Картинки Швеции. Перевод Алексея Козлова

Бабушка

Бабушка такая старая, у неё столько морщин, а волосы совсем седые; но её глаза! Они сияют, как две звезды, нет, даже ярче — в них столько доброты, в них так приятно смотреть. А ещё она знает столько забавных историй, и на ней платье с огромными-преогромными цветами из такого плотного шёлка, что оно даже шуршит. Бабушка так много знает, ведь она жила задолго до папы и мамы — это точно. У бабушки есть псалтырь с толстыми серебряными застёжками, и она часто читает из этой книги. В середине лежит роза, совсем плоская и сухая; она не такая красивая, как розы у неё в вазе, но бабушка всё равно ласково улыбается ей, и у неё даже слёзы наворачиваются на глаза! Почему бабушка так смотрит на увядший цветок в старой книге? Знаете почему? Всякий раз, когда бабушкины слезы падают на увядший цветок, краски становятся ярче; роза распускается, и вся комната наполняется благоуханием; стены растворяются, словно туман, а вокруг — зелень, восхитительная роща, где Солнце пробивается сквозь листву. И бабушка — да, теперь она совсем молода; она красивая девушка с золотистыми волосами, с румяными щёчками, прелестная и очаровательная, — нет розы свежее, чем она. Но глаза, кроткие, счастливые глаза — да, они по-прежнему бабушкины! Рядом с ней сидит мужчина, молодой и сильный; он дарит ей розу, и она улыбается. Но бабушка не улыбается в ответ, — да, улыбка появляется, а он уходит. Мимо проносятся мысли и образы!

Красивый мужчина ушёл; роза лежит в псалтыре, а бабушка — да, она снова сидит, как старуха, и смотрит на увядшую розу, лежащую в книге.

Теперь уже бабушка умерла! Она сидела в кресле и рассказывала длинную-предлинную, трогательную историю.

«Вот и все, — сказала она, — я совсем выбилась из сил, дайте мне немного поспать!» И она откинула голову на спинку кресла. Она вздохнула, она уснула, но вокруг становилось все тише и тише; её лицо было таким умиротворенным и счастливым, словно на него падали солнечные лучи. Она улыбнулась, и тогда все поняли, что она умерла. Её положили в чёрный гроб, завернули в белую льняную ткань: она была так хороша собой, но глаза её были закрыты, а все морщины разгладились. Она лежала с улыбкой на губах, её серебристо-белые волосы были такими благородными, что на неё совсем не страшно было смотреть, потому что это была милая, добрая бабушка. В гроб под её голову положили псалтырь (она сама так велела), а в старую книгу — розу, и потом бабушку похоронили. На могиле, прямо у церковной стены, посадили розовый куст, и он весь покрылся розами, и соловей пел над ним, а орган в церкви играл самые прекрасные псалмы из тех, что лежали в книге под головой покойной. Луна светила прямо на могилу, но покойницы там не было: любой ребенок мог спокойно прийти ночью и сорвать розу у церковной стены. Мёртвые знают больше, чем все мы, живые, — мёртвые знают, какой благоговейный трепет мы должны испытывать перед чем-то столь странным, как их приход к нам. Мёртвые лучше всех нас, и поэтому они не приходят. Над гробом земля, внутри гроба земля; псалтырь с её страницами — прах, роза со всеми своими воспоминаниями обратилась в прах. Но над ней цветут новые розы, над ней поёт соловей, играет орган — мы думаем о старой бабушке с кроткими, вечно юными глазами. Глаза никогда не умирают! Наши глаза ещё увидят её молодой и прекрасной, такой, какой она была, когда впервые поцеловала свежую красную розу, которая теперь лежит в могиле и превратилась в прах.

Тюремные застенки

«Преступник должен быть наказан и исправлен путём изоляции от других людей, и пребывать в одиночном заключении, в полной тишине».

Для этого и были придуманы тюремные камеры. В Швеции их было несколько, и были построены новые. Я впервые посетил одну из них в Мариестаде. Это здание расположено недалеко от города, у ручья, в живописном месте. Оно напоминает большую летнюю резиденцию, побеленную известью, с множеством окон. Но вскоре мы обнаруживаем, что здесь царит могильная тишина. Как будто здесь никто не живёт, как в заброшенном особняке во время чумы. Ворота в стене заперты, лишь одни из них открываются перед нами. Тюремщик стоит с ключами на поясе. Двор пуст, но чист — даже трава между каменными плитами выполота. Мы входим в приёмную, где принимают заключенного. Нам показывают душевую, куда его приводят в первую очередь. Поднявшись по лестнице, мы оказываемся в большом зале, занимающем всю длину и ширину здания. Вдоль этажей тянутся галереи, в одной из них стоит кафедра священника, с которой он по воскресеньям проповедует невидимой пастве. Все двери, выходящие на галерею, приоткрыты: заключенные слышат священника, но не видят его, а он не видит их. Всё это — хорошо отлаженный механизм, сущий кошмар для души. В двери каждой камеры вставлено стекло размером с глазное яблоко. Оно прикрыто заслонкой, и тюремщик может незаметно для заключённого видеть всё, что тот делает. Но он должен подходить тихо и бесшумно, потому что одиночество обостряет слух заключённого. Я осторожно повернул задвижку и заглянул в закрытое пространство, где сразу же встретился взглядом с заключённой.

В камере просторно, чисто и светло, но окно расположено так высоко, что выглянуть в него невозможно. Вся обстановка состоит из высокого табурета, привинченного к подобию стола, и гамака, который подвешивается на крюках под потолком и накрывается одеялом. Нам открыли несколько камер. В одной из них сидела молодая и очень красивая девушка. Она лежала в гамаке, но, как только дверь открылась, вскочила и первым делом спустила гамак на пол и свернула его. На маленьком столике стоял кувшин с водой, рядом лежали остатки овсяного печенья, а также Библия и псалтырь.

В соседней камере сидела детоубийца. Я видел её только через маленькое окошко в двери. Она слышала наши шаги, слышала, как мы разговариваем, но сидела неподвижно, вжавшись в угол у двери, словно хотела спрятаться. Её спина была согнута, голова почти касалась колен, а руки были сложены на груди. Мне сказали, что это несчастное создание было совсем юным. З

десь, в двух разных камерах, сидели два брата: их наказали за конокрадство, один из них был ещё совсем мальчишкой. В одной из камер была бедная служанка. Мне сказали: «Ей некуда податься, у неё нет работы, поэтому её и поместили сюда». Я подумал, что ослышался, и повторил свой вопрос: «Почему она здесь?» — но получил тот же ответ. И все же я предпочёл бы думать, что неправильно понял сказанное, — иначе это было бы просто отвратительно. Снаружи, на ярком Солнце, кипит жизнь, а здесь всегда царит полуночная тишина. Паук, плетущий паутину на стене, ласточка, которая, возможно, пролетает совсем близко под высокими оконными рамами, и даже шаги незнакомца в галерее, когда он проходит мимо дверей камер, — все это события в той безмолвной, уединённой жизни, где мысли заключённых сосредоточены на самих себе. Нужно читать о тюрьмах инквизиции, набитых мучениками, о толпах людей, закованных в кандалы в Бани, о жарких свинцовых камерах в Венеции и о чёрных сырых колодцах — эти картины страданий должны потрясти нас до глубины души, чтобы мы могли с более спокойным сердцем пройти по галерее тюремных камер. Здесь есть свет, здесь есть воздух — здесь более гуманно. Там, где на узника падает мягкий солнечный луч, туда же проникает и свет Божий.

Мальчишки-попрошайки

Художник Калло, который, по крайней мере, не слышал выражения «в стиле Калло» от Гофмана, написал несколько превосходных картин с изображением итальянских нищих. На одной из них изображён парень, на котором одна тряпка хлещет по другой: он несёт свой огромный тюк и большой флаг с надписью «Capitano de Baroni». Трудно представить, что в действительности можно встретить такого бродячего торговца тряпьём, и мы должны признаться, что в самой Италии мы таких не видели, потому что тамошние мальчишки-попрошайки, чья одежда зачастую состоит только из жилета, не имеют возможности носить такие лохмотья. Но мы видим их на Севере.

У дороги, идущей вдоль канала между Венерном и Вигеном, на голой, сухой каменистой равнине, словно чертополох в этом бедном пейзаже, стояли два мальчика-попрошайки, такие оборванные, такие грязные, что мы подумали, будто перед нами оригиналы картин Калло или что это дело рук каких-то предприимчивых родителей, которые хотели привлечь внимание и вызвать сочувствие у путешественников. В природе такого не бывает: лохмотья так дерзко свисали с них, что каждый из мальчишек мгновенно превращался в Capitano de Baroni. На младшем из них было что-то, что, несомненно, когда-то было пиджаком очень тучного мужчины, поскольку доходило мальчику почти до лодыжек; все это держалось на обрывке рукава и единственной застёжке, сделанной из шва того, что теперь было остатком подкладки. Было очень трудно разглядеть переход от куртки к брюкам, так сильно тряпки налипали друг на друга. Вся одежда была устроена так, чтобы пропускать воздух: со всех сторон и по краям были дырки для вентиляции; жёлтая льняная повязка, прикрепленная к низу, как будто означала рубашку. Очень большая соломенная шляпа, которую, несомненно, несколько раз надевали на голову, была надвинута набок и позволяла жёстким льняным волосам мальчика свободно расти через отверстие там, где должна была быть тулья: обнаженное коричневое плечо и верхняя часть руки, которая была такой же коричневой, были самыми красивыми из всех. На другом мальчике были только брюки. Они тоже были рваными, но тряпки были крепко привязаны к карманам с помощью вьючных ниток: одна веревочка была обмотана вокруг лодыжек, другая — под коленом, а третья — вокруг талии. Однако он сохранил то, что имел, а это всегда достойно уважения.

«Убирайся!» — крикнул капитан с корабля, и мальчик в перевязанных лохмотьях обернулся, и мы — да, мы не увидели ничего, кроме верёвок, завязанных бантиками, изящных бантиков. Прикрыта была только передняя часть мальчика: на нём были только передние части штанов, а все остальное — веревки, голые, неприкрытые верёвки.

Вадстене

В Швеции не только в сельской местности, но даже в некоторых провинциальных городах можно увидеть целые дома, крытые дерном, а некоторые из них настолько низкие, что можно легко запрыгнуть на крышу и усесться на свежую зелёную траву. Ранней весной, когда поля ещё покрыты снегом, но он уже растаял на крышах, они становятся первым предвестником весны, как молодая пробивающаяся трава, на которой щебечет воробей: «Весна пришла!» Между Муталой и Вадстене, недалеко от большой дороги, стоит дом, крытый дёрном, — один из самых живописных в округе. В доме всего одно окно, оно шире, чем в высоту, а снаружи его занавешивает ветка дикой розы. Мы видим его весной. Крыша покрыта такой восхитительно свежей травой, что кажется бархатной, а рядом с ней — печная труба, и даже вишнёвое дерево, на котором сейчас много цветов. Ветер стряхивает листья на маленького ягненка, привязанного к трубе. Это единственный ягнёнок в семье. Хозяйка, которая здесь живёт, сама утром поднимает его на место, а вечером спускает вниз, чтобы он мог порезвиться в комнате. Крыша может выдержать только этого ягненка, не больше — это точно известно. Прошлой осенью — в это время травяные крыши покрываются цветами, в основном синими и жёлтыми, цветами Швеции, — здесь расцвёл редкий цветок. Он привлёк внимание старого профессора, который проезжал мимо во время своего ботанического путешествия. Профессор быстро взобрался на крышу, и так же быстро одна его нога в сапоге провалилась в дыру, за ней последовала вторая, а потом и половина самого профессора — та часть, где нет головы. А поскольку в доме не было потолка, его ноги зависли прямо над головой старушки, почти касаясь её. Но теперь крыша снова цела; там, где провалилось знание, растёт свежая трава; там блеет ягненок, а внизу, в низком дверном проеме, стоит старушка, сложив руки на груди и улыбаясь. Она полна воспоминаний, легенд и песен, полна своим единственным ягненком, на которого вишневое дерево осыпает свои цветы под теёплыми лучами весеннего Солнца.

На заднем плане этой картины виднеется Веттерн — бездонное озеро, как считают местные жители, — с его прозрачной водой, волнами, похожими на морские, и «Хегринг», или фата-морганой, которая появляется на его стальной глади в безветренную погоду. Мы видим дворец и город Вадстены, «город мёртвых», как назвал его один шведский писатель, — шведский Геркуланум, город воспоминаний. Дом, крытый дерном, должен быть нашей шкатулкой, из которой мы видим, как перед нами проплывают богатые дары — воспоминания из житий святых, хроник королей и любовных песен, которые до сих пор живы в памяти старой дамы, стоящей в своем низком доме, где ягнёнок щиплет траву на крыше. Мы слышим её и видим её глазами; мы идём от дома, крытого дерном, в город, к другим домам, крытым дёрном, где бедные женщины плетут кружева, которыми когда-то славились богатые монахини в те времена, когда монастырь процветал.

Как тихи, пустынны и поросли травой эти улицы! Мы останавливаемся у старой стены, позеленевшей от вековой сырости. За ней когда-то стоял монастырь, от которого теперь осталось лишь одно крыло. Там, в этом ныне заброшенном саду, до сих пор растёт лук святого Бригитта, а когда-то там цвели цветы. Король Иоанн и аббатиса Ана Гилте как-то раз прогуливались там вечером, и король лукаво спросил: «Неужели девы в монастыре никогда не поддавались соблазнам любви?»

Аббатиса ответила, указав на пролетавшую над ними птицу: «Всякое бывает!» Нельзя запретить птице летать над садом, но можно помешать ей свить там гнездо!» Так думала благочестивая аббатиса, и были сёстры, которые думали и поступали так же. Но в том же саду росла груша, которую называли деревом смерти. Легенда гласит, что тот, кто приблизится к ней и сорвёт плод, вскоре умрет. Красные и жёлтые груши клонили ветви к земле. Ствол был необычайно толстым, вокруг него росла высокая трава, и по утрам её часто приминало. Кто приходил сюда ночью? Однажды вечером с озера налетела буря, и на следующее утро огромное дерево было повалено. Ствол треснул, и из него выкатились детские косточки — белые косточки убитых детей блестели в траве. Благочестивая, но влюбленная сестра Ингрид, эта вадстенская Элоиза, пишет своему возлюбленному Акселю Нильсуну — хроники сохранили для нас это послание:

«Братья и сёстры играют в мяч, пьют вино и танцуют друг с другом в саду!» (Братья и сестры развлекаются, играя, пьют вино и танцуют друг с другом в саду). Эти слова могут пролить свет на историю грушёвого дерева: невольно вспоминаются оргии призрачных монахинь из «Роберта-Дьявола», дочерей греха на освященной земле. Но «не судите, да не судимы будете», — сказал чистейший и благороднейший из людей, рожденных женщиной. Мы прочтём письмо сестры Ингрид, тайно отправленное тому, кого она искренне любила. В нём заключена история многих людей, понятная и близкая нам:

«Я не могу жить без тебя, я чувствую, что не могу молиться Аве Марией или читать «Отче наш», если тебя нет рядом. Да, я чувствую, что не могу молиться без твоего нежного взгляда и нежных объятий. Мне кажется, я не могу не думать о том, что, если я нарушу обет, меня покарает Господь, святая Мария, святая Бригитта и небесные ангелы. Но ты знаешь, любовь моя, что я никогда не соглашался с этими правилами по доброй воле. Мои родители, конечно, заточили моё тело в эту темницу, но сердце не может так быстро отвыкнуть от мира. (Я не смею признаться никому, кроме тебя, что не могу прочесть ни «Аве Мария», ни «Отче наш», не вспомнив о тебе. Нет, даже во время самой мессы перед моим мысленным взором предстает твоё милое лицо, и я вспоминаю о нашей нежной близости. Мне кажется, что я не могу признаться в этом ни одному другому человеку — Дева Мария, святая Бригитта и всё воинство небесное, возможно, накажут меня за это. Но ты знаешь, любовь моя, что я никогда не соглашался с этими правилами по доброй воле. Мои родители, конечно, заточили моё тело в эту темницу, но сердце не может так быстро отвыкнуть от мира). Как трогательно отчаяние юных сердец! Оно открывается нам на заплесневелом пергаменте, оно звучит в старинных песнях. Попроси седовласую старушку в травяном домике спеть тебе о юной, о тяжком горе, об ангеле-спасителе — и ангел явился во множестве обличий. Ты услышишь песню о грабеже в монастыре; о господине Карле, который был при смерти; о том, как юная монахиня вошла в покойницкую, села у его ног и прошептала, что искренне любила его, а рыцарь поднялся с погребального ложа и увёз её в Копенгаген, где они поженились и жили счастливо. И все монахини монастыря запели: «Господи, пусть придёт такой ангел и заберёт нас с тобой!»

Старуха споёт тебе и о прекрасной Огде, и об Олуфе Тисте; и вот уже монастырь вновь обретает былое великолепие, звенят колокола, вырастают каменные дома — они вырастают прямо из вод Веттерна: маленький городок наполняется церквями и башнями. Улицы заполняются важными, степенными, хорошо одетыми людьми. По ступеням ратуши спускается самый богатый житель Вадстены, купец Михаэль, с мечом на боку и в подбитом мехом плаще. Рядом с ним его юная, прекрасная дочь Агда, богато одетая и счастливая; юность в красоте, юность в помыслах. Все взгляды устремлены на богача, но все забывают о нём ради неё, такой прекрасной. Её ждут лучшие блага в жизни; её мысли устремлены ввысь, её разум жаждет свершений; её будущее — это счастье! Так думали многие, и среди них был тот, кто видел её так же, как Ромео видел Джульетту, как Адам видел Еву в райском саду. Этим человеком был Олуф, самый красивый юноша, но бедный, в то время как Агда была богата. И он должен был скрывать свою любовь; но так как он жил только ею, только он и знал о ней; поэтому он стал молчаливым и тихим, и спустя несколько месяцев горожане прозвали его Олуф Тайсте (Олуф Молчаливый).

Дни и ночи он боролся со своей любовью; дни и ночи он терпел невыразимые муки; но в конце концов — одной капли росы или одного солнечного луча было достаточно, чтобы распустилась распустившаяся роза, — он должен был признаться во всем Агде. Она выслушала его, пришла в ужас и убежала; но мысль осталась с ним, а за мыслью последовало и сердце, и оно осталось с ним; она ответила ему взаимностью, искренне и горячо, но сдержанно и с достоинством; и потому бедный Олуф пришёл к богатому купцу просить руки его дочери. Но Микаэль запер дверь на засов и запер своё сердце. Он не желал слушать ни слёз, ни мольбы, а только то, что было у него на уме; и поскольку маленькая Агда тоже была непреклонна в своём решении, отец отправил её в монастырь Вадстена. И Олуфу пришлось подчиниться, как поётся в старинной песне, и они бросили» — — den svarta MuldAlt öfver skön Agdas arm.»

Она была мертва для него и для всего мира. Но однажды ночью, в ненастную погоду, когда лил дождь, Олуф Тайсте подошёл к монастырской стене, перекинул через неё веревочную лестницу, и, как бы высоко ни вздымались волны Веттерна, Олуф и маленькая Агда той осенней ночью уплыли по его бездонным глубинам. Рано утром монахини хватились маленькой Агды. Какой поднялся шум и гам — монастырь опозорен!

Настоятельница и купец Михаэль поклялись, что беглецы будут настигнуты и понесут наказание. Суровый епископ Линдчёпинга Ханс Браск предал их анафеме, но они уже переплыли Веттерн и добрались до берегов Венерна, до Киннакуллы, где жил один из друзей Олуфа, которому принадлежал чудесный Хеллекис. Там они должны были отпраздновать свадьбу. Были приглашены гости, и из соседней обители Хусабю прислали монаха, чтобы он их обвенчал. Затем прибыл гонец с отлучением от церкви, и его слова — но не брачный обряд — были зачитаны беглецам. Все в ужасе отвернулись от них. Хозяин дома, друг юности Олуфа, указал на открытую дверь и велел им немедленно уходить. Олуф попросил только дать ему повозку и лошадь, чтобы увезти измученную Агду, но в них полетели палки и камни, и Олуфу пришлось нести свою бедную невесту на руках далеко в лес. Тяжкими и горькими были их скитания. Но в конце концов они нашли пристанище в Гулдкрокене, в Западной Гёта-Гуннесс. Добрая пожилая пара приютила их и выделила место у очага. Они прожили там до Рождества, и в этот священный вечер устроили настоящий рождественский праздник. Пригласили гостей, накрыли стол, и тут пришёл приходской священник, чтобы прочесть молитву. Но, читая её, он узнал Олуфа и Агду, и молитва превратилась в проклятие в их адрес. Всех охватили тревога и ужас. Отлученных от церкви выгнали из дома на мороз, где бродили стаи волков и водились медведи. Олуф нарубил в лесу дров и развёл костер, чтобы отпугнуть хищников и согреть Агду — он думал, что она вот-вот умрёт. Но в тот момент она была сильнее его.