держи ее за руку

Глава 1. Док номер два

Воду из дока никто не спускал. Вода ушла сама.

Об этом Гощиной сказали дважды, прежде чем она успела спросить: сначала по телефону в шесть сорок, потом у проходной, в шесть пятьдесят пять, — и оба раза так, будто оправдывались. Мастер участка Гуськов держал перед собой журнал в дерматиновой обложке, как держат справку от врача.

— Мы туда не лазим, — сказал он. — Там с четвёртого года ничего. Затвор не держит, понимаете. Нагонит — стоит. Ветер сменился — село. Мы её не спускали. Она сама.

— Сама, — повторила Гощина.

Она повторила ровно, без нажима и без вопроса, и Гуськов немедленно начал объяснять ещё раз, теперь про западный ветер, про то, что в устье так каждый год, что в семьдесят восьмом залило подстанцию, и говорил он это уже не ей, а куда-то в сторону вахтёрской будки, где на электроплитке стоял чайник со свёрнутым набок носиком. Гощина смотрела на чайник. Чайник был единственным предметом в этой комнате, который кипел.

Рассвет обещали на девять двадцать. В семь было темно как в час ночи, только темнота была другого качества — не чёрная, а разведённая, мутная, со взвесью, в которой фонари у проходной стояли отдельными бледными шарами и не освещали ничего, кроме самих себя. С реки тянуло. Гощина знала этот запах шесть лет и всё равно каждый ноябрь заново удивлялась его сложности: мазут, холодное железо, тухловатая илистая сладость, и поверх — что-то домашнее, хлебное, от пекарни за насыпью, которая работала с четырёх утра.

— Кто нашёл, — сказала она.

— Ниязов. Сторож. — Гуськов полистал журнал, хотя там ничего про это не было. — Он с собакой шёл. Собака встала.

— Во сколько.

— Ну, он говорит, в шесть. В начале шестого, может.

— В шесть или в начале шестого.

Гуськов посмотрел на неё.

— Я у него спрошу, — сказал он.

— Я сама спрошу.

Тарасенко стоял в дверях, застёгнутый до горла, и жевал что-то — Гощина не видела что, но слышала, как он жуёт. Он приехал на своей, раньше неё на десять минут, и у него уже была в руках чья-то зажигалка, обычная, прозрачно-зелёная, каких в любом ларьке по три рубля. Он щёлкал ею большим пальцем, не зажигая. Гощина не помнила, чтобы он курил при ней хоть раз за четыре года.

— Ну что, Ирина Сергеевна, — сказал он бодро. — Пойдём смотреть, чего нам море принесло.

— Река.

— Река, — согласился он охотно. — Один чёрт.

До дока номер два было четыреста метров по бетонке между корпусами, и эти четыреста метров они шли одиннадцать минут, потому что бетонка была в наледи, схватившейся поверх мазутной плёнки, и наледь под подошвой не хрустела, а ехала. Гощина шла медленно, коротким шагом, разведя локти. Где-то слева работал компрессор и останавливался, работал и останавливался, и в паузах становилось слышно чаек. Чайки в ноябре не спали. Они сидели на кран-балке, на бортах плашкоута, на крыше механического цеха, сотни, и переговаривались негромко, деловито, как ночная смена, — и только когда прожектор случайно задевал их лучом, взрывались и уходили в темноту одновременно, тяжело хлопая, и было слышно, как обратно садятся, по одной.

— У нас тут в августе мужик утонул, — сказал Тарасенко. — С парома. Нашли через две недели у пятого причала. Знаете, что самое смешное?

— Нет.

— Он плавать умел. Мастер спорта. — Тарасенко выждал. — Вот и я говорю.

Гощина ничего не сказала. Она отмечала про себя углы: где камера (камер не было), где выход на набережную (два, оба без замка), откуда видно док (ниоткуда, кроме кабины козлового крана, который стоял с апреля), и где на этом маршруте человек мог бы встретить другого человека и не встретить. Выходило, что почти везде.

Док номер два открылся сразу, без перехода: бетонная яма двести метров в длину, сорок в ширину, стены в чёрных горизонтальных полосах — следах уровней за четыре года. Полос было много, они шли неровно, наползая друг на друга, и самая верхняя, свежая, мокро блестела метрах в трёх над дном. На дне стояла вода. Не вся ушла — осталось сантиметров двадцать, разлитых неровно, и в этой воде торчали: секция леерного ограждения, покрышка, два ведра, стиральная машина без барабана, рыжий скелет кабельного барабана, и ещё дальше, у самого стапельного блока, лежало то, за чем её вызвали.

Оттуда уже светили. Две переноски на длинных шнурах, мотавшихся на ветру, и желтоватый свет ходил по дну, то вытягивая тени, то кладя их плашмя.

— Генератор, — сказала Гощина.

— Тащат, — отозвался снизу кто-то. — Второй. Первый глохнет.

Она пошла вниз по железной лестнице, вваренной в стену дока, и на восьмой ступеньке поняла, что ступеньки покрыты той же плёнкой, что и бетонка наверху, только гуще, и что перила — это не перила, а труба, покрытая чем-то, что остаётся на ладони. Она сняла перчатку, посмотрела на ладонь и не стала вытирать.

Внизу было тише. Ветер шёл поверху, а здесь, в яме, стоял свой воздух, спокойный, холодный и очень плотный, и пахло в нём не рекой, а погребом: илом, ржавчиной, гнилой верёвкой. Вода в сапогах немедленно нашла щель между голенищем и брючиной. Гощина отметила и это — не как неудобство, а как факт: следы на дне не сохранятся, дно перемешано, дно было залито трое суток.

Возле тела работал Шахов.

Валентин Петрович Шахов, судебно-медицинский эксперт, шестьдесят один год, стоял на корточках, широко расставив колени, и при своих ста килограммах держался на скользком бетоне устойчивее всех присутствующих. На нём был ватник поверх халата. Он не поднял головы.

— Ирина Сергеевна.

— Валентин Петрович.

— Я вам сразу скажу, что я вам ничего не скажу.

— Скажете.

— Скажу, — согласился он. — Но немного, и всё потом переделаю.

Она встала так, чтобы не перекрывать свет, и посмотрела.

Женщина лежала на левом боку, подтянув колени, у самого стапельного блока, головой к стене дока, и правая рука была вытянута вперёд и вверх — не жестом, а тем безразличным образом, каким лежат руки у тех, кому уже всё равно, как лежит рука. Тёмная куртка, короткая, с капюшоном. Джинсы. Один ботинок. Второго не было. Волосы длинные, тёмные, слиплись в жгуты и лежали отдельно от головы, вытянувшись по течению, которого здесь уже три часа не было, — и то, что они так и остались вытянутыми, было хуже всего, потому что показывало: вода уходила медленно и уложила их, как укладывают.

Молодая. Это было видно сразу, по кисти руки, по тому, как сидели джинсы, по резинке для волос на левом запястье — чёрной, растянутой, с блестящей ниткой.

— Трое суток, — сказал Шахов. — Плюс-минус сутки. В воде холодной, при пяти-шести градусах. Я вам это говорю сейчас, а завтра скажу другое.

— Двадцать первое, двадцать второе.

— Ночь с двадцать первого на двадцать второе, если вы хотите, чтобы я угадал. Я не хочу.

— Хотите.

Шахов хмыкнул и ничего не ответил. Он приподнял ворот куртки двумя пальцами — осторожно, как поднимают край скатерти, проверяя, не липко ли, — и подсветил себе маленьким фонарём.

— Шея, — сказал он.

— Что шея.

— Шея, Ирина Сергеевна. Не река.

Наверху взорвались чайки. Тяжёлый мягкий грохот сотен крыльев прошёл над доком и ушёл в сторону реки, и почти сразу переноска мигнула, потемнела до оранжевого волоска в лампе и погасла. Стало абсолютно черно. Кто-то выругался, кто-то сказал «стой, не ходи», кто-то стоял в воде и не двигался. Гощина осталась на месте. Она слышала, как Шахов рядом дышит с присвистом и как у него в кармане ватника шуршит полиэтилен.

— Пятый раз, — сказал Шахов в темноту, обыденно. — Я вам говорил: до девяти тут делать нечего.

— До девяти она тоже лежит.

— Она везде лежит, — сказал Шахов. — Ей теперь без разницы, а мне шестьдесят один.

Свет вернулся. Тарасенко спустился, встал рядом и как-то очень быстро, в одно движение, перестал быть бодрым. Он смотрел не на тело, а чуть мимо, на воду возле ботинка, где качалась размокшая сигаретная пачка.

— Молодая, — сказал он.

— Да.

— Ирина Сергеевна, у нас в пятницу заявление приняли. — Он полез во внутренний карман, достал сложенный вчетверо лист, развернул, посмотрел, сложил обратно, не прочитав ни строчки. — Смолина Вера Игоревна, восемьдесят шестого. Мать подавала. В воскресенье, двадцать третьего. Работала в этой, как её. В фонде. Сиделкой.

— В фонде.

— Ну. «Тёплые руки». Которые с концертами.

Гощина взяла у него лист, прочитала целиком, оба раза — печатный текст и приписку от руки внизу, неровную, с нажимом. «Дочь не берёт трубку с 21.11». И ниже, другими чернилами: «Она ответственная».

— Двадцать первого, — сказала она.

— Ну.

— Не «ну». Двадцать первого.

Она вернула ему лист. Тарасенко сунул его в карман и тут же, не заметив этого, переложил в другой, и в правой руке у него снова оказалась зелёная зажигалка, и он опять щёлкнул ею, не зажигая.

Шахов работал. Он делал это медленно и вслух, не для протокола, а потому что так думал: «правая кисть… ссадины по тылу, посмертные, о бетон… ноготь третьего пальца обломан, но это может быть и раньше… одежда… так, а вот это интересно, а вот это мы посмотрим при свете…» — и в какой-то момент замолчал надолго.

— Валентин Петрович.

— Подождите.

Он взялся за плечо и бедро и повернул тело на спину — не рывком, а медленно, всем весом уходя назад, и вода под ней чавкнула и отпустила. Гощина присела на корточки.

Лицо было не тронуто.

Всё остальное — три дня в воде, три дня у бетонной стены с покрышкой и секцией ограждения, которые при каждом порыве ветра ходили по дну и били, — всё остальное было тем, чем становится тело в такой воде. А лицо было целое. Бледное, оплывшее, с закрытыми глазами, но целое: ни ссадины, ни задира, ни следа удара о бетон. Приоткрытый рот. На верхней губе — крошечный светлый шрамик, старый, детский, из тех, что остаются от разбитой в шесть лет губы и держатся всю жизнь.

— Она сюда не падала, — сказал Шахов.

— Не падала.

— Падают лицом. Всегда. Я двадцать лет из этого дока доставал пьяных, и у всех лицо. — Он подсветил снизу вверх и погасил фонарь. — И пятна.

— Что пятна.

— Пятна у неё на спине и на ягодицах, Ирина Сергеевна. Фиксированные. А лежала она на боку. — Он выпрямился, придерживая поясницу, и посмотрел на неё сверху, впервые за всё утро. — Она несколько часов лежала на спине. На ровном. И только потом оказалась здесь.

Гощина не встала. Она смотрела на подошву единственного оставшегося ботинка — короткого, замшевого, дешёвого, с уже отклеивающимся рантом. На протекторе, в поперечных канавках, держалось что-то плотное, сухое даже сейчас, спрессованное: не ил. Что-то светлое и волокнистое.

— Валентин Петрович. Подошву мне отдельно.

— Отдам.

— И карманы здесь не трогаем. Наверху, при свете, под протокол.

— Как скажете.

Она встала. Колени отозвались. Она отвернулась, сделала три шага в сторону, к стене, и постояла, положив ладонь на бетон. Бетон был мокрый и тёплый — не тёплый, конечно, просто теплее воздуха, и рука это почувствовала как тепло, и на секунду стало омерзительно.

Наверху, у ограждения, собрались люди. Смена заканчивалась в восемь, и те, кому некуда было идти до вечера, стояли в оранжевых жилетах вдоль всего борта дока, человек двадцать, молча, положив руки на трубу, и сверху казалось, что это ряд одинаковых, очень внимательных чаек.

Говорили, что это та самая , с парома . Говорили, что таких в порту за год три , просто про остальных не пишут . Говорили, что док надо было засыпать ещё в пятом году , когда туда мальчишка упал , а не засыпали , потому что холдинг держит его на балансе под какой -то кредит, и что всем всё известно . Говорили: жалко девку . Говорили это не о ней : имени её в то утро ещё никто не знал .

— Ирина Сергеевна. — Тарасенко подошёл, встал рядом, по-прежнему глядя в сторону. — Я вот чего думаю. Её же сюда как-то привезли.

— Да.

— Пешком сюда не придёшь. То есть придёшь, но не с этим. — Он неопределённо повёл подбородком в сторону стапельного блока. — Значит, машина. Значит, через проходную. Значит, журнал.

— Журнал у Гуськова.

— Ну, журнал у Гуськова. — Он помолчал. — Ирина Сергеевна, а если её бросили в воду где-то там, и её притащило?

— Куда «там».

— Ну в устье. Нагоном же гонит.

— Нагоном гонит в док, — сказала Гощина. — Она лежала в доке, за блоком, с той стороны, куда ничего не наносит. Я смотрела: там всё чисто. Весь мусор у восточной стенки. — Она показала рукой, не поворачивая головы. — Её принесли и положили. Или сбросили сверху, и тогда она упала бы лицом, и лицо у неё было бы не такое.

Тарасенко потёр щёку.

— А какое у неё лицо?

— Целое.

Он не нашёл, что сказать, и сказал:

— Ну да.

В восемь двадцать подняли носилки. Работали шестеро, лестница была на одного, и кончилось тем, что мешок поднимали верёвками, боком, и он два раза ударился о стену, и каждый раз кто-то наверху говорил «аккуратнее», хотя аккуратнее уже было нельзя. В девять тридцать, при так и не наступившем толком свете — небо стало не светлее, а только шире, — во дворе механического цеха на расстеленном полиэтилене вскрыли карманы.

В правом кармане куртки: скомканная салфетка, билет на паром от двадцатого, размокший до состояния папиросной бумаги, двадцать два рубля мелочью, аптечная резинка.

В левом: ключ. Один. Плоский, от домофона, на кольце, и больше на кольце ничего.

Гощина держала пакетик двумя пальцами и смотрела на этот ключ дольше, чем требовалось.

— Один, — сказала она.

— Ну, один, — сказал Тарасенко. — А сколько надо?

— Она сиделка.

— И?

— Сиделка ходит по чужим квартирам. — Гощина положила пакет на полиэтилен, ровно, параллельно краю. — У неё должна быть связка. Шесть адресов, восемь адресов. Ключи от подъездов, от квартир, бирки. Это полкилограмма железа. Такое не теряют в воде по одному.

Тарасенко посмотрел на ключ и задумался — по-настоящему, не изображая.

— Может, сдавала после смены?

— Вот это мы и спросим.

— У кого?

— В фонде.

Он кивнул и полез за сигаретами, и обнаружил в руке зелёную зажигалку, и на секунду остановился, разглядывая её так, будто она появилась у него только что.

— Это чья? — спросил он.

Гощина не ответила.

Она отошла к воротам цеха и съела там бутерброд, который лежал у неё в машине со вчерашнего дня: хлеб, сыр, всё это холодное и жёсткое, как картон. Ела стоя, боком к стене, придерживая пакет локтем. Внутри цеха был стол и три табуретки, и Гуськов уже говорил, что сейчас чаю, и она сказала «спасибо, нет», и ела стоя, и не думала ни о чём, кроме того, что сорок минут назад на дне дока правая рука лежала вытянутой вперёд, и что в этом жесте её раздражало что-то, чего она пока не могла назвать.

Сторож Ниязов пришёл в десять, невыспавшийся и напуганный, и рассказал, что шёл с собакой, и собака встала у второго дока, и он посветил и сначала подумал, что это манекен, потому что в прошлом году там был манекен из магазина, его сбросили пацаны.

— Во сколько вы посветили.

— Так это… — Он посмотрел куда-то вбок, в сторону Гуськова. — В шесть.

— В шесть или в начале шестого.

— В шесть. — Он подумал. — В пять пятьдесят.

— А в журнале у вас что?

Ниязов молчал секунды четыре.

— В журнале обход в шесть, — сказал он наконец. — Я всегда в шесть пишу.

— Вы ходите в шесть или пишете в шесть?

Он посмотрел на неё жалобно.

— Я хожу, — сказал он.

Гощина записала: «обход 05:50–06:00, журнал 06:00, расхождение объяснено». Потом зачеркнула «объяснено» и написала «отмечено».

К одиннадцати ветер зашёл. Она почувствовала это не кожей, а по звуку: компрессор в паузах перестал быть слышен, вместо него появился ровный низкий гул со стороны устья, как будто где-то далеко, за молом, не выключили большой двигатель. Чайки снялись все разом и ушли к городу.

Гуськов вышел из будки, посмотрел на небо, потом на реку, потом на носки своих сапог.

— Вот так вот, — сказал он с непонятным удовлетворением. — Заходит.

— Что заходит.

— Западный. — Он мотнул головой. — К четвергу, если так пойдёт, опять нагонит.

— Нагонит куда.

Гуськов удивился вопросу.

— Так в док же, — сказал он. — Он у нас первый принимает. Наберётся метра на три и постоит неделю. Как всегда.

Гощина стояла и смотрела вниз, в яму, где двое в резиновых сапогах ещё ходили с фонарём вдоль восточной стенки, разгребая палкой покрышку и ведро, и где на светлом от воды бетоне у стапельного блока осталось тёмное сухое пятно — единственное сухое место на всём дне дока, — точно по форме подтянутых коленей, вытянутой руки и длинных волос, уложенных так, как их уложила уходившая вода.

Через три дня этого пятна не будет.

Она посмотрела на часы. Одиннадцать двенадцать.

— Лев, — сказала она. — Едем в фонд.

— Сейчас?

— Сейчас.

Тарасенко пошёл к машине, на ходу застёгиваясь и что-то насвистывая, и уже у двери обернулся:

— Ирина Сергеевна, а она у них кем была-то? Сиделка — это вообще кто? Это как медсестра или как?

— Это тот, кто сидит, — сказала Гощина.

И только когда они выехали за ворота и справа потянулась чёрная, уже тронутая рябью вода, она поняла наконец, что́ её так задевало в положении правой руки.

Рука была вытянута не вперёд.

Рука была вытянута вверх — так, как тянутся не убегая, а поднимаясь. Так тянут руку, когда её кто-то держал.

Глава 2. Опознание

Коридор в бюро был выкрашен масляной краской до высоты плеча, и краска была жёлтая — не лимонная, не охра, а тот самый больнично-учрежденческий жёлтый, который кладут в две руки поверх старого слоя и который через два года начинает отдавать в зелень. Выше панели шла побелка. Граница между ними была неровная, с потёками, и кто-то когда-то пытался её подровнять, но бросил на середине левой стены, и с тех пор половина коридора имела ровную линию, а половина — нет.

Гощина знала эту линию четыре года. Она всегда смотрела на неё, когда ждала.

Они ждали с двадцати минут второго. Санитар сказал «минут двадцать», потом ещё раз «минут двадцать», и во второй раз это уже ничего не значило — значило только, что там ещё не готово, что ещё моют, накрывают, перекладывают, и что лучше об этом не думать. Вентиляция гудела в стене на одной ноте. Где-то за поворотом капало в раковину с частотой примерно раз в три секунды, и Гощина поймала себя на том, что считает.

Татьяна Смолина сидела на банкетке прямо, не касаясь спиной стены, в бежевом пальто с крупными пуговицами, и держала на коленях жёлтый полиэтиленовый пакет из «Универсама». Пакет был новый, с ручками, тщательно расправленный, и в нём лежало что-то мягкое, немного. Она держала его двумя руками сверху, как держат сумку в автобусе.

— Я ей халат принесла, — сказала она. — И тапочки. Байковые, у неё там есть, но там тонкие, а эти байковые.

Гощина посмотрела на пакет.

— Этого не нужно, — сказала она.

— Ну как не нужно. — Татьяна улыбнулась, коротко и вежливо, будто ей предложили не брать сдачу. — Ей же в чём-то. Она мёрзнет всегда, у неё с детства руки ледяные, я ей говорю: Верочка, ты хоть перчатки, а она — мам, ну кто в перчатках, — и ходит, и потом приходит, и руки просто как из холодильника, я их между ладонями держу, грею, она смеётся и вырывает.

Гощина не перебила.

— Она смеётся, — сказала Татьяна, — и вырывает.

Лапин стоял. Он не садился с самого начала и стоял у окна, боком, в чёрной рабочей куртке поверх свитера, и смотрел на улицу, где ничего не было, кроме глухой стены гаражей и снега, который начинался и переставал четыре раза за последний час. Руки он держал в карманах. Рост средний, плечи покатые, седоватый ёжик, лицо, каких в городе тысячи, — Гощина отметила и это тоже: человека с таким лицом опознать по описанию невозможно.

Он молчал.

Он молчал с момента, когда вошёл в бюро. Он не поздоровался, не назвался, не подписал ничего, что ему пока не давали подписывать, и не произнёс ни одного слова ни ей, ни жене — за сорок минут ни разу.

В час сорок пять вышел Шахов. Он был без ватника, в чистом халате, и сначала посмотрел на Гощину, а потом на женщину с жёлтым пакетом, и Гощина увидела, как он на секунду опустил глаза — на пол, на свои сабо — и сразу поднял.

— Пройдёмте, — сказал он. — Татьяна… простите.

— Николаевна.

— Татьяна Николаевна. Идите за мной. Вы близко не подходите, вам не надо близко. Смотреть будете через стекло.

— Я подойду, — сказала Татьяна.

— Через стекло, — сказал Шахов.

Она встала и пошла, по-прежнему держа пакет двумя руками. Лапин отлепился от окна и пошёл сзади, в двух шагах.

Комната опознания была четыре на три, с одной лампой под жестяным колпаком, и лампа давала тот же жёлтый, что и в коридоре, только более густой, потому что стены здесь были выкрашены целиком, от пола до потолка. Стекло — широкое, в рост, с рамой из крашеного дерева, и за ним, в соседнем помещении, стоял стол на колёсах, накрытый светло-зелёной простынёй, и над столом горела вторая лампа, поярче.

Санитар стоял с той стороны, положив ладонь на край простыни, и ждал кивка.

Гощина встала слева, у самой стены, так, чтобы видеть лица обоих.

Шахов кивнул.

Простыню отвернули до ключиц, коротко, точным движением, и снова опустили край, подровняли.

Тишина в комнате изменилась. Она не стала глубже — она стала плотнее, как вода, в которую опустили руку.

Татьяна стояла и смотрела. Лицо у неё было спокойное и внимательное, такое, с каким смотрят в очереди на табло с номерами. Прошло, наверное, секунд шесть.

— У неё волосы не так лежат, — сказала она.

Гощина не двинулась.

— Она их назад всегда. — Татьяна подняла руку и показала на себе, на своём виске, двумя пальцами, движением от лба к затылку. — Вот так. А это вперёд зачесали. Кто ей так зачесал?

— Это вода, — сказал Шахов негромко.

— Вода, — повторила Татьяна.

Она шагнула ближе, к самому стеклу, и Шахов сделал движение рукой, но не тронул её.

— У неё родинка вот здесь, — сказала Татьяна. — На шее слева, маленькая совсем. Её из-за волос не видно никогда, она сама её терпеть не может, говорит — мам, это же уродство, а я говорю — Верочка, это же примета, у моей мамы точно такая, и у тебя, значит, всё будет как у неё, а она говорит: спасибо, мам, обнадёжила, — и хохочет.

Она стояла, чуть наклонившись, разглядывая, и ещё держала жёлтый пакет.

— И губа, — сказала она. — Губу она разбила в шесть лет, об качели, на Комсомольской, зимой. Там качели железные, их потом сняли. Два шва. Шрамик остался.

— Татьяна Николаевна, — сказал Шахов. — Вы узнаёте дочь?

Татьяна повернулась к нему и посмотрела с недоумением, почти с раздражением.

— Так я же вам говорю, — сказала она.

— Мне нужно, чтобы вы сказали словами.

— Это Вера.

Она сказала это ровно, отчётливо, как называют фамилию в регистратуре. Потом поставила пакет на пол — аккуратно, на дно, проверив, чтобы не завалился, — и обеими ладонями прижалась к стеклу, и осталась так.

Ничего не произошло. Она не закричала и не осела. Она просто стояла, прижав ладони, и стекло под ладонями запотевало, и она этого не замечала, а когда запотело совсем, она подышала на него специально, потом протёрла рукавом пальто, чтобы лучше видеть, и снова прижала ладони.