто не признается, только гранаты и пистолеты!» – подумал он уже про себя.

Грабьебон широко и радостно улыбнулся.

– Bienvenue en France, мсье Жеренó!

Жмак! Печать влепилась в первый документ, легализуя пребывание владельца на территории Республики. Жмак! Жмак! Любой будущий робот позавидовал бы производительности французской руки со штампом.

– Полторы тысячи франков… Жлобы! – чертыхался про себя Лёха, удаляясь от такого гостеприимного, но исключительно дорогого заведения, как французская таможня. – За просто "Бонжур, Козлы!"

Декабрь 1937 года. Елисейский дворец, 8-й округ Парижа.

Тремя месяцами позже капитан де Шляпендаль стоял вытянувшись в парадном мундире капитана ВВС во внутреннем зале Елисейского дворца, где пахло полированной бронзой, формалином и богатством.

На груди у капитана блестел свеженький, только что приколотый знак – Légion d'honneur – ордена Почётного легиона в степени кавалера – начальной, но всё же самой престижной награды Французской Республики. Белая пятиконечная звезда с золотыми лаврами, подвешенная на алой ленте, чётко выделялась на фоне тёмно-синего парадного мундира.

– За проявленную храбрость, дисциплину и умелые действия при защите гражданского воздушного судна в сложной обстановке, – с паузами зачитал министр, сделав ударение на слове гражданского.

Де Шляпендаль сдержанно кивнул, стараясь не почесать место, куда только что впилась застёжка ордена. Выглядел он достойно: выбрит, в новеньком кителе, с усами чуть круче, чем у Боярского в роли д'Артаньяна.

А всё оказалось просто. Даже как-то буднично.

По инструкции де Шляпендаль всё же составил рапорт. Скромно, сдержанно, указал, что «обнаружив воздушное нарушение и угрозу гражданскому воздушному судну французской регистрации, предпринял действия по недопущению агрессии». Без имён, без флага, но с координатами.

Неделей позже его вызвали в Бордо, к генералу, командующему Южным воздушным округом. Тот сидел в кабинете с занавесками цвета крови и смотрел на капитана с выражением старого тигра, которого всё ещё бесят гиены.

– Это ты, – сказал он, разглядывая Люсьена, – загнал фашистского гадёныша в море?

– Случайное стечение обстоятельств, мон генераль.

– Жалко, что ты ушёл из армии, сынок. И не бывает случайностей, капитан. Особенно с итальяшками.

И генерал замолчал. Оказалось, Боню таки выловили живым, да ещё и во французских водах – и он стал для генерала личным подарком судьбы. Генерал всё ещё помнил зиму семнадцатого, когда его сбили над Доломитами, и хотя макаронники были союзниками, прежде чем наверху разобрались, его законопатили на три месяца в итальянский лагерь с ледяными бараками, пинками карабинеров и похлёбкой из рыбьей кожи. И он ничего не забыл.

Так де Шляпендаль и попал в список. А дальше – как по нотам: секретарь округа, формуляр, звонок в Париж – и вот он, орден. Сверкает и приколот.

Министр пожал руку – сухо, но с уважением. И добавил:

– Летайте дальше. Но… аккуратнее.

Капитан отступил на шаг, отсалютовал. В голове у него всё ещё звучала фраза генерала, сказанная на прощание:

– Запомни сынок! Эти сукины дети, они ещё заплатят за всё!

Конец августа 1937 года. Аэродром Биарритца.

Получив пачку паспортов с исключительно дорогими штампами, Лёха бодро порысил к своему самолётику «Энвой», стоявшему на самом краю аэродрома.

– Выходи строиться! – крикнул он в салон и тут же встретился с удивлённым взглядом штабного полковника от авиации.

– Эээ… Вот ваш паспорт, товарищ полковник! – на лету перестроился Лёха, протягивая документ.

Оба полковника – и гидро, и авиаштабной – пожали ему руку с чувством, поблагодарили за доставку и с достоинством отделились от коллектива эскадрильи, мол, действуем по собственному плану.

Группу же «мальчиков-зайчиков», как про себя называл их Лёха, он построил в нестройную толпу и бодро скомандовал:

– Оздоровительная прогулка до железнодорожной станции Биарритц объявляется открытой! Обещан свежий морской воздух и пасторальные виды природы! Гарантированное восстановление душевного спокойствия! – бодро озвучил предстоящее мероприятие новоявленный менеджер туристического агенства "Hasta la Vista Travel" – билет в один конец с гарантированными приключениями!

Как оказалось, до вокзала было всего два километра, из которых один – это, собственно, поле аэродрома. Чтобы меньше привлекать внимание, Лёха попытался разбить лётчиков на тройки, искренне полагая, что привыкшие быть вместе в небе лётчики тройками спокойно доберутся до вокзала после краткого инструктажа.

Евсеев посмотрел на него как на душевнобольного и внёс свои корректировки в план полёта:

– Лёша! Да они либо потеряют ориентировку всей тройкой, либо их коровы ПВО посбивают, либо при посадке лапти свои раскурочат так, что ходить больше не смогут! Значит так, товарищи бойцы! – скомандовал ещё недавно бывший командиром группы Иван. – Разбились на тройки! Хренов лидирует до вокзала. Первая тройка – интервал десять метров, вторая – двадцать. Я замыкаю перелёт – тридцать метров. Приготовиться к вылету!

Борис Смирнов чувствовал себя не сказать чтобы хорошо, и после короткого военного совета решили отправить его с Сергеем на самолёте – в Барселону или Лериду, в ближайшее республиканское место, чтобы не привлекать лишнего внимания французской жандармерии к свежему пулевому ранению. Сергей Васюк был назначен к нему нянькой.

И уже через двадцать минут любой местный обыватель был бы сильно удивлён, увидев колонну из восьми поджарых мужчин, с военной выправкой, половина из которых были в зелёных лётных комбинезонах, а половина – в странной полувоенной одежде, бодро марширующих по просёлочной дороге в сторону вокзала.

Лёха расстался со ставшими уже родными советскими лётчиками прямо на перроне Биарритца. Он проводил Евсеева до кассы, купил всем билеты в третий класс до Парижа – туда, где их уже должно было принять советское посольство.

Конец августа 1937 года. Аэродром Биарритца.

Серрано Гадео – ещё недавно первый секретарь по вопросам культуры при испанском консульстве в Байонне – теперь выглядел так, будто сама жизнь прожевала его и выплюнула на берег. Когда-то он был воплощением кастильской утончённости: безукоризненно выглаженный костюм, шёлковый галстук с жемчужной булавкой, гладко причёсанные волосы, отточенный выговор аристократа и улыбка человека, привыкшего разговаривать с префектами, профессорами и вдовами при деньгах. Теперь же он вонял как бродяга, которого трижды выгоняли из ночлежки. Он не мылся уже неделю, и этот факт причинял ему почти физическую боль. Плохо сбритая щетина начинала пробиваться пятнами, рубашка прилипала к спине, а носки из ботинок лучше было не доставать вовсе.

Когда-то – профессор литературы, бежавший из охваченной огнём Испании якобы от республиканского террора, он организовывал вечера фламенко, писал статьи о «духе подлинной Испании» и курировал выставки «истинного искусства Кастилии».На деле же он сразу, добровольно и с удовольствием, предложил себя в распоряжение франкистской разведки. Гадео вёл аккуратные досье, передавал списки, следил за перемещениями республиканских грузов и советских добровольцев, вычислял маршруты и собирал слухи.

Рядом с ним неизменно маячил его личный шкаф с мускулами – марокканец Джахман ибн Мудасир. Огромный, мрачный, с тяжёлой нижней челюстью и чугунным взглядом. Гадео за глаза звал его «Эль Мудон», иногда сокращая до «Мудахо» – с той самой язвительной интонацией, с какой порой называют «сиятельством» только что кастрированного быка. Сам «Мудахо» считал, что это что-то героическое – вроде «почётного воина пустыни», и ходил с гордо поднятой башкой. Гадео не снисходил до объяснений.

Катастрофа пришла внезапно. Французские жандармы – обычно вежливые, но с весьма конкретными приказами – попытались взять Гадео тёпленьким прямо у проваленной явки в Байонне.

Всё, что могло пойти не так, пошло именно так: копии документов, забытая записка, не вовремя обронённая фраза… Оружия у него с собой не было. У Гадео остался только взгляд, полный ненависти к самому себе, когда он, спотыкаясь, бежал по гравийной дороге к лесу, слыша, как за спиной хрустит щебёнка под подошвами жандармов.

Вот уже неделю они с Мудахо скитались по окрестностям, питаясь чем придётся, ночуя в сараях, где пахло навозом и старыми гусями. Он, Серрано Гадео, блестящий интеллектуал и тайный советник, теперь выглядел как деревенский пастух. И всё, о чём он думал, – как пробраться обратно в Испанию, к своим. К Франко. К мылу, галстукам и полагавшемуся ему положению. К уверенности.

Конец августа 1937 года. Аэродром Биарритца.

Лёха шёл от вокзала, весело насвистывая какой-то марш – может быть, марш авиаторов, а может, что-то из репертуара роты новобранцев, идущих строем и с песней в столовую. Настроение у него было исключительно бодрое. Несмотря на потраченный почти полностью запас парижских франков, ему удалось почти невозможное.

Проинвестировав остатки франков в билеты для своих подопечных до Парижа, он отогнал мысль, доколе он будет на свои помогать революции в отдельно взятой испанской стране.

Пересчитав остатки богатства, он всё же умудрился выторговать у торговки на углу три огромных багета с паштетом, кусок пирога с козьим сыром, бутылку домашнего красного вина, а в самом конце – и вовсе чудо – тонкий горячий пирожок с мясом и луком, который продавали из оцинкованного ведра возле депо. Название он не запомнил, но по вкусу это был самый настоящий чебурек. Такой родной чебурек из собачатины с лёгким запахом Прованса.

Теперь же он шёл к самолёту, сжимая в одной руке свёртки с едой, а другой – придерживая на отлёте «французский чебурек», чтобы ароматный сок, медленно стекающий по пальцам, не заляпал и так уже сильно не свежий комбинезон. Он откусывал с краю, прищурившись от удовольствия, и думал, что если война закончится – он всерьёз подумает о кулинарной карьере.

Уже подходя к «Энвою», Лёха немного удивился: самолёт стоит, как стоял, но двери закрыты, и Васюка нигде не видно.

«Дрыхнут, что ли? С устатка и не евши.» – лениво промелькнула в голове фраза откуда-то из будущего.

Самолёт казался вымершим: ни характерного вида лопоухой головы Васюка, любопытно торчащей из люка, ни храпа… Тишина окутывала пространство.

– Подъём! Ваша мама пришла, чебурек принесла! – бодро проскандировал он, пытаясь одновременно плечом приоткрыть люк и не уронить добычу.

Дверь не поддавалась. Он поднажал на неё плечом и подался вперёд, сунулся внутрь – и тут же замер.

Холодный ствол пистолета уткнулся ему прямо в лоб.

Внутри было сумрачно, но очертания руки и оружия угадывались безошибочно. Время жевать внезапно кончилось.

«Не кисло я так за чебуреками сходил…» – пронеслось в голове у нашего попаданца. Рука с пирожком чуть дрогнула, но он инстинктивно сжал чебурек ещё крепче, чтобы не уронить ароматную добычу.

– Бонжур, Козлы! – не задумываясь произнёс Лёха…

Глава 2. Лопух феерический

Самый конец августа 1937 год, штаб Тихоокеанского флота, Владивосток.

Николай Герасимович Кузнецов, ныне заместитель командующего Тихоокеанским флотом, сидел за широким, давно не лакированным столом и с откровенной ненавистью смотрел на мятый листок дешёвой телеграфной бумаги. Вопрос был не в бумаге. Вопрос был в самом тоне этой очередной телеграммы из Москвы.

Чуть больше полутора месяцев прошло с тех пор, как его, совершенно неожиданно, выдернули из Испании и сунули в самый конец географии – во Владивосток.

На удивление, его испанская командировка была высоко оценена, и он даже удостоился личной похвалы и краткого рукопожатия от самого Ворошилова.

Но вот к вождю его не вызвали. Ни на совещание, ни на личную беседу. Кузнецов некоторое время гадал: то ли это проявление недовольства флотом, то ли есть вопросы лично к нему.

Зато в качестве подарка на свой тридцать третий день рождения он получил звание капитана первого ранга и, уже через несколько дней, упаковав немногочисленные пожитки, почти две недели неспешно трясся по Транссибу к новому месту службы.

По прибытии во Владивосток его, казалось, немедленно погрузили во что-то среднее между серпентарием и палатой в сумасшедшем доме.

На Тихоокеанском флоте, как и по всей стране, свирепствовал поиск шпионов и вредителей, звучали речи о необходимости проведения «чистки на флоте». Дело доходило до откровенного маразма. Вместо вызванного недавно в Москву флагмана 1 ранга Викторова флот возглавил Григорий Киреев.

Но бурление говен – как называл происходящее про себя Николай Кузнецов – дошло до того, что командир 3-й морской бригады кораблей, товарищ Октябрьский, открыто обличал теперь уже своего нового командующего – Киреева.

Штаб флота встретил Кузнецова молчаливыми стенами, настороженными взглядами и обилием бумаг. За последние месяцы, с момента отъезда Викторова, всё здесь держалось на страхе и осторожности. Люди стали говорить тише и короче, молчать чаще и шарахаться от почувствовавших свою силу чекистов. Ему с ностальгией вспоминалась Испания – простая и ясная в своей опасности. А тут, вместо фронта – штаб, вместо врага – бумага и улыбки окружающих.

Прямо с поезда, угодив в этот творящийся вокруг гадюшник, в самый разгар “изъятия” командного состава, Кузнецов всеми силами старался отстраниться от аппаратных игр и с головой ушёл в работу. Дел на него нагрузили с избытком, и начал он, к удивлению очень многих, в первую очередь с морской авиации. Вместе с командующим авиацией, комбригом Жаворонковым, он объезжал аэродромы, знакомился с командирами, лётчиками, вникал в наличие и состояние техники.

И вот сейчас он сидел и с ненавистью смотрел на телеграмму:

«прислать характеристику ст лт Хренова АМ отметить наличие связей с троцкистами анархистами прочими буржуйскими элементами».

Кузнецов провёл ладонью по лбу, как будто хотел стереть напряжение. Потом аккуратно выложил перед собой чистый лист, обмакнул перо в чернильницу и начал писать. Спокойно и взвешенно, когда каждое слово – как шаг по тонкому льду.

Самый конец августа 1937 года. Аэродром Биарритца.

Лёха моргнул пару раз, привыкая к полумраку салона после яркого солнца. Жаркое солнце Испании всё ещё билось в его глазах радужными пятнами, но то, что он увидел внутри, быстро привело его в очень бодрое состояние.

На полу, у борта, валялись – иначе не скажешь – Васюк и Смирнов, связанные, с кляпами во ртах. Васюк, здоровенный белорус, выглядел нелепо скрюченным, и только глаза выдавали его бешенство. Смирнов тяжело дышал, стараясь не двигаться и не тревожить ранение. А сверху, почти сидя на Васюке – как на диване, – расположился здоровенный толстяк арабской внешности. Жидкую, сальную бородёнку он, видимо, когда-то пытался расчесать, но результат получался исключительно непрезентабельный. Лицо у него было круглое, потное, с явно выраженным налётом дебилизма. В руках у него блестел здоровенный нож – будь он чуть длиннее, потянул бы на саблю, будь чуть изящнее – на кинжал, но сейчас он больше напоминал инструмент мясника, чем оружие воина. Араб лениво ткнул Васюка в зад, вызвав сдавленные, возмущённые стоны – и при этом тупо ухмыльнулся.

А вот второй участник действия при взгляде вызывал подспудную тревогу. Невысокий, живой и юркий, с быстрой мимикой, острыми движениями и глазами, как у хорька – блестящими и настороженными. Именно он держал пистолет у лба нашего не состоявшегося менеджера по туризму. Говорил он по-французски, с акцентом, но бегло и уверенно.

– Monsieur le pilote… – сказал он, наклонившись ближе и пахнув Лёхе в лицо давно не чищенными зубами. – Сейчас ты заведёшь мотор, взлетишь – и полетишь на запад. Прямо к Бильбао.

Он кивнул в сторону лежащего Смирнова, чуть опустив пистолет на уровень Лёхиной груди, и махнул свободной рукой своему арабскому придурку:

– Иначе Мудахо… сначала убьёт этого.

Мудахо ткнул тесаком в тело Смирнова. Тот со стоном дёрнулся, Лёха лишь крепче сжал зубы.

– А потом – этого идиота, – добавил дёрганый, кивнув на Васюка, которого в этот момент снова пошевелили тесаком.

Замерев перед дулом пистолета, Лёха исключительно сильно жалел, что свой верный «Браунинг» он не взял с собой в город, остерегаясь французских жандармов. Сейчас он был спрятан под панелью приборов, до которой ещё предстояло как-то добраться.

Лёха бросил быстрый взгляд по сторонам, пытаясь найти решение сложившейся ситуации. Дёрганый с пистолетом увидел это движение и снова ткнул стволом в грудь Лёхи:

– Замер немедленно! – нервно крикнул бандит, заставив Лёху снова замереть. – Довезёшь нас без проблем до Бильбао – и я обещаю, отпущу вас всех!

Знакомый нам Серрано Гадео, растянул губы в улыбке. Слишком спокойно и уверенно.

– Да чтоб ты сдох, ублюдок фашистский, – тихо прошипел Лёха.

«Ну Васюк… Лопух феерический! Олень из Беловежской пущи! Как можно было так попасться? Хотя… долетели, расслабились. Или, зная его – наверняка полез помогать с чем-нибудь, вот и огрёб…» – проскочила в Лёхином сознании стремительная мысль.

Толстяк довольно захрюкал:

– Э-э-э! Быстрее! Полетели, señor piloto! Полетели! – закричал он и начал покачиваться взад-вперёд, будто подбадривая самолёт своей тушей.

Лёха зло сплюнул под ноги, медленно опустил с таким трудом раздобытое пропитание, пролез к креслу и щёлкнул тумблером, включив основной аккумулятор…

Самый конец августа 1937 года. Аэродром Лерида.

Николай Остряков стоял у края взлётной полосы и молча смотрел, как отлично знакомый ему СБ Алексея Хренова привычно выруливает на взлётную полосу, постепенно ускоряясь, будто нехотя отрываясь от земли. Пыль, серая и сухая, уже привычная для Лериды, встала дымным шлейфом и закрутилась за машиной. Моторы ревели хрипло, надсадно, и это был знакомый звук – почти родной. Самолёт на миг повис на концах шасси и, сбросив тяжесть земли, ушёл в небо – сначала низко, потом с плавным набором высоты, словно прислушиваясь к собственным силам.

Шёл второй вылет за день. Остряков провожал самолёт взглядом, как кого-то слишком хорошо знакомого и слишком часто провожаемого в неизвестность.