Политическое животное

В центре города, в одном из самых старых кварталов, приезжие дельцы захватили общественное помещение с тем, чтоб организовать там автомойку. Операцию провернула этническая силовая группа, которая немного помяла местных жителей. Эти бандиты славились своей жестокостью и крепкой поддержкой соотечественников. Нужно было разобраться, впутываться ли нашей команде в эту историю. С одной стороны, помочь горожанам хотелось, с другой – нужно было понимать, ради чего мы должны работать вместо полиции и судов. В подобных ситуациях они бездействовали, а лобби у этой этнической группировки было крепким, расчетливому и циничному лидеру понадобились бы веские причины, чтоб ввязаться в эту, на первый взгляд, мелкую заварушку, сулившую крупные разбирательства. Но район был целевым, мы уже входили в выборную кампанию, поэтому сомнений в нашем участии в этой истории у меня не было.

Когда я начал работу на нашем городском телеканале, я твердо уяснил главное правило журналистики: не оставлять чистую чашку в редакции новостей. Иначе, в лучшем случае, ее можно найти в эфирке с потеками кофе и полную чайной жижи – это если повезет.

Жизнь кипела. Коллектив телеканала неуклонно разрастался, организация набирала обороты. Идея нарочитой скандальности оказалась успешной: канал стал самым популярным в городе, слово, сказанное в эфире, имело вес. Критика в адрес чиновника могла послужить приговором его честному имени, однако набор телепрограмм не приносили в жертву общественно-политическому тону телеканала, десятки развлекательных передач разбавляли жесткие сюжеты. В сложные периоды городской жизни, например во время редких снежных заносов, телеканал превращался в штаб спасения – координировал в прямом эфире усилия добровольцев и служб города, и тогда специально выпеченная хлебозаводом партия булок отправлялась с клубом любителей внедорожников в отрезанный непогодой район.

Когда скандалов не было, приходилось их создавать. Однажды я отправился на весьма заурядное событие – плановое заседание какого-то отдела совета города. Руководила отделом женщина лет пятидесяти, из тех, кто поддерживал националистов – собственно, потому-то я и поехал на эту съемку. Я хотел разговорить ее, раскрыть ее агрессию, показать ее настроения – без моей «помощи» она бы этого делать не стала. Кто-то должен был вызвать огонь на себя, и в напарники мне откомандировали лидера одной из групп антинаци. Лидер был слаб морально и физически, и я совсем не удивился, когда ему мгновенно закрыли рот, хотя он должен был сорвать заседание. Активист бессильно хлопал глазами и многозначительно смотрел на меня. Я злился, но не хотел уезжать отсюда без хорошей «картинки», поэтому решил дождаться окончания совета. Когда же повестка дня была пройдена, наша цель согласилась на краткий разговор с журналистами. В общем хаотическом потоке, щелчках застежек портфелей и стопках бумаги, бьющих торцами о стол, были видны штативы камер и микрофоны, которые стекались к одному столу. Я шикнул на оператора, чтоб занял место получше, и, раздвигая поток чиновников и их причиндалов, прорвался к своему незадачливому провокатору.

– Сейчас спросишь ее, почему она тратит городские средства на политическое движение, симпатичное лично ей, понял? Перебивай всех и задавай вопрос, понял? – Я жестко запрограммировал героя сегодняшней сцены и за рукав потащил его к столу, где начальник отдела уже отвечала на первый вопрос. Я продвинул его в первый ряд журналистов, поймал несколько взглядов, полных неудовольствия, и подтолкнул его еще разок.

– Извините, позвольте, – срывающимся голосом проблеял функционер, однако она прервала свою речь и все же повернулась к нему. – Почему вы тратите городские средства на симпатичные движения?

Журналисты бессовестно заржали, а она не моргнув глазом спросила:

– У вас все? В таком случае я продолжу.

«Провокатор» стоял, не зная куда деваться. Выдержав какое-то время, он начал протискиваться обратно с таким видом, будто он – это не он, а все журналисты пропускали его как-то очень аккуратно, будто и впрямь он – это был совсем не он, а минуту назад никто и не смеялся.

– Ну, что делать? – Функционер смотрел на меня как побитая собака.

– Будем ловить на отходе, – пробормотал я.

Мы вышли в коридор, поджидая на выходе из зала, оператор стоял наготове.

Журналисты еще собирали свои технические пожитки, когда она показалась в дверях.

– Вы слышали, что вам сказал этот человек? – Я сразу сунул микрофон ей под нос.

– Почему я должна комментировать какие-то глупости? – вполне резонно заметила цель. К счастью, мой провокатор завелся, либо в коридоре, где было меньше народу, он почувствовал себя свободней.

– Потому что вы тратите наши деньги на преступления! Чему вы научите молодое поколение, оно готово только рушить и ненавидеть, а вы, вы, со своими идеалами…

– Знаете что, вы сейчас похожи на клоуна в цирке! – уже немного нервно сказала она.

– Да мы вам, мы вам не позволим, не дадим! – Щеки функционера налились багровым, он начал надвигаться на нее. – Я не позволю, чтоб вы продолжали делать свои пакости!

– Да кто вы такой вообще? – уже гневно прокричала она. – Немедленно покиньте помещение, я позову охрану! – На этих словах к нам направились двое людей в форме.

– Помогите ему выйти отсюда, – сказала наша жертва, и двое охранников поволокли дрыгающего ногами провокатора к выходу. Я в это время пристально следил за картинкой в дисплее камеры. Когда троица исчезла за дверью, я щелкнул пальцами и бодро сказал:

– Стоп, снято!

В эфире все выглядело следующим образом.

Диктор в студии. «Скандалом закончилось заседание отдела управления внутренней политики при городском совете. Председатель постоянной комиссии отдала распоряжение охране выдворить участников, которые не разделяют ее личных политических взглядов. На месте события побывал и наш корреспондент». Симпатичное лицо диктора сменилось первым кадром сюжета: перекошенная физиономия женщины, ее крик «Да кто вы такой вообще! Немедленно покиньте помещение!», далее двое в форме волокли несчастного. Камера крупно выхватила дубинки на их поясах и высокие армейские ботинки. Когда кадры насилия сменились возмущенным интервью этого растяпы, я услышал голос главного редактора:

– А ты говорил не выйдет, журналист-скандалист!

Мы стояли на кухне перед телевизором – те, кто успел смонтировать свои сюжеты, и выпускающий редактор. Минутой назад вошел и главный. Я, увлеченный своим сюжетом, его не заметил.

– Да, как-то я не слишком верил в это. – Мы пожали руки и уставились в экран. Большинство сюжетов были собраны по той же схеме, и в целом выпуск новостей напоминал день из жизни вольного города, оккупированного силами зла.

– Но ведь ты же ее три часа, наверное, раскачивал, пока она так начала верещать, – с неудовольствием проговорил спортивный репортер. В отличие от других «спортсменов», всегда жизнерадостных и веселых, он был угрюм и мрачен.

– А что, от этого ее политические взгляды стали другими? – Главный редактор не дал мне ответить.

– Нет, но все ведь было не так…

– А мы здесь не для того работаем, чтоб показывать, как все было, понятно? Я ко всем обращаюсь! – довольно резко продолжил редактор. – Мы здесь боремся, воюем, если угодно!

– Ну все-таки это провокация, ведь неправильно так, – аккуратно вставила журналистка, миловидная блондинка с небольшим опытом работы.

– Да, провокация, но провокация в данном случае – лишь способ вскрыть существующий нарыв. А то, что делает эта чиновница, то, что она лоббирует – нарыв! Кто не согласен, может сейчас же увольняться! Потому что мы только начинаем, мы только набираем высоту, дальше будет жестче! Тот, кто не разделяет редакционного мнения, не сможет работать здесь, подумайте хорошо об этом! Я как раз собирался провести собрание на эту тему, – сказал он, глядя на двери, в которые на кухню протискивались журналисты и операторы, заинтересованные криком начальника. – Никто не заставляет вас перекручивать факты или врать в эфире. Я говорю о том, что вы должны высказывать собственную позицию, если она у вас есть, конечно. И здесь я оставлю только тех, кто разделяет редакционную. Если вы думаете, что бывает какая-то объективная журналистика, – он скривился, произнося эти слова, – то я вас разочарую – ее не бы-ва-ет! Во-первых, вы люди, а не счетные машинки, ваш взгляд и мнение субъективны априори! Поэтому передать все достоверно вы не сможете никогда. И даже подбором сюжетов, которые мы покажем сегодня в новостях, мы формируем мнение зрителей. Покажем что-то – даем понять, вот оно – главное, об этом надо думать! Или вот оно – не главное, об этом думать не надо! А что-то мы просто не покажем, будто нет его и никогда не было…

Все слушали внимательно и тихо. Один только спортивный корреспондент морщился с неудовольствием, всячески выражая свой скепсис. Я заметил, что это не укрылось от внимания редактора.

– Мы должны раскачать политически пассивное большинство. Дать понять, что, если они не видят чего-то, это не означает, что этого нет, и пусть придется преувеличить! Если они чего-то не понимают – объяснить! Если не верят – убедить! И для этого хороши все способы! Вот такая у нас журналистика с позицией. А если вам нужны примеры – посмотрите на все центральные и лучшие, – здесь он задрал руки и подергал сложенными вместе указательными и средними пальцами, – СМИ. Кого они вам навязывают, а? Спросите вот этого, – редактор с улыбкой ткнул в меня пальцем, – полгода как оттуда. Все, кто не согласен с таким подходом, могут искать другое место работы. Никаких обсуждений, расходимся, работаем! – И он захлопал в ладоши в темпе ста двадцати ударов в минуту. Народ тонкой струйкой потек из кухни.

– Я уволю его на … – негромко выругался редактор.

– Спортсмена? – догадался я.

– Ага, будет тут трепаться, создавать настроения, – сказал он, провожая взглядом бормочущего корреспондента.

Спустя час, в баре за рюмкой коньяка, мы долго обсуждали провокацию в журналистике, вопросы этики, что можно нарушить в условиях, когда ведешь информационную войну, и сошлись на том, что у каждого свои рамки. За столом собралось ядро новостийщиков – два редактора и несколько журналистов, которые задавали общий тон.

– За провокационную журналистику с позицией! – поднял тост молодой журналист, который испытывал невероятное удовольствие от присутствия в нашем обществе. В последний месяц у него был творческий подъем, его много хвалили, но он не подхватил звездную болезнь, как это часто случалось с телевизионщиками после первого года работы.

Вождение в пьяном виде я решил отложить на потом (вспомнилось, как полгода назад, напившись текилы, я пробил бак) и оставил машину под баром. Идти было недалеко, к тому же с частью шумной компании мне было по дороге. Я болтал, смотрел по сторонам и старался вжать голову в воротник – уже было зябко, а выпил я немного. Попрощавшись с коллегами, я медленно пошел домой. Я знал, почему не тороплюсь. Вчера мы опять поссорились с рыжей, и сейчас меня ждал очередной дурацкий разговор, ужин в одиночестве и, возможно, секс. Да, кровать была у нас безъядерной зоной – в ней мы не вели никаких серьезных разговоров, не затевали ссор, только спали и занимались любовью. Поэтому даже когда мы не разговаривали, стоило залезть под одеяло, как все обиды забывались, по крайней мере, до утра, хотя такое положение вещей в последнее время меня начало даже пугать – нельзя же в концов только заниматься сексом, даже если он очень хорош! Но все же мне постепенно становилось с ней скучно, и я уже не раз задумывался об этом. Я уже не раз задумывался об этом и приходил к тому, что у рыжей не было никаких устремлений – она не хотела заниматься спортом, не хотела учиться, не интересовалась иностранными языками, ей хватало любви и поликлиники. Конечно, она поддерживала мои увлечения и начинания, но без особой инициативы. Мне становилось скучно с ней, и очарование уходило. Я подумал, что через десять лет мы можем стать одной из тех пар, которые я часто вижу в сюжетах о сложных бытовых условиях и дремучей бесперспективности. Я понимал, что все зависит от моих усилий, но понимал также и то, что энергия, которой она заряжает меня, питает эти усилия, а энергии уже не было. Скорее всего, и я чем-то ее не устраивал, а все разговоры на эту тему заканчивались ссорами.

С такими мыслями я поднимался по ступеням старой мраморной лестницы. Мы несколько месяцев искали жилье в этом районе и, как только я начал получать зарплату на телеканале, смогли снять двухкомнатную квартиру недалеко от предыдущей, на улице с булыжником. Я открыл своим ключом, вошел в коридор и начал снимать обувь. Она вышла из комнаты босиком, в трусиках и моей рубашке, которая была ей велика.

– Привет…

– Привет, как медицинские успехи?

– Нормально. А ты опять пил? – И откуда она взяла эту манеру? Словно прожила двадцать лет с мужем-алкоголиком.

– Да, посидели немного после работы, обсуждали разное…

Она сложила руки на груди и оперлась спиной о стену. Она не старалась показаться обиженной, она действительно расстроилась. И губы надувала не специально.

– Ну что ты, у нас работа такая, мы живем ею, пойми… Это не отработать до шести и никаких мыслей после! – сказал я и понял, что лучше бы конец фразы был другим.

– А думаешь, я иначе? Думаешь, я просто выписала таблетки и пошла домой?

Я понимал, что разговор принял ненужный оборот, но уже не мог остановиться.

– Ну, если б ты так сильно горела своей работой, ты старалась бы как-то пойти учиться дальше, получить новую категорию, стать хорошим врачом. – Я постарался сказать это размеренно и спокойно.

– А почему ты думаешь, что все должны быть как ты, честолюбивые карьеристы, а?

– Почему ты меня так называешь? Это нормально для мужчины – стараться расти и развиваться…

– Ненормально, когда интересует только работа, только твои дурацкие войнушки и манипуляции людьми! Это все грязно и отвратительно! – Она прокричала это и решительно ушла в комнату. Я пошел на кухню, разогрел какой-то еды и поел в тишине и темноте, потом долго стоял под горячими струями воды. Дверь в комнату была закрыта, и я пошел спать в другую. Несмотря на затянувшуюся ссору, я не думал, что это слишком серьезно, точнее, просто мало об этом думал. Мои мысли занимала персона бородатого вожака, который все чаще выводил на улицу митинги в поддержку действующего совета и его политики. Идеи наци становились все популярнее среди студентов, и я впервые понял, что меня это беспокоит уже не только как «информационного бойца». Конечно, политика по большей части – расчет и бизнес, и те, кто насаждает идеологию, чаще сами ее вовсе не придерживаются, они лишь используют людей. Но к чему были готовы эти люди? После моего первого сюжета-расследования о случае в баре мы с бородатым знали друг о друге многое. Личной неприязни не было, но мы были по разные стороны баррикад, и нам предстояло еще не одно столкновение. Мои размышления прервала полоска света. На пороге стояла рыжая.

– Если мы разойдемся и я до тридцати не выйду замуж, ты мне сделаешь ребенка?

Я опешил от такого заявления. Я приподнялся на кровати и сказал:

– Ну что ты говоришь такое…

– Я спрашиваю: да или нет, – жестко сказала она.

Чтобы успокоить ее, я должен был что-нибудь ласково сказать, а может, подойти, обнять, пусть даже силой, но не стал.

– Сделаю…

– Хорошо! – Я увидел, как ее стройный силуэт развернулся на месте, дверь стукнула о косяк, и я услышал ее удаляющиеся шажочки.

Такой поворот событий был неожиданным и показался мне хорошо обдуманным – это не было похоже на спонтанную реакцию или истерику; вероятно, все было куда серьезней, чем мне казалось – и глубина чувств, и пропасть, что нас разделила.

Кабинет лидера напоминал восточный базар. Предвиделся визит того самого политика-оппонента из столицы, главы республиканской националистической партии – от телевизионной агитации он уже перешел к поездкам по стране. Все наперебой высказывали идеи «теплого» приема. Самой безобидной была комбинация с краской, презервативами и какими-то вонючками, самой жесткой – невзрачный автомобиль без номерных знаков, подрезающий его кортеж на оживленной трассе. Точкой в обсуждении стало мнение главного советника: он считал, что лидер должен лично явиться на выступление оппонента и завязать драку. Мы рассчитывали на реакцию сторонников, настроенных весьма решительно (а согласно социологическим исследованиям, их было достаточно для нужного процента на выборах), поэтому такая выходка гарантировала нам симпатии потенциальных избирателей. Лидер колебался и предложил пока отложить решение. Тогда, улучив момент, я рассказал об истории с захватом помещения этнической группировкой, предполагаемом собственнике сети автомоек и схеме лоббирования этих интересов в совете города. Его не смутили знакомые фамилии, он махнул рукой куда-то в сторону:

– Делайте…

Я оставил гомонящий кабинет за спиной и, проходя мимо секретарей, заговорщицки подмигнул, без особой на то причины.

– О, постой, – сказала девушка, – тебе опять звонили эти оккупированные автомойкой, и еще вот возьми обращение.

– А нельзя передать это помощникам в штаб? – глядя на новое обращение, спросил я.

– Нет, он, – девушка понизила голос и махнула головой в сторону кабинета лидера, – сказал тебе дать.

– Понял. – И я поплелся в свой кабинет. В общем-то, я мог перекинуть эти вопросы на кого-то другого, но мне хотелось увязнуть в каких-то хлопотах, чтоб стереть из памяти сцены в ночном клубе.

Я завалился в кресло и встряхнул новую бумагу. Смысл обращения заключался в том, что какая-то фирма начала якобы реконструкцию (на самом же деле просто расширялась с захватом территории) магазина, причинив массу неудобств жильцам дома.

Конкретней – «препятствует доступу в жилые помещения через парадный ход <…> построена стена в непосредственной близости от окон, что мешает доступу солнечного света в жилые помещения». Ситуация была сложна: я знал, что хозяева – приятели лидера, поэтому вряд ли наши действия будут жесткими и решительными, и, возможно, лучшим выходом было бы «не заметить» эту историю. С другой стороны, люди обратились во все СМИ, в том числе недружественные нам. Журналисты легко смогут перевернуть ситуацию и приплести к ней лидера, а в этом районе нам нужны тишь да гладь. «Надо посоветоваться с ним, а пока я здесь, закажу что-то в доставке», – успел подумать я, когда зазвонил внутренний телефон.

– Да? – поднял я трубку.

– Срочно, срочно поезжай в этот строящийся магазин, там уже что-то происходит! Они звонят каждую минуту!

– Можешь переключить меня на шефа? – сказал я и услышал музыку перенаправления вызова. Но в трубке вновь раздался голос секретаря:

– Он сказал, чтоб ты меньше болтал и больше делал, езжай скорее, – очень нейтрально сказала секретарь.

– Ясно. – Я положил трубку, взял сумку, пиджак и через приемную вышел на улицу. Солнце припекало. «На пляже сейчас просто сказочно», – подумал я, но, если бы у меня оставались силы, туда я смог бы успеть только к ночи. Я открыл машину, бросил вещи на пассажирское сиденье и уселся очень прямо, выдерживая осанку. Как только я завел двигатель, завибрировал мобильный. Я поворачивал одной рукой руль, вывернув голову назад, другой рукой пробирался в сумку. Я выровнял машину и поехал в центр, поглядывая одновременно на дорогу и на экран – незнакомый номер.

– Да! – резко и отрывисто гаркнул я.

– Добрый день, – нежно произнес красивый женский голос.

– Здравствуйте. – Я подчинился ее темпу речи, несмотря на то, что мне приходилось резко крутить руль и вилять меж машин.

– Я представляю издание… – и голос назвал информационное агентство, регулярно пишущее самые разные гадости о нашем лидере. Принадлежало оно местному политику-наци.

Я перебил ее:

– Девушка, у вас, конечно, прекрасный голос, но вы же понимаете, что я не дам вам комментариев?

– А я вас уговорю, – очень спокойно и серьезно сказала она, а я почему-то вспомнил свою пустую и одинокую квартиру и что женщина мне нужна ну как минимум для здоровья – по крайней мере, так сказал врач, когда из-за нервов на работе меня подвело сердце. С рыжей у меня давно уже ничего не было, я старался избегать ее, тем более после встречи в ночном клубе. Чтоб заглушить эмоции, я попытался завязать романтическое знакомство с управляющей магазином медицинской техники – это была молодая женщина, некогда получившая степень мастера спорта по легкой атлетике, с ней я познакомился, когда заказывал очередную партию помощи дому инвалидов. Она была тонкой и стройной, а выходя из-за прилавка в зал, тянула носок. Казалось, сейчас она достанет яркую ленту и начнет рисовать в воздухе замысловатые фигуры. Мы сразу прониклись взаимной симпатией – разговор по делу занял две минуты, а следующие сорок мы просто проболтали, выпив несколько чашек кофе. Зрелый ум и красивое тело привлекали меня, но я так и не нашел времени с ней встретиться. Она, похоже, обиделась, и мы перестали общаться. Я пытался объяснить, что у меня сейчас сложный период, но какое ей дело до чужих проблем. Загорелся зеленый, сзади начали сигналить, я рванул с места. «А вот журналистка поймет сложные графики», – усмехнулся я про себя.

– А как вы меня уговорите?

– Ну, я очень вежливо попрошу вас перейти к делу, – с напускной строгостью сказал голос.

– К какому именно? – Я вновь саботировал ее желание выполнить профессиональный долг, и, хотя эта игра увлекала меня, я сдался: – Ну хорошо, говорите!

– Спасибо, – очень сухо и победно сказала она. – Меня интересует вопрос: какое отношение ваш босс имеет к захвату территории для расширения магазина? – И я услышал адрес, который был пунктом моего назначения.

– Знаете, я как раз туда еду. Может, там и пообщаемся? И я увижу обладательницу столь прекрасного голоса.

– А зачем вы туда едете? Вы знаете, что сейчас там происходит? – Она проигнорировала мои попытки назначить встречу.

– Да, звонили люди, что-то срочное, видимо, сейчас они трезвонят всюду. В общем-то, поэтому я туда и еду.

– Сейчас на место вызвана частная охрана, которая выгоняет людей из помещений. У меня есть информация, что это делаете вы.

– И кто вам это так сказал? Ваш собственник? – без агрессии, скорее лукаво спросил я.

– Я не открываю свои источники, это непрофессионально.

– Если хотите, наберите меня через час, я разберусь, что там, и расскажу вам, так сказать, в неофициальном порядке.

– Хорошо. – И она сразу положила трубку.

Приятное предчувствие наполнило меня, а ее голос завладел моими мыслями. Это было то, что мне сейчас нужно, – влюбиться, хоть немного, и отвлечься от глупых мыслей и суеты.

Подъехав к названному адресу, еще издалека я заметил группу людей, толпившихся перед входом в здание. Двери были заколочены, напротив входа стояли люди в бронежилетах, черной форме без шевронов, эмблем и других опознавательных знаков. Движение на улице было оживленным, я неаккуратно поставил машину и поспешил к толпе.

– У нас есть решение суда! – кричала одна из женщин. Я сразу решил, что это организатор всего «народного» действа. Выглядела она типично для своей роли: немного старше пятидесяти, полная, невысокая, белые, небрежно крашеные волосы и гнев в голосе.

– Добрый день, что у вас происходит? – официальным тоном спросил я. Я не стал представляться, но женщина, взглянув на меня, сразу радостно заголосила:

– Ой, здравствуйте, это же вы, наш хороший, я вас по телевизору вижу! Это помощник хорошего человека! – рекомендовала она меня. Теперь мне предстояло выдержать натиск всей публики, поскольку ее слова мгновенно убедили соседей в том, что я действительно хороший человек. Поднялся гомон, люди наперебой старались рассказать, как несправедливо с ними обошлись.

– Постойте, постойте, давайте кто-то один! – Я старался остановить поток сознания.

– Вот бумага, это решение суда, – женщина повернулась к охранникам, которые внимательно наблюдали за ходом дела, – и в ней черным по белому сказано, – этот прекрасный оборот не укрылся от моего внимания, я решил использовать его в дальнейшем, – что мы имеем право на беспрепятственный проход в жилое здание через парадный подъезд. А эти уроды, – она широким жестом благословила охранников, – не пускают нас. Забили все досками и перестраивают как вход в магазин. А сразу за дверью живут старики, еле ходят. Им теперь через второй этаж ходить? А там лестница на улицу какая, видели? Винтовая, металлическая, зимой там и молодой-здоровый боится ходить! Вот такие у нас дела. Что будем делать?

Я понимал, что, приехав сюда, должен тут же что-то решить, и это вопрос репутации шефа, а в первую очередь – моей. Если я обращусь к хозяевам магазина – они быстро договорятся с лидером, мы дискредитируем себя, а меня будут вспоминать недобрым словом. «Чужие» журналисты скажут, что мы заодно, а жители дома с радостью наговорят гадостей обо мне в своих интервью. Отложить решение на потом – тоже не дело, ведь неясно, как все повернется. И даже показывать этот материал на нашем канале нельзя – лидеру тотчас же позвонят владельцы магазина с просьбой убрать сюжет из эфира.