Картинки Швеции. Перевод Алексея Козлова

Дизайнер обложки Алексей Борисович Козлов

Переводчик Алексей Борисович Козлов

© Ганс Андерсен, 2026

© Алексей Борисович Козлов, дизайн обложки, 2026

© Алексей Борисович Козлов, перевод, 2026

ISBN 978-5-0071-4183-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Вступление

Мы путешествуем.

Чудесная весна: птицы щебечут, а вы понимаете их песни? Что ж, послушайте одну из них в вольном переводе.

«Садись мне на спину, — говорит Аист, священная птица нашего зелёного острова, — и я перенесу тебя через пролив. В Швеции тоже есть свежие и благоухающие буковые рощи, зелёные луга и кукурузные поля. В Сконе, где за крестьянским домом растут цветущие яблони, вам покажется, что вы пока что в Дании.»

«Полетим со мной, — говорит Ласточка, — я пролечу над горным хребтом в Голландии, где перестают расти буки; я лечу дальше на север, чем аист. Ты увидишь, как плодородная почва сменяется каменистой; увидишь уютные, аккуратные городки, старинные церкви и особняки, где все хорошо и спокойно, где семья собирается за столом и читает молитву перед едой, где даже самый маленький ребенок молится и поет псалмы утром и вечером. Я всё это слышала и видела, когда была совсем маленькой, из своего гнезда под карнизом.»

«Летим со мной! Летим со мной!» — кричит неугомонная Чайка и кружит в ожидании, — Летим со мной на Шхерные острова, где тысячи скалистых вершин с елями и соснами раскинулись вдоль побережья, словно клумбы; и рыбаки тянут полные сети!».

«Отдохни под нашими гордыми крыльями! — поют дикие лебеди, — Мы отнесём тебя к великим озёрам, к вечно бурлящим эльфам — рекам, что несутся быстрее стрел; туда, где давно нет дубовых лесов, а берёзы низкорослы, как карлики. Отдохни под нашими распростёртыми крыльями: мы летим к Сулительме, «глазу острова», как называют эту гору; мы летим из весенней зелёной долины над снежными сугробами к вершине горы, откуда видно Северное море по ту сторону Норвегии.

«Мы летим в Емтланд, где высокие скалистые горы отливают синевой; где шумит и бурлит Фосс; где зажжены факелы, чтобы возвестить о прибытии паромщика. К глубоким, холодным водам, где летнее Солнце не заходит за горизонт; где вечерняя заря окрашена в утренний розовый цвет.

Это песня птиц! Взволнует ли она нас? Примем ли мы её близко к сердцу? Бросимся ли мы вслед за ними? Последуем ли мы за ними хотя бы в мечтах?

Мы не будем сидеть на спине аиста или между лебедиными крыльями. Мы двинемся в путь на пароходе и на лошадях — да, и на своих двоих тоже, время от времени отвлекаясь от реальности и заглядывая через ограду в область мечты, которая всегда была нашей ближайшей соседкой. Сорвём цветок или лист, чтобы положить их в записную книжку, — пусть они распустились во время нашего путешествия. Мы летим и поём.

Швеция, славная страна! Швеция, куда в древние времена священные боги спустились с азиатских гор! Страна, которая до сих пор хранит отблески их сияния, струящегося от цветов с именем «Линней», от знамени Карла XII, озаряющего твоих рыцарей, от обелиска на поле битвы при Лютцене! Швеция, страна глубоких чувств и проникновенных песен! Родина прозрачных эльфов, где дикие лебеди поют в свете северного сияния! Ты, земля, на чьих глубоких, тихих озерах скандинавская фея возводит свои колоннады и ведёт свое воинство теней по ледяному зеркалу! Славная Швеция! С твоим благоухающим Линнеем, с живительными песнями Дженни! К тебе мы полетим вместе с аистом и ласточкой, с неугомонной чайкой и дикими лебедями. Твои берёзовые рощи источают освежающий аромат под своими стройными, склонившимися ветвями; на белом стволе дерева будет висеть арфа, и в ней будет насвистывать летний ветер Севера!

Тролльхетта

Кого мы встретили в Тролльхетте? Это удивительная история, и мы вам её расскажем. Мы высадились у первого шлюза и словно очутились в саду, разбитом в английском стиле. Широкие дорожки посыпаны гравием и поднимаются короткими террасами между залитыми Солнцем зелёными лужайками. Здесь очаровательно, восхитительно, но совсем не помпезно. Если вы хотите испытать подобные чувства, поднимитесь чуть выше, к более старым шлюзам, которые глубоко узкими горловинами врезались в твердую скалу. Поток здесь великолепен, а вода в его тёмном русле далеко внизу бурлит и пенится. Отсюда открывается вид и на Эльв, и на долину; противоположный берег реки, поросший зелёными холмами, усеян лиственными рощами и деревянными домиками, выкрашенными в красный цвет, все они окружены скалами и сосновыми лесами. Пароходы и парусные суда поднимаются по шлюзам; сама вода, словно дух-помощник, должна помочь им преодолеть скалистый участок, и она шумит, грохочет и бурлит в самом лесу. Грохот водопада Тролльхеттен смешивается с шумом лесопилок и кузниц.

«Через три часа мы пройдём шлюзы, — сказал капитан, — и за это время вы увидите водопад. Встретимся в здешней гостинице».

Мы сошли с тропы и углубились в лес. Нас окружила целая стайка мальчишек с непокрытыми головами. Все они вызвались быть нашими проводниками; один кричал громче другого, и каждый по-своему объяснял, как высоко поднялась вода и как высоко она не поднялась и не могла подняться. Среди учёных тоже не было единого мнения.

Вскоре мы остановились на поросшей вереском скале, на головокружительной террасе. Перед нами, но гораздо ниже, бурлила вода, это был Адский водопад, а за ним, водопад за водопадом, текла полноводная, стремительная, бурная река — исток самого большого озера в Швеции. Какое зрелище! Какая пена и грохот — сверху и снизу! Это похоже на морские валы, нет, на бурлящее шампанское, на кипящее молоко. Вода огибает два скалистых островка наверху, и брызги взлетают, как роса на лугу. Внизу вода сжимается, устремляется вниз, несется вперед и возвращается по кругу, как спокойная водная гладь, а затем обрушивается в Адский водопад, словно морской прилив. Какая буря бушует в глубине — какое зрелище! Словами этого не передать!

Не могли этого сделать и наши крикливые маленькие проводники. Они стояли молча, а когда снова начали что-то объяснять и рассказывать, то не успели далеко уйти, потому что пожилой джентльмен, которого никто из нас не заметил (но теперь он был среди нас), перекричал шум своим необыкновенно звучным голосом. Он знал все подробности об этом месте и о том, что здесь происходило в прежние времена, как будто это было вчера.

«Здесь, на скалистых островках, — сказал он, — в языческие времена, как их называют, воины решали свои споры. В этих краях жил воин Стёркоддер, и ему очень нравилась красавица Огн, но она была влюблена в Хергриммера, и поэтому Стёркоддер вызвал его на поединок у водопада, где тот и встретил свою смерть. Огн бросилась к ним, схватила окровавленный меч своего жениха и вонзила его себе в сердце. Так Стёркоддер не добился своего. Прошло сто лет, потом ещё сто лет. Леса тогда были густыми и непроходимыми, волки и медведи бродили здесь и летом, и зимой, и это место кишело жестокими разбойниками, чьего убежища никто не мог найти. Их пещера была вон там, у водопада перед островом Топ, на норвежской стороне. Теперь она обрушилась! Над ней нависает скала!».

«Да, это скала Тейлора!» — закричали все мальчишки, — Она обрушилась в 1755 году!»

«Упала!» — сказал старик, словно удивляясь, что кто-то, кроме него, мог об этом знать, — Всё когда-нибудь упадёт, всё обрушится, и портной не станет исключением!».

Разбойники посадили его на скалу и потребовали, чтобы он отработал выкуп за своё освобождение, сшив там, наверху, костюм. Он попытался, но при первом же стежке, когда он вытягивал нитку, у него закружилась голова, и он упал в бурлящий поток. С тех пор скала получила название «Портняжья».

Однажды разбойники поймали девушку, и она их выдала, потому что разожгла в пещере костёр. Дым был замечен, пещеры обнаружили, а разбойников схватили и казнили. Это место снаружи называется «Воровской провал», а внизу, под водой, есть ещё одна пещера, в которую устремляется эльв и возвращается, кипя от злости. Это хорошо видно и слышно, но лучше всего слышно под чердаком Бергмана.

И мы всё шли и шли вдоль водопада к Верхнему острову по ровным дорожкам, усыпанным опилками, к шлюзу Полхэма. В скале была проделана расщелина для первого шлюза, который так и не был достроен, но благодаря ему был создан самый впечатляющий из всех водопадов Тролльхеттенского озера: стремительный поток воды падает здесь отвесно в черную бездну.

Скалистый берег соединён с Верхним островом лёгким железным мостиком, который кажется перекинутым через пропасть. Мы ступаем на раскачивающийся мостик над бурлящим потоком и оказываемся на маленьком скалистом островке среди елей и сосен, растущих в расщелинах. Перед нами простирается море, покрытое волнами, которые разбиваются о каменную глыбу, на которой мы стоим, обдавая нас мелкими брызгами. Поток устремляется в обе стороны, словно выпущенный из гигантской пушки, и мы видим один водопад за другим. Мы смотрим на них и наслаждаемся гармоничным звуком, который не менялся с незапамятных времён.

«Никто никогда не доберётся до того острова!» — сказал один из нас, указывая на большой остров над самым верхним водопадом.

«Но я знаю одного человека!» — сказал старик и кивнул с загадочной улыбкой.

«Да, мой дед мог! — сказал один из мальчиков, — За последние сто лет почти никто, кроме него, не переходил этот мост. Крест, который там стоит, установил мой дед. Зима была суровая, всё озеро Венерн замёрзло, лёд перекрыл сток, и на многие часы дно стало сухим. Дед рассказывал об этом: он перебрался на ту сторону с двумя товарищами, поставил крест и вернулся. Но тут раздался такой грохот и треск, будто пушки палили. Лёд раскололся, и эльфы побежали по полям и лесам. Это правда, каждое моё слово — правда!»

Один из путешественников процитировал Тегнера:

«Дикие Гёты вырвались из Фьяллена, а домовые тролли — из своих чертогов! Но пришёл Снежок и разрушил чертоги, а кораблики в них утопил!»

«Бедный горный дух, — продолжил он, — твоя сила и слава угасают! Человек летит над тобой — ты можешь пойти и поучиться у него». Болтливый старик скорчил гримасу и что-то пробормотал себе под нос, но мы как раз подошли к мосту перед гостиницей.

Пароход проскользнул в проём, все поспешили подняться на борт, и он тут же устремился вверх по течению, словно никакого водопада и не было.

«И это возможно!» — воскликнул старик. Он ничего не смыслил в пароходах, никогда до этого дня не видел ничего подобного, и потому то поднимался на палубу, то спускался вниз, то стоял у машин, то разглядывал всю конструкцию, словно пересчитывал все болты и винты. Протяжённость канала была для него чем-то совершенно новым, план канала и путеводители были ему совершенно незнакомы: он вертел их в руках, вертел и вертел — не думаю, что он умел читать. Но он знал все подробности этой местности — то есть знал их с давних времен.

Я слышал, что он не спал всю ночь. Он следил за движением парохода, и когда утром мы поднимались по шлюзовым террасам от озера Венерн, все выше и выше, от озера к озеру, по высокогорной равнине — всё выше и выше, — он был так возбуждён, что казалось, будто сильнее уже быть не может, — и вот мы добрались до Муталы.

Шведский писатель Тьернерос рассказывает, что в детстве он однажды спросил, что это за звук, который раздается в часах, и ему ответили, что это тиканье сердца злого тролля. То, что заставляло сердце ребенка учащенно биться, а волосы на голове вставать дыбом, действовало и на старика из Тролльхеттана в Мутале. Теперь мы прошли через огромную фабрику в Мутале. То, что тикает в часах, здесь отбивает сильные удары молота. Это ЖелезныйТролль, который впитал в себя человеческую мысль и благодаря ей обрел конечности из металла, камня и дерева; это Бескровный монстр, который благодаря человеческой мысли обрёл силу, которой нет у самого человека.

В Мотале правит Бескровный Монстр. Он простирает свои крепкие руки над огромными литейными цехами и заводами, чьи механизмы состоят из вложенных друг в друга колёс, цепей, прутьев и толстой железной проволоки. Зайдите и посмотрите, как из раскаленных железных масс формируются длинные прутья. Бескровный вращает раскалённый прут! Посмотрите, как ножницы врезаются в тяжелые металлические пластины; они режут их так тихо и мягко, словно это бумага. Там, где он бьёт молотом, от наковальни летят искры. Посмотрите, как он ломает толстые железные прутья; он разбивает их на части, словно это кусок сургуча. Длинные железные прутья гремят у ваших ног; железные пластины превращаются в стружку; перед вами вращается большое колесо, а над вашей головой тянется живая проволока — длинная, тяжёлая проволока! Слышатся стук и жужжание, и если вы оглянетесь на большой открытый двор, где стоят огромные перевернутые медные котлы, пароходы и локомотивы, то увидите, что Бескровный и там протягивает свой длинный, как сажень, палец и тянет паутину за собой. Всё вокруг живет своей жизнью; только человек стоит в оцепенении, не в силах пошевелиться. Пот сочится из кончиков пальцев; человек поворачивается, кланяется и не узнает себя от благоговения перед человеческой мыслью, у которой здесь железные руки. И всё же большой железный молот продолжает наносить тяжёлые удары: он словно говорит:

«Банко, банко! Много тысяч долларов! Банко, чистая прибыль! Банко! Банко! Услышь это, как слышал я; посмотри, как я видел!»

Пожилой джентльмен из Тролльхетты расхаживал взад и вперёд в глубоком раздумье; наклонялся и раскачивался из стороны в сторону; ползал на коленях и заглядывал головой в прогалы и между машинами, потому что он знал все так точно; он видел винт в двигателях, понимал их механизм и действие под водой — и вода сама собой градом потекла по его лбу. Он упал навзничь, без сознания, в мои объятия, иначе его бы затянуло в машину и раздавило; он посмотрел на меня и пожал мне руку.

— И все это происходит естественно! — сказал он, — Просто и понятно. Корабли плывут против ветра и против течения, поднимаются выше лесов и гор. Вода должна подниматься, пар должен приводить их в движение!

«Да», — сказал я.

«Да», — сказал он, и снова «да», со вздохом, который я тогда не понял; но спустя месяцы я понял это, и я сразу же перенесусь в то время, и мы снова окажемся в Тролльхетте.

Я приехал сюда осенью, по возвращении домой, и провёл несколько дней в этом величественном уголке природы, куда всё больше вторгается суетливая человеческая жизнь, постепенно превращая живописное место в промышленную зону. Тролльхетта должна выполнять свою работу: пилить брёвна, приводить в движение мельницы, ковать и разрушать. Одно здание вырастает рядом с другим, и через полвека здесь будет город. Но дело было не в этом. Как я уже сказал, я снова приехал сюда осенью. Я застал всё тот же шум и грохот, тот же гул, то же бурление в шлюзах, тех же болтливых мальчишек, которые провожали новых путешественников к Адскому водопаду, на остров с железным мостом и к постоялому двору. Я сидел здесь и листал книги, собранные за многие годы, в которых путешественники описывали свои впечатления от Тролльхетты, — почти всегда это было одно и то же изумление, выраженное на разных языках, но чаще всего на латыни: veni, vidi, obstupui.

Один из них написал:

«Я видел, как шедевр природы затмевает шедевр искусства»; другой не мог сказать, что именно он видел, а что именно он видел, он не мог сказать. Владелец шахты и промышленник, приверженец доктрины утилитаризма, написал: «С величайшим удовольствием наблюдаю за этой полезной для нас работой в Вэрмеланде, Тролльхетта».

Жена декана из Скании выразилась следующим образом. Она осталась в кругу семьи и лишь подписалась в книге отзывов, чтобы выразить свои чувства по поводу Тролльхетты.

«Да ниспошлет Господь удачу моему деверю, ибо он умён!»

Некоторые добавили остроумные комментарии к общим чувствам, но жемчужиной среди этих записей является стихотворение Тегнера, написанное им собственноручно в книге 28 июня 1804 года: «Гота пришла на танцы с гор Сесес и т. д.»

Я оторвал взгляд от книги и увидел перед собой того самого старика из Тролльхеттана, который как раз собирался уходить. Пока я бродил по окрестностям, доходя до самого берега Сильяна, он постоянно плавал по каналу, осматривал шлюзы и фабрики, изучал возможности использования пара и рассказывал о строящейся в Швеции железной дороге между Яльмарским и Венернским островами. Однако сам он никогда не видел железной дороги, и я описал ему эти протяжённые пути, которые иногда возвышаются, как крепостные стены, иногда — как высокие мосты, а иногда — как многокилометровые тоннели, прорубленные в скалах. Я также рассказал ему об Америке и Англии.

«В Лондоне завтракают, а в тот же день в Эдинбурге пьют чай.»

«Это я могу!» — сказал старик таким невозмутимым тоном, словно никто, кроме него, не мог этого сделать.

«Я тоже могу, — сказал я, — и я это делал.»

«А кто же вы тогда?» — спросил он.

«Обычный путешественник, — ответил я, — путешественник, который платит за проезд. А вы кто такой?»

Мужчина вздохнул.

«Вы меня не знаете: моё время прошло, я больше ничего не могу! Бескровный сильнее меня!» — и он исчез. Тогда я понял, кто это был. Ну, и в каком же настроении должен быть бедный горный дух, который появляется раз в сто лет, чтобы посмотреть, как идут дела на земле! Это был горный дух, и никто иной, потому что в наше время каждый разумный человек стал значительно мудрее. И я с некоторой гордостью смотрел на нынешнее поколение, на бурлящее, стремительное, кружащееся колесо, на тяжёлые удары молота, на ножницы, которые так легко режут металлические пластины, на толстые железные прутья, которые ломаются, как сургучные печати, и на музыку, под которую бьётся сердце: «Банко, Банко, сто тысяч Банко!» — и всё это благодаря пару, благодаря разуму и духу. Был вечер. Я стоял на возвышенности у старых шлюзов Тролльхеттана и смотрел, как корабли с расправленными парусами, словно призраки, большие и белые, скользят по лугам.

Шлюзы открылись с тяжёлым грохотом, похожим на тот, что издавали медные ворота тайного совета в Германии. Вечер был таким тихим, что шум водопада Тролльхеттен был слышен в этой глубокой тишине, словно хор из сотни водяных мельниц, издающих один и тот же звук. Однако в одном из них раздался особенно мощный грохот, который, казалось, сотрясал саму землю. И всё же, несмотря на это, ощущалась бесконечное молчание Природы. Внезапно из-за деревьев в глубине леса вылетела большая птица и полетела вниз, к водопаду. Была ли это горная фея?

Давайте представим, что да, ведь это самая интересная фантазия.

Птица Феникс

В райском саду, под Древом Познания, росла живая изгородь из роз. В первой розе вылупилась птица. Её полет был подобен полету света, ее оперение было прекрасным, а пение — великолепным. Но когда Ева сорвала плод познания, когда их с Адамом изгнали из райского сада, искра от пылающего меча ангела-мстителя упала в гнездо птицы и подожгла его. Птица погибла в огне, но из красного яйца вылетела новая птица — единственная, неповторимая птица Феникс.

Легенда гласит, что птица Феникс обитает в Аравии, что раз в сто лет она сгорает в своём гнезде и что из красного яйца вылетает новый Феникс, единственный в мире. Птица кружит вокруг нас, стремительная, как свет, прекрасная в своём неземном оперении, восхитительная в своём дивном пении. Когда мать сидит у колыбели ребёнка, птица Феникс парит у изголовья, и её крылья окутывают головку младенца ярким сиянием. Она пролетает через комнату, наполненную покоем, и в ней царит солнечный свет, а бедный комод благоухает фиалками. Но птица Феникс обитает не только в Аравии: она порхает в лучах северного сияния над ледяными равнинами Лапландии, скачет среди жёлтых цветов во время короткого лета в Гренландии. Под медными скалами Фалуна, в английских угольных шахтах, она порхает, как мотылёк, над сборником гимнов в руках благочестивого рабочего. Она плывёт на листе лотоса по священным водам Ганга, и при виде её у индийской девушки загораются глаза. Птица Феникс! Разве ты не знаешь ее? Райская птица, священный лебедь поэзии! Она восседала на колеснице Фесписа, словно каркающий ворон, и хлопала своими чёрными, испачканными в золе крыльями; над исландской арфой менестрелей скользил алый клюв лебедя. Она сидела на плече Шекспира, как ворон Одина, и шептала ему на ухо: «Бессмертие, о, Бессмертие!»

Она прилетала на состязание менестрелей в рыцарские чертоги Варцбурга. Птица Феникс! Разве ты не знаешь её? Она пела для тебя «Марсельезу», и ты целовал перо, выпавшее из её радужного крыла; она явилась в сиянии рая, а ты, быть может, отвернулся к какому-нибудь бедному воробью, у которого на крыльях была лишь мишура. Райская птица! Возрождающаяся каждое столетие, рождённая в пламени, почившая в пламени; твой золотой образ висит в гостиных богачей, хотя ты часто сбиваешься с пути и летишь в одиночестве. «Птица Феникс в Аравии» — всего лишь легенда. В райском саду, когда ты была зачата под Древом Познания, в первой розе, Господь наш поцеловал тебя и дал тебе имя — Поэзия.

Киннакулла

Киннакулла, висячие сады Швеции! Мы посетим вас! Мы стоим на нижней террасе, утопающей в цветах и зелени; старинная деревенская церковь наклоняет свою серую остроконечную деревянную башню, как будто вот-вот упадёт; это производит эффект на пейзаж: нас бы даже не было без этой большой стаи птиц, которые как раз сейчас взмывают в воздух над городом, направляясь в заповедный горный лес. Главная дорога ведёт в гору, с обеих сторон окруженная невысокими изгородями, между которыми мы видны обширные равнины с хмелем, дикими розами, кукурузными полями и восхитительными буковыми лесами, которых нет ни в одном другом уголке Швеции. Плющ обвивает старые деревья и камни — даже на иссохших стволах растут зелёные листья. Мы смотрим на плоскую, протяжённую лесистую равнину, на залитую Солнцем церковную башню Маристада, которая сияет, как белый парус, на тёмно-зелёном море: мы смотрим на озеро Венерн, но не видим его дальнего берега. Утёсы Скьяргаардена, увенчанные деревьями, словно венок, ложатся в озеро; причаливает пароход — смотрите! внизу, у обрыва, под особняками с красными крышами, где в саду растут буки и грецкие орехи. Путешественники высаживаются на берег и бредут под тенистыми деревьями через красивый светло-зелёный луг, окруженный садами и лесами. Ни в одном английском парке нет такой пышной зелени, как на лугах близ Хеллекиса. Деревья поднимаются к «гротам», как они называют выступающие глыбы красного камня, которые, перемешанные с окаменелостями, возвышаются над склоном и напоминают разрушающиеся колоссальные гробницы римской Кампаньи. Некоторые из них гладкие и округлые из-за воздействия воды, на других лежит вековой мох, растут трава и цветы, а кое-где возносят кроны высокие деревья.

Путешественники сворачивают с лесной тропы на вершину Киннакуллы, где установлен камень, символизирующий цель их странствий. Путешественник читает в путеводителе о горных породах, из которых сложена Киннакулла:

«Внизу залегает песчаник, затем — квасцовый камень, затем — известняк, над ним — красный песчаник, ещё выше — сланец и, наконец, траппы».

Осмотрев всё это, путник спускается вниз и возвращается на корабль. Он видел Киннакуллу: да, эта каменистая скала, возвышающаяся среди пышной зелени, показала ему свой тяжёлый, массивный каменный палец, и большинство путешественников считают, что если ухватиться за этот палец, то можно добраться и до всего тела, как в случае с дьяволом, — но это не всегда так.

Наименее посещаемая часть Киннакуллы — самая живописная, и именно туда мы направимся. Дорога по-прежнему ведёт нас по этой стороне горы, ступенька за ступенькой спускаясь по длинным террасам, занятыми плодородными полями. Ниже слои сланца чередуются с зелёными мшистыми участками, похожими на проплешины на зелёном бархатном ковре. Шоссе проходит по местности, где сланец лежит ровным слоем, как твёрдый пол. В римской Кампанье это можно было бы назвать частью Аппиевой дороги, но здесь мы проезжаем по голой земле и скалам Киннакуллы. Крестьянский дом сложен из больших сланцевых камней, ими же покрыта крыша. Из дерева здесь только дверь и большой расписной щит над ней, на котором указано, к какому полку принадлежал солдат, получивший этот дом и участок земли в качестве платы за службу.