ДНК-драма. Голос земли

Глава 4.

Внешняя опора

В кабинете у меня стол, два стула и шкаф с папками до самого верха. Батарея под подоконником гудит с самой осени и к обеду нагревает воздух так, что клонит в сон. Из окна видно двор, где стоят мусорные баки и с утра до вечера кто-нибудь хлопает крышкой.

Я читаю, свожу цифры в таблицу, заполняю бланк и ставлю дату, после чего беру следующую папку и делаю то же самое. В коридоре катят тележку, звенят ключи, дальше по этажу открывается и закрывается тяжёлая дверь. Я привыкла к этому звуку так, что перестала его слышать.

Работа у меня скучная, и я поняла это довольно быстро. Зарплату видно насквозь: сначала уходит платёж за машину, следом еда и бензин, и к концу месяца на дне сумки остаётся мелочь.

Я молодая женщина с дипломом в рамке и с жизнью, которая целиком помещается между этим кабинетом и съёмной квартирой. Половина девочек из группы уже замужем и растит детей. На встречах выпускников меня спрашивают, как я, и я отвечаю, что работаю. Дальше про меня спрашивать нечего, и разговор сам собой уходит к чужим свадьбам и чужим детям.

Отца с нами нет несколько лет. В семье об этом молчат, и я молчу тоже, и внутри у меня осталась рана, которую запретили трогать.

В дверь заглядывает коллега.

— Идёшь обедать? Там сегодня солянка.

— Идите, я догоню, — говорю я. — Бумаги доделаю.

— Ты вчера то же самое сказала.

— Правда догоню.

Она пожимает плечами и уходит, и я слушаю, как её шаги удаляются по коридору. Есть мне сегодня совсем не хочется.

Телефон лежит на столе экраном вверх, слева от бланков. Я положила его так с утра и с тех пор не переворачивала.

Он молчит уже несколько дней.

Я несколько раз за день открывала мессенджер и видела, что он в сети. Он заходит, читает, выходит. Телефон при нём, и молчит он сознательно.

Мы вместе полгода. В прошлые выходные он говорил про лето, про то, что давно никуда не выбирался и что надо свозить меня к морю. Говорил спокойно, между двумя другими темами, как о деле уже решённом, и я весь вечер несла это в себе, как несут что-то хрупкое.

Мы познакомились в ноябре.

Наш отдел собрался в баре отмечать чей-то день рождения, и я пошла, потому что отказываться было неудобно. В тот вечер я выглядела хорошо, и я это знала. Чёрное платье, которое сидит как надо, уложенные волосы, туфли на устойчивом каблуке, в которых можно ходить весь вечер. Я редко нравлюсь себе в зеркале, а в тот вечер понравилась.

Внутри было темнее, чем на улице, музыка шла слишком громко, в воздухе стояло тепло от кухни, сладкий шлейф духов и терпкий запах алкоголя. Я села с краю, взяла красное сухое и через полчаса уже никого не слушала. За столом вспоминали прошлый корпоратив и смеялись над тем, что понятно только им.

Музыка ненадолго стихла. На сцене двигали стойки и проверяли микрофоны, и в этой паузе стало слышно соседний столик.

Их было двое. Один сразу притягивал взгляд. Высокий, русоволосый, с большими карими глазами, которые смотрели прямо и держали чужой взгляд столько, сколько им было нужно. Даже сидя он занимал всё пространство вокруг себя. Он откинулся на спинку стула, держал бокал уверенно и время от времени касался часов на запястье привычным движением, проверяя, на месте ли они.

Он говорил, а второй слушал.

— Ты всё ещё деньги на вкладе держишь? — произносит он с лёгкой усмешкой.

Мужчина напротив него смеётся.

— А что такого? Зато спокойно.

Он смотрит на него с лёгкой улыбкой и качает головой.

— Спокойно только кажется. Ты сам подумай. Такие суммы держать просто на счёте? А если правила изменятся? А если банк начнёт ограничивать выплаты? Ты же понимаешь, что никто потом не побежит спасать твои деньги.

Собеседник пожимает плечами.

— Ну а куда тогда?

— В то, что имеет реальную ценность, — говорит он, и ответ у него готов заранее. — Надо смотреть дальше сегодняшнего дня. Пока одни ждут подходящего момента, другие уже покупают.

Мужчина напротив снова что-то говорит, пытается возразить. Он слушает, слегка усмехается.

— Ты всегда ждёшь, когда всё станет понятно. Но в жизни такого момента не бывает. Кто принимает решения, тот и получает результат.

Он говорит легко и уверенно о том, что для меня остаётся тёмным и далёким. Я слушаю и ловлю себя на том, что смотрю на него слишком долго.

Он поймал мой взгляд. Мы смотрели друг на друга несколько секунд, и я отвела глаза первой и сделала вид, что мне интересен разговор коллег. В груди у меня застучало быстрее, и это меня разозлило: я привыкла решать сама, а тело решило за меня.

Позже я ушла к барной стойке. Там было свободнее. Я попросила бармена сделать что-нибудь не слишком сладкое, он достал лёд, и кубики застучали о стенки шейкера. Я смотрела на его руки и ни о чём не думала.

Передо мной появился бокал, холодный, с каплями по стеклу, и я успела сделать первый глоток.

— Здесь свободно?

Я обернулась. Рядом со мной стоял тот самый мужчина от соседнего столика, и я не сразу поверила своим глазам.

Он сел и кивнул бармену.

— Мне то же самое, — говорит он, показывая на мой бокал.

— Хороший выбор, — говорю я и улыбаюсь.

— Посмотрим, — отвечает он с лёгкой улыбкой. — Проверим.

Мы говорили про музыку, про то, что здесь всегда слишком громко, про людей у сцены. Он спросил, кем я работаю, я ответила размыто, и он не стал допытываться.

— Ты, я смотрю, тихая, — сказал он, разглядывая меня. — Обычно на таких вечеринках девушки шумные, лишь бы их заметили. С тобой, наверное, легко.

Я улыбнулась, и внутри стало теплее. Он выделил меня и в ту же секунду объяснил, за что именно: за то, что я тихая и со мной легко. Тогда я услышала только первую часть.

Он протянул руку и взял мой телефон со стойки, не спросив разрешения. Набрал свой номер, дождался звонка у себя в кармане и вернул телефон мне.

— Всё, теперь будем на связи.

Всю дорогу домой я улыбалась в темноте салона, как ненормальная, и ловила у себя под рёбрами тех самых бабочек, о которых пишут в книжках. Бабочки эти оказались с железными крыльями и точили меня изнутри всю дорогу.

Первое время он писал каждый день. Утром спрашивал, как я спала, днём присылал что-нибудь смешное, вечером звонил и говорил со мной до тех пор, пока у меня не садился телефон. Он помнил, во сколько у меня совещание, и писал сразу после. Я привыкла к этому за неделю так, как привыкают к теплу.

Потом он исчез на несколько дней. Когда появился, говорил со мной ровно и спокойно, и спрашивать о его молчании оказалось невозможно. Я сказала себе, что у взрослого человека бывают дела.

С тех пор это повторяется. Он исчезает, а после появляется с объяснением: завал на работе, поездка, встречи одна за другой. Я одновременно верю ему и сомневаюсь, и живу где-то между этими двумя состояниями.

Вечером я складываю папки в шкаф, мою чашку, выключаю лампу. Всё это я делаю, держа телефон в поле зрения.

Дома я раздеваюсь, ставлю чайник и забываю про него. Вечер впереди длинный, и заполнить его нечем.

Все эти дни я плохо сплю. Ложусь и лежу с открытыми глазами, слушаю, как в кухне капает кран, и перебираю нашу последнюю встречу по минутам. Что я сказала. Как засмеялась. Слишком ли много говорила про свою работу, ему же скучно. Показалась ли навязчивой, когда написала первой. Я нахожу пять мест, где всё испортила, и каждое из них жжёт отдельно.

Я беру телефон и начинаю писать ему. Выходит длинно, я перечитываю и вижу со стороны женщину, которая цепляется, и стираю всё до последней буквы.

Потом выключаю свет на кухне, встаю у окна и набираю номер.

Гудки идут долго. Я считаю их, чтобы отвлечься.

— Да?

Голос у него обычный, спокойный, чуть отвлечённый. Он взял трубку, и я к этому оказалась не готова.

— Привет, — говорю я и слышу, какая я навязчивая.

— О, привет. Слушай, я освободился. Давай поужинаем. Я заеду за тобой, собирайся.

— Подожди. Почему ты...

— Потом поговорим, — перебивает он легко, без всякого нажима. — Скоро буду. Надень что-нибудь красивое.

Он кладёт трубку.

Я стою у окна с погасшим телефоном в руке и понимаю, что уже иду к шкафу.

Ресторан он выбирает сам, как всегда. Здесь приглушённый свет и тяжёлые скатерти, официант узнаёт его ещё от дверей и ведёт нас к столику у окна. Он уже там и встаёт, когда я подхожу. От него пахнет холодом с улицы и одеколоном.

— Ты замёрзла, — говорит он и тянется накрыть мою руку.

Я убираю руку под стол и говорю, что мне тепло.

Он заказывает за нас двоих, не спрашивая. Я молчу.

Сначала я держусь. Отвечаю коротко, смотрю в тарелку, спрашиваю про его дела так, как спрашивают у соседа в лифте. Он рассказывает, как чуть не сорвалась сделка: человек тянул до последнего, назначал встречи и переносил, а он сидел и ждал, потому что знал, что тот всё равно придёт. Рассказывает хорошо, с паузами в нужных местах, и в том месте, где я обычно смеюсь, я просто беру вилку.

Он доводит рассказ до конца, отпивает вина и вдруг спрашивает:

— Поедем потом ко мне?

— Сегодня вряд ли, — говорю я. — Завтра рано вставать. И бумаги надо доделать.

Он молчит несколько секунд. Отодвигает тарелку.

— Так. Ты обиделась.

— Ты столько дней молчал.

— Да ладно тебе. Писал я тебе.

— Когда?

— В выходные писал. Что я дома. Ты же видела.

— Это было в выходные. А я ждала. Я волновалась. Можно же было просто написать, что всё в порядке.

Он ставит бокал резче, чем нужно, и в голосе появляется металл.

— Подумаешь, пару раз не ответил. Я работал. Ты же не думаешь, что я должен отчитываться каждый час.

Я молчу. Спорить дальше страшно.

Он смотрит на меня и видит, что я отодвинулась внутрь себя. Лицо у него разглаживается, голос становится мягче.

— Понимаешь, я просто не люблю всё это, — говорит он почти ласково. — Где был, почему не позвонил, почему не написал. У меня такое уже было, я больше не хочу.

Он накрывает мою руку своей.

— Ты же не такая.

И я киваю. Я киваю, потому что я не такая. Я не та женщина, которая пилит и проверяет. Я спокойная, я всё понимаю, со мной легко.

— Ну вот и умница.

Он берётся за вилку и продолжает про свою сделку с того места, где остановился. Дальше вечер идёт мягче. Он говорит про май, что у него будет свободная неделя и билеты надо брать заранее, говорит, что на выходных у него освободилось время и мы можем уехать за город вдвоём. Я слушаю и вижу эти два дня так ясно, как видят уже случившееся.

Зал понемногу пустеет. Официант подходит к столу, кладёт папку со счётом на середину и говорит, что заведение скоро закрывается.

В эту минуту у него звонит телефон. Он берёт трубку и разговаривает весело, по-приятельски, про какие-то общие дела, отвернувшись к окну.

Я смотрю на папку. Смотрю на него. Смотрю на официанта, который стоит рядом и ждёт.

И я тянусь к папке сама. Мне хочется закончить этот вечер быстрее. И ещё мне хочется показать, что я ни в чём не нуждаюсь и сижу здесь не ради его ужинов.

— Сегодня я, — говорю я.

Он на секунду прикрывает трубку рукой, поднимает брови.

— Как скажешь.

Я открываю папку. Цифра там больше, чем я рассчитывала: вино, которое он заказал в конце, стоит как половина ужина. Я кладу карту, не глядя на неё, и отдаю официанту. Тот уносит папку к стойке.

Возвращается он быстрее, чем нужно. Наклоняется ко мне и говорит вполголоса, так, чтобы слышала только я, что операция не прошла и, может быть, я захочу попробовать другую карту.

Уши у меня загораются мгновенно. До зарплаты ещё несколько дней, и я это знала, когда лезла в сумку.

Я достаю вторую карту, ту, где лежат отложенные на платёж деньги, и протягиваю, не поднимая глаз.

Официант уходит и через минуту приносит чек и благодарит.

За столом тихо. Вся моя прямая спина куда-то делась за полминуты.

— У тебя всё нормально? — спрашивает он, убирая телефон.

И я начинаю говорить. Что машина в кредит и осталось ещё полтора года, что я всё считала и была уверена в своих расчётах, что в этом месяце всё сошлось неудачно. Я говорю быстро, добавляю подробности, которые ему не нужны, и слышу свой голос со стороны. Я оправдываюсь. Меня никто не обвинял.

Он молчит и смотрит. Я жду вопроса, после которого станет совсем плохо.

Он отодвигает чашку и ставит локоть на стол.

— Мне не нравится, когда у моей девушки есть долги, — говорит он. — Давай закроем это.

Я поднимаю на него глаза.

— Скинь мне договор, — говорит он и достаёт телефон. — Прямо сейчас, чтобы не забыть.

Я нахожу файл в почте и отправляю ему через стол. Он смотрит, как файл открывается, и кивает.

— Ну вот. Больше об этом не думаешь.

Я сижу и не понимаю, как так бывает. Человек молчал столько дней, а теперь одним движением снимает с меня то, что я тащила полтора года. Всё, что копилось во мне эти дни, ушло куда-то вниз, и я не знаю, куда именно.

На улице он идёт со мной до моей машины, берёт скребок и быстро счищает стекло, которое успело затянуться, пока мы сидели.

— Садись, грейся.

Он стоит у открытой двери и ждёт.

— Ну что, поехали ко мне? Бумаги твои до завтра дотерпят.

Я киваю и сажусь за руль.

Мы едем двумя машинами. Он впереди, я за ним. На светофоре он проскакивает на жёлтый, а я остаюсь стоять на красный, одна, с работающими дворниками.

Я знаю дорогу к его дому. Я всё равно боюсь, что не догоню.

Глава 5. Покупка

Он приезжает ко мне поздно вечером, прямо с работы, не переодеваясь. Ставит сумку на пол, снимает куртку и проходит на кухню так, будто живёт здесь всегда, хотя заходит редко.

В дверях он притягивает меня к себе, обнимает крепко, одной рукой держа за спину, и целует в макушку.

— Замёрз как собака. Чайник поставь.

Он садится, достаёт из внутреннего кармана пачку денег в банковской упаковке и кладёт её на стол рядом с моими бумагами. Пачка тонкая и плотная. Весь мой ужас, растянутый на месяцы вперёд, помещается в неё целиком.

Я медленно сажусь за стол рядом с ним и смотрю на эти деньги, не двигаясь. Значит, правда. Он собрал всю сумму и привёз её сюда, ко мне на кухню, где она лежит поверх моих квитанций.

— Завтра поедем вместе, — говорит он. — С самого утра завезу тебя в банк, там очередей нет.

— С утра я работаю. Могу после.

— Да что там твоя работа. — Он усмехается и берёт меня за руку. — Поженимся, бросишь её вообще. Я нас вытяну. Толку-то с неё, если ты машинку себе купить не можешь.

Он тянет меня к себе, и я оказываюсь у него на коленях. Руки у него тяжёлые и горячие, они ложатся мне на спину и держат так, что можно перестать держаться самой. Он целует меня в шею, у самого края волос, и по коже идёт волна вниз, до самых пят.

— Я отдам, — говорю я.

— Что ты отдашь?

— Ну… частями. Я посчитаю, сколько выходит в месяц. Хотя бы без этих грабительских процентов.

Он смотрит на меня и смеётся. Смеётся хорошо, тепло, откидывая голову, и я тоже начинаю улыбаться, хотя не понимаю, что смешного.

— Ты меня вообще за кого держишь? Всё. Забыли. Мне спокойнее, когда у моей любимой нет хвостов.

Я утыкаюсь ему в шею. От него пахнет парфюмом, тяжёлым и тёплым, который к вечеру смешивается с его собственным запахом, и от этого запаха у меня отключается голова. Я вдыхаю глубже, чем нужно, он это чувствует и прижимает меня крепче.

Ночью я лежу рядом с ним и слушаю, как он дышит. Люди не отдают деньги просто так. Значит, всё это всерьёз, и впервые за долгое время я засыпаю спокойно.

Утром я звоню на работу и говорю, что приеду позже. Я никогда так не делаю, и голос у меня выходит виноватый, а на том конце спрашивают только, всё ли в порядке.

Он высаживает меня у банка и уезжает.

Внутри всё оказывается быстрее, чем я думала. Женщина в окошке считает деньги машинкой, потом дважды пересчитывает вручную, слюнявя палец. Печатает справку, ставит печать, поворачивает ко мне монитор. Строка, которая висела передо мной полтора года, становится нулём.

Я выхожу на ступеньки со справкой в руке.

Его машина стоит у бордюра с работающим двигателем. Он выходит и идёт мне навстречу с бумажным стаканом кофе в каждой руке.

— Ну что, свободная женщина?

— Ты откуда тут?

— Да я тут рядом был по делам. — Он протягивает мне стакан. — Решил дождаться. Такое дело раз в жизни бывает.

Мне становится тепло и стыдно одновременно. Я целую его в холодную щёку и беру кофе двумя руками.

— Садись, погрейся, — говорит он. — Пять минут. Работа твоя подождёт.

В его салоне тепло, играет радио, и пахнет им. Он кладёт руку мне на колено, и какое-то время мы просто сидим и пьём кофе.

— Слушай, — говорит он. — А давай твою продадим.

— Как продадим?

— Вот так. Продадим и возьмём тебе нормальную. — Он поворачивается ко мне на секунду. — Ты вот эту хотела? Как у меня, только поменьше?

Я хотела. Я говорила ему про это один раз, летом, когда мы стояли на светофоре рядом с такой же. Я даже не думала, что он запомнил.

— Ну да, — говорю я. — Хотела.

— Ну вот. Продадим твою, я добавлю, возьмём.

Я смотрю в лобовое стекло, и внутри поднимается что-то горячее и быстрое. Я вижу себя в этой машине: подъезжаю к работе, выхожу, ловлю на себе чужие взгляды.

— Она же нормально ездит. Жалко.

— Жалко у пчёлки. — Он усмехается. — Слушай меня. Она у тебя старая. Через год начнёт сыпаться, и ты будешь по сервисам бегать и деньги в неё закапывать. Продавать надо сейчас, пока она чего-то стоит.

— Я за неё полтора года платила.

— Ну и умница. Значит, ухаживала, всё вовремя делала. Такие уходят быстро.

— Я не про это.

— А про что?

Я не знаю, как объяснить. Внутри неё лежат все эти месяцы, каждый платёж и каждая ночь перед ним. Я выбирала её сама, ездила смотреть, торговалась до последнего, и когда подписывала бумаги, у меня дрожали руки от гордости.

— Ни про что, — говорю я.

Он сжимает мне колено.

— Ты не думай, что я тебя без машины оставлю. Тебе пойдёт большая. Будешь сидеть высоко и всё видеть.

Объявление мы пишем в тот же вечер, у меня на кухне. Он диктует, я печатаю.

— Пиши: не бита, не крашена.

— Она крашена. Крыло переднее.

— Кто это видел?

— Ну как… Приедут, посмотрят.

— Приедут и посмотрят, тогда и скажешь. — Он забирает у меня телефон и правит текст сам. — А в объявлении пиши как надо, иначе к тебе вообще никто не приедет. Так. Один хозяин.

— Я второй.

— Ты первая женщина. — Он поднимает на меня глаза. — Тебе продать надо или что?

Я молчу, и он продолжает печатать.

— И вот ещё. Когда позвонят, ты не говори, что срочно продаёшь. Скажи: думаю ещё, есть варианты. Пусть побегают.

Он объясняет мне, как отвечать на вопросы, где сбрасывать, а где стоять насмерть, в какое время выставлять, чтобы висело первым. Он говорит быстро, уверенно, и я понимаю, что он делал это много раз.