Романовы. От предательства до расстрела

Глава 1

Императорская чета. Николай и Александра

Чрезмерное спокойствие и самообладание государя в «дни смуты» поражало даже самых близких к нему людей.

Один из биографов последнего царя, Е. Е. Алферьев, в названии своей книги «Император Николай II как человек сильной воли» выразил мысль о несгибаемом характере последнего самодержца. Автор писал о государе, что «постоянной упорной работой над собой он развил в себе сверхчеловеческое самообладание и никогда не выражал сколько-нибудь явно своих переживаний. По своей природе Государь был очень замкнут… Незнание порождало непонимание»[41].

Этому есть многочисленные свидетельства. Существует расхожее (но ложное, активно распространяемое в свое время большевиками) мнение, что Николай II легко, без борьбы отказался от российского престола, как будто, по «крылатому выражению» генерал-майора Д. Н. Дубенского, «сдал эскадрон». Если перечитать эмигрантские воспоминания Д. Н. Дубенского, то четко видно: он писал, что Николай II в неравной схватке с «заговорщиками» в Пскове за престол и государство Российское удивлял всех присутствующих при отречении свидетелей своей силой воли и выдержкой[42].

Однако иногда государь не мог уже выдержать титанического напряжения. Бывшая фрейлина Анна Вырубова (Танеева) в воспоминаниях отмечает, что, когда государь вернулся под конвоем 9 марта 1917 года после отречения в Царское Село, он «как ребенок рыдал перед своей женой»[43]. Вырубова через некоторую паузу передает дальше последующие слова бывшего царя, который как бы оправдывался перед свидетелями в проявленной своей минутной слабости:

«Видите ли, это все меня очень взволновало, так что все последующие дни я не мог даже вести своего дневника»[44].

Отчаяние, вероломное предательство самых близких людей, нарушение присяги, несправедливость и жгучая обида переполнили его изболевшую и тяжело раненную душу. Он вспомнил нарушенную клятву верности принципу самодержавия перед отцом Александром III (данную на его смертном одре) и в дни своей коронации в Москве. Его надежда на правильность принятого им в Пскове решения во благо Российской империи была подорвана дальнейшим ходом стихийных событий по развалу державы. Еще больше он это почувствовал в сибирской ссылке в Тобольске и Екатеринбурге на Урале.

В истории государства Российского известны многие государственные заговоры и перевороты. Всем памятна трагическая участь убиенного императора Павла I Петровича, который проявил твердость и не отрекся от престола. Хотя еще раньше его отец, император Петр III, был свергнут с престола своей супругой Екатериной II Великой и подписал отречение, но тем не менее не избежал гибели.

Известно, что опыт 14 декабря 1825 года (восстание декабристов) многому научил императора Николая I Павловича. Своему старшему сыну Александру (будущему императору Александру II Освободителю) он говорил:

«Если, что Боже сохрани, случилось какое-либо движение или беспорядок, садись сейчас на коня и смело явись там, где нужно будет, призвав, ежели потребно, войско, и усмиряй, буде можно, без пролития крови. Но в случае упорства мятежников не щади, ибо, жертвуя несколькими, спасешь Россию. <…> Помни всегда, что Государь в своем высоком сане, получив от Провидения скипетр и меч, не должен никогда убегать от возмущения… Глава монархического правительства теряет и позорит себя, уступая на один шаг восстанию! Его обязанность поддерживать силою права свои и предшественников. Его долг пасть, если суждено, но на ступенях трона»[45].

Стоит заметить, что из всех российских императоров прежде всего советские историки (также другие историки, то есть их либеральные предшественники дореволюционной поры и более поздние последователи уже в наши времена) больше всего не любили государей Николая I и Александра III.

Известный либеральный царский министр граф С. Ю. Витте дает в своих воспоминаниях сравнительную характеристику двум последним самодержавным монархам Российской империи:

«Император Александр III был, несомненно, обыкновенного ума и совершенно обыкновенных способностей, и в этом отношении император Николай II стоит гораздо выше своего отца как по уму и способностям, так и по образованию»[46].

Государя императора Николая II «беспристрастные» служители истории не только не любили, но просто презирали и люто ненавидели. «Труды» их (в советские времена на самом деле марксистско-ленинские учения о классовой борьбе) об августейших особах и об их эпохах отличаются большой тенденциозностью.

Сдержанное поведение государя в критических ситуациях – результат многолетних волевых усилий, вошедших в привычку, ставших своеобразным внешним «вторым лицом» последнего самодержца. Кроме этого, религиозность царя, порой граничившая с фатализмом, также способствовала некоему, казалось бы, отстраненному его взгляду на происходящие события, что иногда создавало ложное впечатление у недоброжелателей самодержавия о его безволии.

Многие черты поведения и характера Николая II обусловлены его воспитанием в детстве. Несколько ключевых эпизодов времен детства и отрочества сыграли заметную роль в формировании личности царя. О них Николай II вспоминал спустя много лет. Так, на маленького Ники глубочайшее впечатление произвел эпизод с шаровой молнией, которая неожиданно влетела в дворцовую церковь во время службы. Он видел, что его дед, император Александр II, оставался во время этого происшествия совершенно спокоен, и стремление подражать ему заставило «Ники сознательно выработать необычайное самообладание»[47]. 1 марта 1881 года 12-летний Николай смотрел на умирающего после покушения народовольцев, залитого кровью, угасающего Александра II в своем кабинете на втором этаже Зимнего дворца. Он, безусловно, был потрясен, и это зрелище также отложилось в глубине характера его личности. В октябре 1888 года 19-летний цесаревич едва не погиб со всей царской семьей во время железнодорожной катастрофы близ станции Борки под Харьковом, но Бог их уберег. В мае 1891 года на цесаревича Николая Александровича во время его длительного путешествия на Восток (в Японии) самураем было совершено покушение, оставившее на всю жизнь шрам на его голове и неизгладимый след в душе.

Государь Николай II не сразу обрел навык и привычку к бесчисленным публичным выступлениям, к появлению на людях в качестве первого лица государства. Поначалу от этого он испытывал настоящий стресс. Однако со временем навык был приобретен, но тем не менее, несмотря на его внешнее спокойствие и непрошибаемость, он, как и всякий человек, нервничал, и «внешним образом смущение Государя выражалось, например, в столь известном постоянном поглаживании усов и почесывании левого глаза»[48], что мы можем наблюдать на кадрах кинохроники тех далеких времен.

Постепенно государь выработал и определенную защитную манеру, ставшую частью его делового стиля:

«Все жесты и движения императора Николая II были очень размеренны, даже медленны. Эта особенность была ему присущей, и люди, близко знавшие его, говорили, что Государь никогда не спешил, но никуда не опаздывал»[49].

Поскольку к каждому слову государя всегда все внимательно прислушивались, Николай II рано понял, что последствия самых, на его взгляд, безобидных реплик могут оказаться весьма серьезными. Поэтому он редко бывал открыт и откровенен со своими собеседниками, предпочитал слушать, держа свое мнение при себе. Спорить, доказывать то, что для него представлялось совершенно очевидным, он не желал. Молчание же государя многие ошибочно принимали за согласие с их мнением и после испытывали жестокое разочарование, когда император поступал так, как он считал необходимым. Тогда немедленно начинались разговоры о двуличии царя. Близко знавшие государя люди почти единодушно отмечали его умение владеть собою и скрывать свои внутренние переживания. В самые драматические моменты жизни внешнее спокойствие не покидало его. Спокойствие и сдержанность царя в стрессовых ситуациях оставались загадкой для многих современников той эпохи и порождали самые разнообразные толки. Как нами уже отмечалось выше, сдержанность в поведении и оценках, подражание в делах деду и отцу формировались им сознательно с детства, а затем все это постепенно стало своеобразной маской (за которую недоброжелатели сравнивали его со «сфинксом»), настолько сросшейся с ним самим, что трудно порой уже было различить развившийся фатализм его натуры или сознательно скрываемые эмоции. Флигель-адъютант государя полковник А. А. Мордвинов (его тестем был англичанин К. И. Хис – воспитатель и преподаватель молодого цесаревича Николая Александровича) также подчеркивал, что маленький Ники не мог съесть конфету, не поделившись с другими, что «даже мальчиком он почти никогда не горячился и не терял самообладания»[50].

Свои подлинные переживания царь изредка лишь невольно позволял видеть только самым близким людям. Сестра Николая II великая княгиня Ксения Александровна писала во времена первой русской революции (ограничения «самодержавия») в своем дневнике, что после приема в Зимнем дворце в апреле 1906 года по случаю открытия заседаний I Государственной думы:

«Многие плакали! Мама и Аликс плакали, и бедный Ники стоял весь в слезах, самообладание его, наконец, покинуло, и он не мог удержаться от слез!»[51]

Очень характерное замечание сестры царя – «наконец». Видимо, чрезмерное внешнее и видимое спокойствие государя поражало даже самых близких к нему людей.

Политические оппоненты и даже некоторые враги государя иногда откровенно делали следующие признания:

«Видя в себе, прежде всего, помазанника Божьего, он почитал всякое свое решение законным и по существу правильным. “Такова моя воля”, – была фраза, неоднократно слетавшая с его уст и долженствовавшая, по его представлению, прекратить всякие возражения против высказанного им предположения.

Regis voluntas suprema lex esto (Воля монарха есть высший закон (лат.)) – вот та формула, которой он был проникнут насквозь. Это было не убеждение, это была религия».

И далее:

«Именно то обстоятельство, что Государь, пропитанный религиозностью, глубоко верил, что власть ему вручена самим Богом, обязывало его относиться к своему служению с уже указанной мною величайшей самоотверженностью…»[52]

Вероятно, ни одна из российских императриц не была столь несправедливо опорочена «революционерами» и лидерами оппозиции, как супруга Николая II. Только в последнее время ее истинный образ предстает перед нами.

Английский посол Бьюкенен не любил государыню Александру Федоровну за ее стойкий характер и приверженность к самодержавию, к укреплению мощи Российской империи. В отличие от него французский посол Морис Палеолог писал о царице хоть и критически, но с большим уважением.

В аристократических салонах столицы часто муссировалось глупейшее и провокационное утверждение, что императрица Александра Федоровна, как немка, желает сепаратного мира с неприятелем[53]. Морис Палеолог был возмущен подобными слухами и писал 7 января 1915 года в дневнике:

«Александра Федоровна, родившаяся немкой, никогда не была ею ни умом, ни сердцем. Конечно, она немка по рождению, по крайней мере, со стороны отца, так как ее отцом был Людвиг IV, великий герцог гессенский и рейнский, но она – англичанка по матери, принцессе Алисе, дочери королевы Виктории. В 1878 г., будучи шести лет, она потеряла свою мать, и с тех пор обычно жила при английском дворе. Ее воспитание, ее обучение, ее умственное и моральное образование также были вполне английскими. И теперь еще она – англичанка по своей внешности, по своей осанке, по некоторой непреклонности и пуританизму, по непримиримой и воинствующей строгости ее совести, наконец, по многим своим интимным привычкам. Этим, впрочем, ограничивается все, что проистекает из ее западного происхождения.

Основа ее натуры стала вполне русской. Прежде всего, и, несмотря на враждебную легенду, которая, как я вижу, возникает вокруг нее, я не сомневаюсь в ее патриотизме. Она любит Россию горячей любовью. И как не быть ей привязанной к этой усыновившей (так в тексте. – В. Х.) ее родине, которая для нее резюмирует и олицетворяет все ее интересы женщины, супруги, Государыни, матери?

Когда она в 1894 г. вступала на трон, было уже известно, что она не любит Германии и особенно Пруссии»[54].

Царская семья всегда была религиозна. Специально для них совершаются службы в царскосельском Феодоровском соборе, построенном в стиле XVI века. Здесь в атмосфере Московской Руси времен царя Алексея Михайловича, особенно любимого императором Николаем Александровичем, можно было вполне проникнуться духом уставного православного богослужения, древнерусского благочестия. Императрица Александра Федоровна молилась здесь перед аналоем с раскрытыми богослужебными книгами, внимательно следя за богослужением.

В жизни последней российской императрицы, полной тревог и забот, молитва была главным отдыхом и утешением. Обладая истинной религиозностью, вместе с тем она ничего не делала напоказ и предпочитала молиться в уединении. В царскосельском Александровском дворце, в ее спальне – просторной комнате с двумя окнами, выходившими в парк, – справа от кровати была пробита в стене небольшая дверь. Эта дверь вела в крохотную молельню без окон, освещенную лампадами, – место ежедневных молитв государыни. В молельне находился столик и аналой с Евангелием и образом Спасителя.

В Феодоровском соборе Царского Села Александра Федоровна только в очень редких, исключительных случаях стояла на возвышении рядом с супругом. Она имела не очень хорошее здоровье. С детства была подвержена невралгии лица; к 18 годам у нее очень болезненно воспалился пояснично-крестцовый нерв, болезнь поразила обе ноги и обострился радикулит, заставлявший ее временами проводить недели в инвалидной коляске. Сопровождаемые трудными беременностями, ее заболевания осложнялись необходимостью выполнять официальные и общественные обязанности. С 1908 года императрица стала страдать болями в сердце. Государыня переносила болезни с мужеством, присущим ей всю жизнь. В письме своей старшей родной сестре Виктории, принцессе Баттенбергской, она пишет:

«Ты не думай, что моя болезнь угнетает меня саму. Мне все равно, вот только мои дорогие и родные страдают из-за меня, да иногда не могу выполнять свои обязанности. Но если Бог посылает мне этот крест, его надо нести. Наша милая Мамочка тоже потеряла здоровье в раннем возрасте. Мне досталось столько счастья, что я охотно отдала бы за него все удовольствия; они так мало значат для меня, а моя семейная жизнь так идеальна, что сполна возмещает все, в чем я не могу принять участия»[55].

Не желая демонстрировать свое ухудшающееся здоровье, государыня стала жертвой поспешных и злонамеренных суждений, которые сохранились и много лет спустя, даже после ее трагической смерти. Александра Федоровна не умела лицемерить и старалась удалиться от своих гонителей. Она все больше обращалась за помощью к Богу. «Для нее была устроена особая молельня, невидимая молящимися, – пишет близкая к царской семье С. Я. Офросимова о Феодоровском соборе. – Она находилась у боковой стены алтаря, с дверью, раскрытой прямо в алтарь; отсюда она в полном уединении следила за службой»[56].

Государыня была убеждена, что терпеливо сносить скорби – ее прямая обязанность как христианки. «Страдая, мы очищаемся для небес», – говорила она и любила повторять слова преподобного Серафима Саровского: «Укоряемы – благословляйте, гонимы – терпите, хулимы – утешайтесь, злословимы – радуйтесь».

Александра Федоровна считала, что не стоит придавать значения ложным слухам и клевете. Она полагала, что в дни Великой войны не нужно заниматься «мелочами». Когда императрице или императору докладывали об этих злостных слухах, они пожимали плечами и говорили: «Никто из порядочных людей не поверит этому».

Глава 2

Заложники революции

Вот основные вехи скорбного пути царской семьи:

2/15 марта 1917 года государь вынужденно «отрекся» от престола (фактически низложен) в Пскове в результате военно-политического заговора;

8/21 марта государь был арестован вместе с семьей по постановлению Временного правительства от 7 марта 1917 года;

1/14 августа 1917 года царская семья была выслана из Александровского дворца в Сибирь, в Тобольск. Из Тобольска вместе с женой и дочерью Марией бывший царь был отправлен в Екатеринбург (26–30.04.1918, остальные дети были перевезены 20–23.05.1918).

На второй день после «отречения царя» Исполком Петросовета, возглавивший бунтовщиков и мятежные воинские части, учитывая требования многочисленных митингов и собраний восставшей столицы, постановил арестовать членов царской семьи и великих князей. Под давлением обстановки 7 марта 1917 года Временное правительство принимает аналогичное решение:

«Признать отрекшегося императора Николая II и его супругу лишенными свободы и доставить отрекшегося императора в Царское Село»[57].

Новая государственная власть «демократов» подобным действием превращала «добровольное отречение царя» в акт «низложения самодержавия» в пользу республики. Династия стала заложницей революции. Как констатировал позднее первый управляющий делами Временного правительства кадет В. Д. Набоков, такой оборот дела казался не бесспорным:

«Ведь, в сущности говоря, не было никаких оснований – ни формальных, ни по существу – объявлять Николая II лишенным свободы, отречение его не было формально вынужденным. Подвергать его ответственности за те или иные поступки его в качестве императора было бы бессмыслицей и противоречило бы аксиомам государственного права… Между тем актом о лишении свободы завязан узел, который был 4/17 июля в Екатеринбурге разрублен “товарищем” Белобородовым. Но этого мало. Я убежден, что “битье лежачего” – арест бывшего императора – сыграло свою роль и имело более глубокое влияние в смысле разжигания бунтарских страстей. Он придавал “отречению” характер “низложения”, так как никаких мотивов к этому аресту не было указано»[58].

Однако было и другое мнение, которое поддерживалось определенными кругами. В запале революционных речей и призывов на одном из заседаний Московского Совдепа уже 7 марта 1917 года прозвучало требование А. Ф. Керенского: «Беспристрастный суд должен судить ошибки Николая II перед Россией». Об этой новости сообщали многие газеты.

В частности, А. Ф. Керенский в свидетельских показаниях белогвардейскому следователю по особо важным делам Н. А. Соколову в эмиграции, в Париже, уточнял причины ареста царской четы:

«Николай II и Александра Федоровна были лишены свободы по постановлению Временного правительства, состоявшемуся 20 марта (по новому стилю. – В. Х.). Было две категории причин, которые действовали в этом направлении. Крайне возбужденное настроение солдатских тыловых масс и рабочих петроградского и московского районов было крайне враждебно Николаю. Вспомните мое выступление 20 марта в пленуме московского совета. Там раздались требования казни его, прямо ко мне обращенные. Протестуя от имени правительства против таких требований, я сказал лично про себя, что я никогда не приму на себя роли Марата. Я говорил, что вину Николая перед Россией рассмотрит беспристрастный суд. Самая сила злобы рабочих масс лежала глубоко в их настроениях. Я понимал, что дело здесь гораздо больше не в самой личности Николая II, а в идее “царизма”, пробуждающей злобу и чувство мести… Вот первая причина, побудившая Временное правительство лишить свободы царя и Александру Федоровну. Правительство, лишая их свободы, создавало этим охрану их личности. Вторая группа причин лежала в настроениях иных общественных масс. Если рабоче-крестьянские массы были равнодушны к направлению внешней политики царя и его правительства, то интеллигентско-буржуазные массы и, в частности, высшее офицерство определенно усматривали во всей внутренней и внешней политике царя и в особенности в действиях Александры Федоровны и ее кружка ярко выраженную тенденцию развала страны, имевшего, в конце концов, целью сепаратный мир и содружество с Германией. Временное правительство было обязано обследовать действия царя, Александры Федоровны и ее кружка в этом направлении.

Постановлением Временного правительства от 17 марта 1917 года была учреждена Верховная Чрезвычайная Следственная Комиссия, которая должна была обследовать деятельность носителей высшей власти старого строя и всех вообще лиц, приковывавших к себе внимание общества своими действиями во вред интересам страны.

Эта Комиссия и должна была обследовать также роль Николая, Александры Федоровны и ее кружка.

Необходимость такого обследования указывалась в самых мотивах постановления Временного правительства об учреждении Комиссии. Для того чтобы эта Комиссия могла выполнить ее обязанности, необходимо было принять известные меры пресечения в отношении Николая и Александры Федоровны. Эта необходимость и была второй причиной лишения их свободы»[59].

Что же касается лидера кадетов, министра иностранных дел Временного правительства П. Н. Милюкова, то он предпочел сослаться на затмение памяти, находясь в эмиграции, когда белогвардейский следователь Н. А. Соколов допрашивал его о мотивах подобного решения правительства. Милюков заявил:

«Мне абсолютно не сохранила память ничего о том, как, когда состоялось решение вопроса об аресте царя и царицы. Я совершенно ничего не помню по этому вопросу. Представляя себе вообще характер событий того времени, мне кажется, что Временное правительство, по всей вероятности, санкционировало известную меру, предложенную ему Керенским. В то время некоторые заседания правительства происходили секретно, и журналы таких заседаний не велись. Вероятно, в такой же форме состоялось и решение самого вопроса»[60].

Имеются определенные свидетельства о планируемой предстоящей печальной участи государя Николая II. Так, например, известный адвокат Н. П. Карабчевский делился воспоминаниями о встрече и разговоре с давним другом А. Ф. Керенским 3 марта 1917 года:

«К трем часам, почти все, находившиеся в Петрограде, товарищи по совету были в сборе.

“Определенно-левые” ликовали. Остальные, в том числе и я, без энтузиазма принимали совершившийся факт, с твердым намерением помочь правосудию удержаться на должной высоте.

Общим оттенком настроения было изумление перед столь быстрой сменой декораций. На это, по-видимому, не рассчитывали наиболее оптимистически настроенные вожди революции. <…>

– Н. П., – порывисто обратился ко мне Керенский, – хотите быть сенатором уголовного кассационного департамента? Я имею в виду назначить несколько сенаторов из числа присяжных поверенных…

– Нет, А. Ф., разрешите мне остаться тем, что я есть, адвокатом, – поспешил я ответить. – Я еще пригожусь в качестве защитника…

– Кому? – с улыбкой спросил Керенский. – Николаю Романову?..

– О, его я охотно буду защищать, если вы затеете его судить.

Керенский откинулся на спинку кресла, на секунду призадумался и, проведя указательным пальцем левой руки по шее, сделал им энергичный жест вверх. Я и все поняли, что это намек на повешение.

– Две, три жертвы, пожалуй, необходимы! – сказал Керенский, обводя нас своим не то загадочным, не то подслеповатым взглядом, благодаря тяжело нависшим на глаза верхним векам.

– Только не это, – дотронулся я до его плеча, – этого мы вам не простим!.. Забудьте о Французской революции, мы в двадцатом веке, стыдно, да и бессмысленно идти по ее стопам…

Почти все присоединились к моему мнению и стали убеждать его не вводить смертной казни в качестве атрибута нового режима.