ДНК-драма. Голос земли

Глава 6.

Вход в систему

Он вырос в полной семье, и это сразу становится для меня аргументом. Тяжёлым и почти неоспоримым. Его родители живут вместе год за годом, под одной крышей, и после каждого удара их жизнь просто продолжается. Рядом с этим моя собственная история выглядит неровной, с провалами и паузами, которые я привыкла носить внутри как скрытый изъян.

Про своё детство он говорит скупо, но иногда мне удаётся вытянуть из него истории. Как отец возился с ним в гараже, как они разбирали мотор, а потом шли на кухню с чёрными от масла руками, и мать ворчала, но всё равно ставила ужин. Я слушаю и достраиваю внутри весь этот дом. Моя семья однажды рассыпалась. Рядом с ними это больше не повторится.

Первый визит к его родителям я проживаю как проверку. Собираюсь слишком долго, три раза меняю кофту, злюсь на собственную нервозность и не могу её остановить. В машине он расслаблен, ведёт одной рукой и говорит без перерыва: про работу, про пробку, про какую-то ерунду, которая в другой день показалась бы смешной. Я отвечаю невпопад и всё время разглаживаю пальцами ткань на коленях.

Он сворачивает во двор старой девятиэтажки, одной из тех, мимо которых проходят каждый день и не замечают. В подъезде местами облупилась краска, у двери лежит выцветший коврик. Лифт поднимает нас медленно, внутри пахнет пылью, металлом и чужими квартирами.

Он идёт впереди и не задумывается, куда нажимать. Этот подъезд помнит каждый год его жизни.

Звонок отдаётся внутри квартиры коротким ударом. Дверь открывается почти сразу. На пороге его мать: домашний халат, небрежно собранные волосы, мокрые руки, с которых она ещё стряхивает воду. Она не выглядит человеком, который готовился встречать гостей.

Её взгляд медленно проходит по мне и задерживается там, где обычный человек уже отвёл бы глаза. Я стою с улыбкой, которую поздно убирать.

— Проходите.

Одно слово. Без улыбки, без попытки сделать голос мягче.

Из глубины квартиры вылетает отец. Увидев сына, он расплывается в улыбке, хлопает его по плечу, оглядывает с ног до головы.

— Ну наконец-то. Я думал, не приедешь.

— Да еле добрались.

— Говорил же, надо раньше выезжать.

Они уходят в комнату, не переставая говорить. Голоса удаляются вглубь квартиры, а я остаюсь у входа с пальто в руках.

Несколько секунд я стою неподвижно. Позвать его? Пройти самой? Он уже там, внутри дома, где ему знаком каждый угол, а я стою в прихожей и не понимаю, куда поставить ноги.

Его мать замечает меня и машет рукой в сторону кухни.

— Проходи. Чего стоишь?

Я открываю шкаф в прихожей. Свободной вешалки нет. Шкаф забит старыми куртками, которые пережили уже несколько чужих жизней и не уступают места ничему новому. Я с усилием проталкиваю между ними своё пальто.

Квартира старая и вычищенная до блеска. Вдоль стены тяжёлый сервант с потемневшим лаком, за стеклом хрусталь и фарфоровые чашки с золотой каймой. На стене фотографии в одинаковых рамках: на одних молодые лица, на других уже седые. Дерево потемнело, краска местами истёрлась, но стёкла блестят, полировка отражает свет, в воздухе стоит запах уборки. Порядок здесь доведён до болезненного.

Из комнаты доносится мужской смех, глухой и свободный. Отец рассказывает про знакомого, который не смог завести машину в мороз. Сын подхватывает, оба перебивают друг друга, разговор идёт легко, по давно знакомому руслу.

А я стою на кухне рядом с его матерью и не знаю, куда деть руки.

Она в постоянном движении. Открывает духовку, закрывает. Споласкивает и без того чистые тарелки. Достаёт ложки. Снова протирает стол. Руки сами знают этот порядок лучше, чем она успевает подумать.

— Садись… нет, подожди.

Я выпрямляюсь. Она поправляет съехавшую подушку на стуле, несколько раз проводит по ней ладонью.

— Вот так лучше.

Потом шумно выдвигает ящик.

— Господи, куда он опять дел вилки.

Она ставит на стол блюдо и сразу уходит к плите, сдвигает крышку с кастрюли, проверяет огонь. Посуда стукается о стол громче, чем нужно.

Я поднимаюсь и тянусь к салатнику.

— Давайте я…

— Не надо, я сама.

Она бросает это через плечо. Я отдёргиваю руки.

Через пару минут мужчины заходят на кухню и садятся. Отец кладёт руку на спинку стула сына и продолжает рассказывать.

— Помнишь, как мы на даче генератор разбирали?

— Помню. Ты тогда полдня доказывал, что дело в свече.

— Так свеча и была.

— Пап. Бензин кончился.

— Ну вот, а кто его должен был проверить? Я думал, ты уже взрослый специалист.

— Конечно. Специалист слушать твои версии.

Они смеются одновременно. Я улыбаюсь вместе с ними, но реплики цепляются за старые события и за имена, которые мне ничего не говорят. Они внутри своей общей памяти, а я стою у её края.

Его мать почти не садится. Опустится на стул и тут же поднимается. Забирает пустую чашку, поправляет тарелки, замечает, что заканчивается хлеб, тянется к буфету, подливает чай, подкладывает салат.

— Ешьте, чего не едите.

— Тебе салат положить? Нет, этот не бери, там майонез.

— Ой, хлеб закончился.

Её голос доносится из разных концов кухни. Мужчины смеются и вспоминают, она держит этот вечер на руках, а я сижу посередине, как та самая свеча из их истории, которую забыли проверить перед дорогой.

Через какое-то время отец поднимается.

— Ну что, пойдём в комнату, покажу тебе кое-что.

Они уходят вдвоём, продолжая говорить. Голоса удаляются, потом снова слышен смех.

И я остаюсь с ней.

Мы сидим вдвоём среди тарелок, запаха котлет и звука льющейся воды. Она моет уже чистую чашку.

— Очень вкусно, — говорю я.

— Угу.

Пауза.

— Вы давно этот сервиз покупали?

— Давно.

Она не поддерживает ни одну тему. Потом останавливается рядом со мной и смотрит тем спокойным оценивающим взглядом, который я уже начинаю узнавать.

— Ты готовить-то сама умеешь или мама только готовит тебе?

Я улыбаюсь, стараясь, чтобы это вышло естественно.

— Да вроде умею.

— Вроде, — повторяет она и усмехается краем губ. — Ну научишься.

Она снова берёт со стола чашку.

— А то сейчас молодым девушкам только рестораны да доставки подавай. Готовить толком не умеют. А потом удивляются, что мужья по сторонам смотреть начинают. Мужики уют любят. Где о них заботятся, туда и тянутся.

Я молчу. Внутри уже поднимаются слова: что я умею, что я готовлю, что мой дом будет таким же, что я тоже могу быть женщиной, к которой возвращаются. Я задерживаю их.

Она пересаживается на стул рядом со мной, тот самый, где недавно сидел её сын. Садится слишком близко, поворачивается ко мне всем корпусом, её плечо почти касается моего. Мне хочется отодвинуться, но между стулом и стеной места нет.

— А папа твой где? — спрашивает она.

Я не сразу понимаю, что вопрос ко мне.

— Что?

— Ну папа. Сын сказал, у тебя одна мама. А что случилось?

Вопрос звучит слишком просто для того, чего касается. Я смотрю на неё и теряюсь. Она видит меня первый раз в жизни и уже открывает руками ту дверь, которую я держу закрытой.

— Произошёл несчастный случай, — говорю я.

Слова выходят сухими.

— А какой?

Я молчу.

— Ну а что именно случилось?

Она спрашивает спокойно. Для неё это просто часть разговора, желание узнать человека, который сидит за её столом рядом с её сыном.

В горле поднимается комок, который невозможно проглотить.

— Просто несчастный случай, — повторяю я тише.

Она ещё секунду смотрит, ожидая продолжения.

В дверях появляется её сын.

— Нам, наверное, пора.

Он не замечает, что здесь только что произошло. Или замечает и не придаёт значения.

Я встаю слишком быстро. Пальто выдёргиваю из шкафа и надеваю в коридоре, пока они прощаются. Ещё несколько часов назад мне так хотелось попасть в этот дом. Сейчас я думаю только о лестничной площадке и о том, чтобы выйти и вдохнуть.

В машине мы несколько минут едем молча.

— Всё нормально?

— Да. Просто устала. Голова давит.

Фонари скользят по стеклу. Потом я всё-таки спрашиваю:

— Слушай, а твоя мама всегда такая?

— В смысле?

— Ну… она первый раз меня видит и сразу спрашивает про отца. Про то, что случилось.

Он даже удивляется.

— А что такого? Ей интересно просто. Она всегда такая, у неё врагов нет, она ни с кем не ссорится. Стиль общения такой. Ты же психолог, воспринимай проще.

— Дело не в том, что она меня обидела. Просто мы только познакомились. Я ещё не готова рассказывать такие вещи.

— Она и меня спрашивала. У неё такая манера общения, просто.

Я поворачиваюсь к нему.

— И что ты ответил?

Он пожимает плечами.

— Что это твоё дело. Захочешь — сама расскажешь.

Внутри отпускает. Он всё-таки понимает и знает, как мне больно об этом рассказывать. Он оставил мне право решать самой.

Глава 7. Юбка

После той первой встречи я приезжаю к ним ещё много раз. Каждый раз узнаю этот подъезд и запах лифта, въевшийся в бетон, и каждый раз, когда двери открываются, мне хочется постоять внутри ещё пару секунд.

Но я иду.

В их доме всё делается определённым образом, и правила эти нигде не записаны. Обувь снимают у самого коврика и ставят носками к двери. Полотенце для рук висит справа, для посуды слева, и путать их нельзя. Чай наливают сначала старшим, а сахарницу передают из рук в руки. Хозяйку хвалят дважды, в начале ужина и в конце.

Всему этому я выучиваюсь быстро. Стараюсь меньше замечать, меньше цепляться за слова, улыбаться, когда нужно, и помогать на кухне, когда позволяют. Позволяют не всё: нож у меня забирают мягко, как выручают гостью, а тарелки после меня иногда перемывают молча. Делаю вид, что не вижу.

Я говорю себе, что близость приходит постепенно.

И однажды она достаёт из шкафа старые отрезы ткани.

Они лежат глубоко, аккуратно сложенные один на другой. Она разворачивает каждый свёрток медленно, стряхивает невидимую пыль, проводит ладонью по заломам. Движения у неё становятся мягче, из них уходит та резкость, с которой она обычно ходит по кухне.

— Это ещё от моей мамы осталось. И от бабушки кое-что. Лежит только, место занимает. Раз ты шьёшь, забери.

Она говорит это тоном человека, который отдаёт ненужное. Я беру ткань в руки и чувствую другое.

Ткань тяжёлая и плотная. На тёмно-бордовом фоне раскрывается старый узор: зелёные листья переплетаются с оранжевыми и синими линиями и сходятся в сложный орнамент. От неё пахнет старым шкафом и сухим деревом. Первые секунды она прохладная, потом согревается в руках.

— Какая красивая, — говорю я искренне.

Она пожимает плечами.

— Раньше всё качественное было.

Больше ничего. Ни улыбки, ни продолжения. Мне и этого хватает, чтобы достроить внутри целую историю. Я уже вижу себя включённой в их линию.

Домой я везу свёрток на коленях и всю дорогу держу на нём ладонь. Дома я разворачиваю ткань на кровати и рассматриваю при лампе. По краю идёт полоса чуть светлее остальной, выгоревшая за годы у окна. В одном месте нитка вытянулась и торчит петлёй, и я осторожно заправляю её обратно иглой.

Я думаю о женщине, которая купила этот отрез и так и не решилась его раскроить. Что она собиралась из него сшить, почему передумала, сколько раз этот свёрток перекладывали с полки на полку, переносили из дома в дом и пересыпали от моли.

Маме я показываю ткань в тот же вечер. Она разворачивает её двумя руками, осторожно, и на секунду замолкает.

— Очень красивый отрез. Смотри, как сохранился.

Она проводит ладонью по поверхности, поднимает край и смотрит, как он падает обратно.

— Из неё надо шить не что попало. Тут фасон нужен. Юбку-солнце можно сделать. Она будет струиться, талию подчеркнёт, а вниз пойдёт мягко. Женственно очень.

Мама уже смотрит не на ткань, а на меня в этой будущей юбке.

— Давай помогу раскроить.

Мы раскладываем ткань на полу, разглаживаем руками, прижимаем края, чтобы рисунок лёг ровно. Мама достаёт сантиметр, мелок и ножницы, что-то тихо считает, склоняется и проводит первую линию.

Она работает на коленях, как работала всегда, и рассказывает мне про своё выпускное платье, которое шила сама из отреза, купленного на первую зарплату. Я слушаю и придерживаю ткань, и мы сидим так до темноты, и это лучшие часы за всю ту зиму.

Потом я сажусь за машинку и медленно веду ткань под иглой. Строчка ложится ровно. Я поправляю край, разглаживаю шов пальцами, проверяю, чтобы ни одна деталь узора не ушла в сторону.

Шью я больше двух недель, по вечерам. Один раз распарываю почти готовый бок, потому что рисунок разошёлся на палец. Пальцы к концу дня пахнут металлом от булавок. Юбка висит на спинке стула, и я подхожу к ней ночью, включаю лампу и смотрю, как ложится складка.

Когда юбка готова, я долго стою перед зеркалом.

Она садится идеально. Тяжёлая ткань ложится складками и держит форму при каждом движении. Тёмный цвет оттеняет кожу. Я поворачиваюсь и рассматриваю себя с разных сторон, и мне нравится то, что я вижу.

— Ну как? — спрашиваю я, выходя к нему.

Он отрывается от телефона и скользит по мне взглядом.

— Ты чего, из бабкиной тряпки себе юбку сшила? — усмехается он и возвращается к телефону.

Я стою посреди комнаты в этой юбке.

Мне хочется сказать ему, что эту ткань держали в руках его бабка и его прабабка, что она пролежала в шкафу дольше, чем он живёт на свете, и что его мать достала её из глубины и отдала мне, а не кому-то другому. Что я две недели раскладывала её на полу, считала складки и вела под иглой, чтобы ни один листок узора не ушёл в сторону. Что я, кажется, начинаю становиться здесь своей.

Всё это стоит у меня в горле готовыми словами. Тряпка.

— Ну да, — говорю я. — Из неё.

В тот день я собираюсь дольше обычного. Несколько раз подхожу к зеркалу, поправляю волосы. Хочется, чтобы она увидела не случайную девушку рядом с сыном, а женщину, которая старалась.

Пока мы едем, он рассказывает что-то про работу и смеётся. Я слышу его голос, а сама всё время возвращаюсь к одному: как откроется дверь, как её взгляд остановится на юбке, как она узнает свою ткань. Может быть, тогда она скажет мне что-то тёплое.

Я жду этого почти по-детски. И всё равно жду.

Звонок раздаётся в тишине подъезда. Дверь открывается. Она сначала смотрит на сына, потом переводит взгляд на меня.

Я вхожу и медленно снимаю пальто. Юбка раскрывается полностью, ткань ложится красиво, как я и рассчитывала. Её взгляд скользит вниз и останавливается.

Я жду.

Она говорит на ходу, уже поворачиваясь к кухне, между делом:

— Ты в ней такая полная.

Всё происходит слишком быстро и слишком обыденно, поэтому удар выходит таким точным. Она уже идёт дальше. Он уже снимает куртку. Из комнаты отец зовёт сына. Никто не делает паузы.

Кровь приливает к лицу, кожу обжигает изнутри. Потом сразу приходит холод, тот пустой ледяной холод в животе, когда тебя поймали на уязвимости и ткнули в неё пальцем.

— Да? — слышу я свой голос, тонкий и ненастоящий.

— Ну да. Эта ткань тебя расширяет, — отвечает она уже с кухни.

Слово липнет к телу мгновенно. Я больше не чувствую ни складок, ни цвета. Я чувствую бёдра. Талию. Живот. Всё становится большим и лишним. Юбка, которая полчаса назад делала меня цельной, теперь тяжёлая и чужая.

Я прохожу в комнату, улыбаюсь, сажусь за стол. Отец что-то весело рассказывает, они с сыном быстро уходят в свои шутки. Я тоже двигаю губами, изображая участие.

Я чувствую только ткань на талии. За эти две минуты она стала теснее. Врезается. Давит. Мне хочется одёргивать её вниз и прикрывать бёдра руками.

Его мать ставит тарелки, убирает ложки, шумит водой, и мне кажется, что она иногда косится на меня. Каждый её взгляд теперь читается как продолжение той фразы.

Полная.

Я ем механически, почти не чувствуя вкуса. Смеюсь невпопад. Сижу ровнее, чем обычно, втягиваю живот, свожу колени и поправляю юбку под столом.

За чаем она вспоминает, что у её сестры невестка после свадьбы располнела и совсем себя запустила, и рассказывает это с сочувствием, ни на кого не глядя. Мужчины продолжают свой разговор, я поднимаю чашку и делаю глоток.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

F-14 «Томкэт» Американский двухместный палубный истребитель-перехватчик, стоявший на вооружении ВМС США с 1974 по 2006 год.

2

Кара Халтгрин Кара Спирс Халтгрин (1965–1994) — лейтенант ВМС США, первая в истории американского флота женщина, получившая квалификацию лётчика палубного истребителя. Погибла 25 октября 1994 года при заходе на посадку на авианосец «Авраам Линкольн».

3

Помпаж Срыв устойчивой работы авиационного двигателя, при котором нарушается воздушный поток в компрессоре. Сопровождается потерей тяги и может привести к остановке двигателя.

4

Кошма Плотный войлочный ковёр из овечьей шерсти, которым застилают пол.

5

Шаб-е хна Ночь перед свадьбой, когда женщины расписывают руки невесты хной. Невеста сжимает кулак и не даёт нанести узор, пока мать жениха не сделает ей подарок. Это единственный раз, когда она может чего-то потребовать.

6

Чапан Длинный стёганый халат, мужская верхняя одежда.

7

Дувал Глинобитный забор вокруг двора или сада.

8

Валвар Выкуп за невесту в Афганистане, на языке пушту. На дари то же самое называют тойана или ширбаха. Размер выкупа зависит от возраста и внешности девочки: чем младше, тем дороже.

9

Баад Обычай, при котором девушку отдают в чужую семью как плату за преступление или долг её родственника-мужчины. Выкуп при этом не выплачивается.