Российский колокол № 4 (53) 2025

Родился 13 апреля 1948 года. В 1971 году окончил ДВПИ г. Владивостока по специальности «геолог».

Эмигрировал в США в 1998 году. Живёт в Нью-Йорке.

Печатается с 2021 года в журналах и альманахах России, Канады, Австралии.

О войне на Западной Украине и последующей ликвидации соединений ОУН-УПА написано много, включая наряду с художественной литературой многотомные исследования, сняты разные по качеству и достоверности художественные и документальные фильмы.

Не будучи историком и не имея ни малейшего желания высказывать неправомерные и, может быть, спорные суждения о том далёком времени, мне хочется представить вам один, казалось бы, совсем незначительный, эпизод той войны.

В основу этого правдивого рассказа положены пересланные мне воспоминания отца одного из моих однокурсников.

Это были ксерокопии листков из старого блокнота с не всегда разборчивыми записями, а иногда просто каракулями.

К сожалению, автора уже не было с нами, и уточнить некоторые подробности я не мог.

То, что мне удалось разобрать, для удобства восприятия я передаю от первого лица.

Конец июня 1944 года. Окрестности города Владимира. Полевой лагерь переформирования 70-й гвардейской мотострелковой дивизии.

И вот уже на поверке сухим, надтреснутым голосом старший лейтенант с орденом Красной Звезды и двумя нашивками за ранения выкликает мою фамилию, а старшина с костистым, продублённым ветрами и солнцем лицом неустанно песочит нас, вколачивая в наше 19-летнее сознание премудрости войны.

Как мы боялись, что война закончится без нас, и вот – скоро на фронт! Нам снились лихие атаки: впереди знамя, бегущие немцы с поднятыми руками, ну и, конечно, ордена (медали на худой конец).

Моим соседом по казарме был высокий, худенький, нескладный паренёк с веснушчатым лицом. В первый же день я узнал, что зовут его Сева, а фамилия Гольдман и что на фронт он ушёл добровольцем с 3-го курса Московской консерватории по классу рояля, горячо убеждая профессоров и родителей, что его место на фронте. Мы сдружились и вскоре вместе мечтали о фронтовых подвигах.

25 июля эшелон с нашим 207-м гвардейским полком двинулся на запад и на вторые сутки прибыл на какую-то большую станцию. Здесь мы получили оружие, боекомплект, сухой паёк на два дня и в каких-то больших грузовых машинах (американские студебекер – пояснил сидящий у края кузова сержант в ладно сидящей форме) двинулись по разбитой и размокшей колее куда-то дальше.

– Не дрейфь, командиры знают куда, – подбодрил меня тот же сержант. – Впервой, что ли, на передок?

– Куда? – переспросил я.

– Да на передовую же, чудило! Ну ясно, что впервой. Западная Украина это, и ты теперь в составе Первого Украинского фронта как его боевая единица, а вместе с дружком твоим (он кивнул на Севу), я думаю, что вся надежда на вас, – рассмеялся он.

– Да не обижайся, шутка на войне – первое дело, а война без шутки – это как селёдку есть да солёным огурчиком закусывать без водки, не пробовал? И не надо: одно неудовольствие от этого. Да я вижу, что ты с дружком твоим много чего не пробовали, живую бабу-то, небось, даже за сиськи не держали. (Сева густо покраснел.) Точно ведь? Ладно, пацаны, держитесь меня – не пропадёте. Жоркой меня зовут, с сорок первого воюю, и под Сталинградом был, и под Орлом, и Днепр переплывал на бревне от плота разбитого – и ни одной царапины! Во как! Маманя образ повесила, сказала, ещё от бабушки ей достался. И ещё вот, – он достал из кармана ярко сверкнувшую малиновым лаком губную гармошку, – со Сталинграда у меня, как заиграю – на регулировщиц действует без промаха, как сорокапятка прямой наводкой. Учитесь, пацаны.

Часа через три автомашины остановились, и чей-то зычный голос дал команду выгружаться и строиться в колонны. Вот уже два часа мы месим жидкую грязь, облепившую сапоги, дружно толкаем застрявшие автомашины с боеприпасами, полевые кухни, штабные «виллисы» (пояснил нам Жорка).

А вокруг были следы войны, но не той, что мы видели в ежедневных кинохрониках во Владимире. Разбитые и сгоревшие автомашины, воронки, снарядные ящики, танк с почти сорванной башней, нелепо торчащие вверх стволы покорёженных орудий, каски и втоптанные в грязь ошмётки одежды, санитарные сумки и обрывки бинтов, полузаваленные траншеи с рядами поваленной колючей проволоки.

И ещё был запах. В пронзительную гарь от сгоревшей резины, масел, бензина и дизтоплива вплеталась незнакомая приторно-удушливая вонь.

– Война так пахнет, – тихо сказал Жорка. – Вот вернёмся и расскажем детям и внукам нашим про всё это. – Он махнул куда-то рукой. – А как про этот запах рассказать? Так и останется с нами, когда война кончится, на всю жизнь, наверное.

К вечеру мы, вымотанные до полумёртвого состояния, наконец дошли до переднего края. После ужина командир роты, в которую мы были зачислены, молодой лейтенант (после училища только, сразу определил Жорка) со всей возможной суровостью, которая так не вязалась с его безусым мальчишеским лицом, объяснил поставленную перед нами боевую задачу:

– Там, где вы прошли сегодня маршем, была передняя линия обороны немцев, а впереди нас – вторая. Прорвём и замкнём кольцо, две дивизии будут в котле. Наша задача – с ходу взять деревню, что перед нами, и с боем идти дальше, на соединение с соседями справа. Разведка донесла: мин впереди нет и в деревне до полуроты солдат противника, две пулемётные точки и траншея между ними в сто двадцать метров. Атака по красной ракете ровно в пять утра. Всем ясно? А теперь отдыхать.

Деревня чуть виднелась на небольшой горке за широким лугом, покрытым густой зелёной травой с россыпью жёлтых, голубых и розовых мелких цветов. Деревня эта была не наша – чужая, с неправдоподобно высокими островерхими крышами, крепкими заборами с воротами. Слева от нас виднелись какие-то развалины.

– Пулемёт там у них, лучше места нету, – пробормотал Жорка, – а второй, наверное, вон на той горушке. И, получается, лужок этот чёртов как на ладони у них и весь простреливается, а лейтенант-то наш от артиллерии отказался, в героя играет, но с ходу-то взять деревню не получится, так-то, пацаны.

Почти сразу после ракеты с той стороны ударили пулемёты. Пули отбрасывали людей на несколько метров, вырывали куски тел вместе с одеждой. Атака захлебнулась, на лугу осталось человек двадцать пять, были слышны крики и стоны раненых.

– На часовне у них МГ-34, а на горушке – МГ-10, судя по звуку, – шептал Жорка. – Оба, если близко, двумя пулями человека разрывают. Но вот что, пацаны, интересно: траншея-то ихняя из наших ППШ шмаляет, точно из наших, вообще-то немчура их не уважает, странно как-то…

После второй атаки на лугу осталось ещё человек пятнадцать.

Стоял безоблачный июльский день. С луга доносился медовый запах разогретых трав, стрекотали кузнечики, высоко в небе пел жаворонок, и казалось абсолютно нереальным, что в этих травах лежат бойцы, с которыми ты ещё вчера шёл по грязной дороге и даже не успел познакомиться. И никто не хотел умирать.

В третью атаку рота не поднялась, словно по молчаливому уговору. Огонь, особенно перекрёстный, был такой плотный, что, кажется, и головы поднять нельзя было. Мы лежали рядом с Севкой, вжимаясь сколько можно в пахучую мягкую землю, не глядя друг на друга.

Вместе с животным страхом нас душил стыд, выжимая закипающие на веках злые слёзы. Как же мы, комсомольцы, воспитанные в лучших традициях Страны Советов, не можем преодолеть страх? Как же так? Почему?

Лейтенант, страшный, с побелевшими глазами и наспех перевязанной левой рукой, без фуражки, метался по траншее с пистолетом в руке:

– Вперёд! В атаку! Ну подымайтесь же! Ну прошу вас, товарищи бойцы… За мной! За Сталина!

Он поднялся во весь свой скромный рост и вскарабкался на бруствер. Я увидел, как вздыбился и отлетел в сторону его погон вместе с куском плеча, а вторая пуля с жутким звуком ударила в развернувшуюся спину, сбросив лейтенанта, как тряпичную куклу, в траншею.

– Спёкся лейтенант, – как-то равнодушно проговорил Жорка. – Да ему и так трибунал: сколько народу положил, а тут «смертью храбрых» напишут, только кому его храбрость нужна.

Командование принял седоусый старший сержант: больше некому было.

– Связь давай, связь, мать твою! – кричал он на связиста. – Хоть все в гроб, вашу мать, а связь мне дай.

– Мировой мужик, – шепнул мне Жорка. – Ещё с Жуковым на Халхин-Голе начинал, а мы с сорок второго, со Сталинграда, вместе, он там майором был, отказался нашу роту в шестую атаку поднимать, ну его и разжаловали в штрафбат, а в сорок третьем под Курском мы снова встретились.

– Жорка! – позвал ротный. – Иди сюда, будешь у меня ординарцем и начальником штаба по совместительству. Что делать-то будем?

– Да нам бы хоть пару залпов артиллерии или танк на полчаса.

– Ну да, как всегда, ты один умный, без тебя знаю. Сюда смотри. – Он кивнул на разостланную на столе карту. – Да хотя ты только игральные знаешь. Тогда слушай: наши справа и слева наверняка в прорыве – я думаю, что километров тридцать уже впереди, связи нет, и рассчитывать нужно только на себя. Остаётся только один вариант, как тогда, в сорок третьем, помнишь? Собери к семи ноль-ноль всех командиров взводов ко мне и санинструкторов – тоже, не могу уже слушать, как раненые кричат там на поле, мать его!

Всё это рассказал нам с Севой Жорка, вернувшись от ротного.

– Не ели ещё? Давай по фронтовой, ничего, пацаны, и не так бывало. – Он вдруг прищурился. – Испугались сегодня, да?

Мы оба кивнули.

– В первом бою-то всегда так, кажется, что все пули в тебя летят, только дурак не боится, я, думаете, не боялся? Да чуть в штаны не наложил. Обвыкнете, а если без геройства (ну, как лейтенант наш), то оно и вовсе не страшно.

Примерно в восемь вечера Жорка вернулся необычайно серьёзный.

– Пацаны, сегодня в четыре утра атака, ну, взводный вам всё объяснит. – Вдруг расплылся в улыбке. – Там такая санинструкторша Тонька, даже я заробел, для неё таких, как ты, Музыкант, троих не хватит, даже если и Кольку (он кивнул на меня) добавить, но если меня ещё позвать, то, может быть, и справимся. Ты что, Музыкант, покраснел, как Первое мая? Погоди, война кончится, мы тебе такую бабу подберём, не чета вашим московским будет. Ты каких уважаешь-то? Я вот больше сисястых, да и Колян, я вижу, тоже.

Я сконфуженно кивнул.

Разбудил он нас часов в одиннадцать ночи. Таким мы его ещё не видели: осунулся весь, ходили ходуном скулы, руки тряслись.

– Вот так, пацаны, санинструкторы вернулись, нет больше раненых, всех ножами фрицы вырезали, всех до одного! – Он замолчал и поднял на нас глаза, полные злобы и ненависти. – Только вот, думаю я, пацаны, не немцы это. Ещё с сорок третьего всегда позволяли мы им раненых забирать, а они – нам, постреливали поверх для виду и острастки, но чтобы ножами раненых! Что-то тут не так. Завтра разберёмся, спать давайте.

Мы не знали тогда, что видим Жорку живым в последний раз.

Перед рассветом взводный приказал нам вести беспрерывный огонь по немецким траншеям.

– Чтобы головы не могли поднять. Задача – прикрыть Жорку, он с гранатами ползёт к пулемёту, впереди себя мертвяка толкает, а к горушке – трое добровольцев из третьего взвода тоже ползут – дай им бог.

– Жорка-то мертвяка ещё с ночи выбрал, полегче который.

На наш огонь зло огрызались пулемёты длинными очередями, а из траншей стреляли как-то вяло: наверное, атаки ждали, что ли…

Шли томительные минуты, и вдруг мы увидели два огненных куста разрыва на месте часовни, и пулемёт замолк! Из травы поднялась знакомая фигура и помахала рукой, только на миг поднялась всего-то. Из-за громкого «ура» почти никто, кроме взводного, не услышал сухого щелчка пистолетного выстрела, как будто ветка сломалась…

Ракета ещё не догорела, а мы уже неслись вперёд, что-то бессвязно крича, не обращая внимания на падающих рядом бойцов, в какой-то небывалой остервенелости. Всё было кончено. Деревня наша! Возле уцелевшего дома бойцы собирали пленных.

Жорки не было видно. Мы бросились к пулемётной точке – возле искорёженного пулемёта лежали… девушки в похожей на немецкую, но не немецкой форме. На рукаве у каждой был ярко-голубой шеврон с золотым львом на задних лапах.

Вокруг густым слоем лежали стреляные гильзы, вскрытые ящики из-под патронов, множество пустых бутылок, пачки сигарет, какие-то пёстрые обёртки, вскрытые консервные банки с яркими наклейками. Две из них были ещё живы. Одна, с окровавленными ногами, вдруг подняла руку с пистолетом.

Раздался пустой щелчок, потом – ещё один, она хрипло рассмеялась:

– Nienawidzic! Nienawidzic!

Вторая, с залитым кровью животом, простонала:

–Daj napoj pic…[1]

Несмотря на жару, её бил озноб, лицо было покрыто бисеринками пота, тёмные волосы, выбившиеся из-под фуражки, слиплись.

– Дай фляжку ей, – сказал взводный Севе. – Всё равно недолго осталось.

Сева нагнулся над ней и бережно попробовал поднять голову. Отшвырнув фляжку левой рукой, она выхватила из-под себя нож и косым выверенным ударом располосовала Севе живот слева направо. Ещё ничего не понимающий и даже пока ничего не чувствующий Сева оцепенело вместе с нами смотрел на выползающие сизые внутренности.

Взводный полоснул по девушке короткой очередью. Вместе с пузырящейся, толчками выплескивающейся изо рта кровью она прохрипела:

–Badz przeklet…[2]

Жорку мы нашли в двадцати – двадцати пяти метрах от пулемёта. Он лежал на животе, и на левой стороне спины уже расплылось кровавое пятно. Улыбка ещё не сошла с его уже мёртвого лица. Что-то блеснуло, и взводный поднял из травы губную гармошку и бережно положил её на грудь Жорке.

– Это она его, сука, последним патроном, – прохрипел взводный и зашагал к часовне.

Вскоре мы услышали ещё одну короткую очередь.

– Так, бойцы, слушайте меня. Вы ничего не видели, понятно? Ничего! Забирайте, – он кивнул на Севу, – к деревне несите, Жорку пока здесь оставьте.

– А кто они? – не выдержав, спросил я.

– Дивизия СС «Галичина» из украинцев-добровольцев; передали, что их ещё неделю назад всех под Бродами расколошматили, а они вон где; знал, что девки у них есть, но не думал, что такие.

– А на каком языке они кричали?

– На польском. Немцы и то русский за войну выучили, а эти…

(От автора. Согласно архивным данным, в Ваффен-СС «Галичина» насчитывалось свыше тысячи девушек, отличавшихся крайней жестокостью по отношению к раненым и пленным.)

Возле дома в деревне стояла куча пленных немцев, а отдельно – примерно пятнадцать девушек в уже знакомой нам форме, молодые и некоторые даже красивые. Они весело переговаривались и курили.

Ротный громко сказал, почти выкрикнул:

– Это они ночью наших раненых… – Он не договорил, потом, справившись с собой, продолжил: – Пленные немцы рассказали, даже они потрясены.

В куче оружия мы увидели наши ППШ (прав был Жорка). Конвоировать девушек на сборный пункт вызвалось четверо бойцов. Немцев повели отдельно, а раненых отправили в медсанбат.

Сева был ещё жив. Возле него сидела та самая санинструктор, о которой говорил Жорка: дородная русская красавица в явно шитой на заказ форме, которая только подчёркивала её фигуру.

– Довезём, довезём дружка твоего, не переживай, – пропела она грудным чистым голосом.

– Жорку похоронцам не оставим, знаю, что наступать надо и времени нет, но не оставим, копайте могилу вот тут, у часовни, – приказал ротный.

– Ладанка у него материнская, – сказал я. – Надо матери отправить.

– Да не было у него матери, детдомовский он, так хотел, чтобы кто-то ждал его с войны. Отправим ладанку с медалями (восемь их у него) в детский дом, я лично прослежу. И гармошку – тоже. Играть-то он совсем не умел, для женщин держал: очень любил он их, а те его – за всё, что было в нём настоящего, мужского, да и за нрав его лёгкий, весёлый… Эх, и смерть-то принял от женщины, ей бы детей рожать, а она – за пулемёт.

Это был мой первый и последний бой. В тот же день нашу колонну на марше обстреляли из миномётов, я получил три осколочных ранения и был отправлен в полевой госпиталь. В нём я узнал, что Сева умер в медсанбате от заражения крови.

Там же, в госпитале, я узнал, что девушек тех до сборного пункта не довели, расстреляли по дороге в безымянной лощинке. Солдаты как один твердили, что они пытались бежать.

Смершевец, узнав всю историю, показно кричал на конвоирующих, хватался за пистолет, а потом тихо отправил их в ту же роту.

Меня после госпиталя отправили в Ленинград, в артиллерийское училище, а там и война закончилась. Я пытался найти родителей Севы, но не нашёл. В их квартире уже жили другие люди, которые сказали, что предыдущие жильцы переехали то ли в Ленинград, то ли в Куйбышев, но адреса не оставили.

В 1964 году я пробовал найти могилу Жорки. Развалины часовни были на месте, но никаких признаков могилы не было. Под ногами что-то хрустнуло, и я из-под листвы достал горсть позеленевших гильз. А один осколок до сих пор во мне…

У каждого своя война

Третий год идёт война, как её ни назови: конфликт, СВО, противостояние, – это война, уносящая каждый день сотни жизней, с сожжёнными городами и сёлами, пустующими полями, разрушенной энергоструктурой и сломанными судьбами миллионов.

Свой взгляд на истоки войны я подробно изложил в предыдущем очерке, «Противостояние». Главным cледствием войны, независимо от её итогов, является ненависть обеих сторон друг к другу, и, что, пожалуй, самое страшное, не к тем, благодаря кому до сих пор льётся кровь, – ненависть к народам, волею вершителей мира участвующих в этой войне.

Очень показательно, на мой взгляд, что народ России в основной своей массе не испытывает ненависти к простым украинцам – только к военно-политическому её руководству, до сих пор веря в братскую дружбу между двумя народами.

На самом деле трудно поверить в то, что на протяжении тридцати (!) лет эта дружба яростно и упорно выкорчёвывалась с устойчивым созданием образа России как злобного врага.

Сколько сегодня на Украине семей, потерявших близких, кров над головой, страну, наконец. Бездумная и оголтело злобная политика властей Украины навсегда разрушила родственные связи и сделала смертельными врагами семьи Донбасса и Крыма.

К примеру, часть родственников моей жены после событий 2018 года покинула родительский дом в Луганске, дом, в котором они росли вместе, и прервала всяческие отношения с оставшимися.

А чем измерить горе российских матерей, чьи сыновья не вернулись с полей Украины? Сколько должно пройти лет, чтобы эта ненависть утихла? Пятьдесят? Сто? Я не знаю…

У каждого человека, хотя бы раз соприкоснувшегося с этой темой, неважно, в СМИ или просто в разговорах с друзьями и знакомыми, есть своё видение войны и своё отношение к ней. В силу возраста (да просто живу долго) меня уже не удивляет то, что подавляющее большинство тех, кого непосредственно это не коснулось, воспринимает войну как нечто отдалённое, происходящее где-то там, далеко, и не с нами.

Посмотрите репортажи из залитого солнцем Киева, запруженного нарядно одетой молодёжью, забитыми ресторанами, кафе и ночными клубами, – что-то непохоже на столицу, третий год ведущую войну. То же можно сказать и о российских городах.

Основной причиной этого я считаю то, что ни с той, ни с другой стороны официально война не объявлялась, и то, что большинство до сих пор не осознаёт или не хочет думать о том, что война пришла всерьёз и надолго. Введённое Украиной военное положение не объясняет отсутствия комендантского часа, неограниченного выезда за границу отдельных категорий граждан и т. д.

Ещё более поразительное явление – это уклонение от службы в армии и дезертирство. Дезертирство присуще всем войнам и во все времена, от децимации в римских легионах до заградительных отрядов.

– Главным чувством на войне является страх, – говорил мой отец, солдатом прошедший войну. – Боятся все без исключения, и только страх, даже несмотря на неотвратимость наказания, – причина дезертирства.

Сложней обстоит дело с уклонистами, где имеет место больше причин для этого. Много сотен тысяч уклонистов насчитывалось во время Второй мировой войны, среди которых наряду с другими были как скрытые враги власти, так и просто обиженные и недовольные ею, служители культа, сектанты, пацифисты.

Уклонисты сегодняшней России – это не предатели, по причине того, что они не предают Родину, у них просто нет этого понятия: не привили им его ни родители, ни школа, ни сама среда их обитания. Они считают, что могут прожить в любой стране, где им комфортнее, не задумываясь ни о чём, что выходит за привычный круг их интересов.

Сегодня некомфортно в России – поживём в другой стране, изменится к лучшему – вернёмся, какие проблемы? Винить их? За что? За то, что мы не воспитали в них другие ценности, кроме тех, что присущи обществу потребления, что слова «патриотизм» и «отечество» для них ничего не значат? Они вернутся рано или поздно и, я уверен, будут с искренним недоумением смотреть на тех, кто будет задавать неудобные вопросы.

И если я в какой-то мере могу оправдать эти в общем-то во все времена позорные явления со стороны России, тем более что число уехавших в целом не является критическим, то при всём желании не могу объяснить, почему многие сотни тысяч украинских мужчин призывного возраста попросту сбежали в Европу и ни в коей мере не собираются защищать Незалежную, о независимости и целостности которой они кричат на каждом углу, заворачиваясь в жёлто-голубые флаги.