Российский колокол № 4 (53) 2025

– Где Оля?

Вытирая слёзы, Зина наклонилась к нему и начала быстро шептать и гладить его по лицу:

– Тише, тише, хороший мой… Ваня… Оля здесь… Она просто отстала от нас… Она нас догонит. Обязательно догонит… Ваня, Ванечка…

По его лицу прошла судорога. Он попытался подняться, выбраться из спального мешка. Сильно забился в нём, застонал и вдруг обмяк, потеряв сознание. Зина тяжело опустилась рядом с ним. От всего пережитого на неё навалились какая-то глухая апатия и безразличие ко всему. Она долго лежала и смотрела в нависающее над ней тёмное небо. Казалось ей, что небо это было так близко, что можно упереться в него руками. Но она подумала, что если она так сделает, то, оттолкнувшись от неба, непременно провалится под лёд. Мокрые ноги её перестали гореть и теперь замерзали. Было больно, словно в кожу втыкали иголки, но Зине было всё равно.

Страшная боль невозможной, невыносимой потери ледяными тисками сдавила её сердце. Так, что трудно было дышать. Она не могла смотреть на это небо, которое пыталось навалиться и раздавить её. Зина закрыла глаза и потерялась, не то забылась, не то провалилась в сон, погрузилась глубоко в себя, спрятавшись в себе от этого холодного, безжалостного, тяжёлого чёрного неба над рекой.

От чёрного неба над ними всё вокруг было тёмно-серым. Обер-лейтенант Генрих Ледиг, прижав свой бинокль к глазам, рассматривал позиции русских. «Странное дело, – думал он, – в этом городе происходят воистину необъяснимые вещи». Сам город был необъясним для Ледига. Непостижимым было то, что штурм Сталинграда длится так долго, а расстояние, на которое они продвигаются, измеряется буквально в метрах.

И вот очередная странность. Сегодня Генрих явственно ощутил, что у него существенно улучшилось зрение! Предметы и объекты, расположенные так далеко, что раньше он мог их разглядеть только в бинокль, сегодня различались довольно хорошо невооружённым глазом. Обер-лейтенант убрал подальше свой бинокль за явной ненадобностью. «Наверное, – думал Ледиг, – это такая особенность моего организма». Ему казалось, что это форма индивидуальной реакции на постоянный стресс последних месяцев, к тому же на хроническое недоедание последних недель. И вообще на всё, на весь тот ужас, который творился в этом городе. Городе, на котором, похоже, сошёлся клином белый свет. «Хорошо, что так, – ухмыльнулся Ледиг, – а не, например, кровавый понос и лихорадка, которыми страдали в последние дни две трети нашего батальона».

Положение на фронте было тяжёлое. Всё время на смену выбывающим появлялись свежие пехотные части и танки, которые, невзирая на потери, бросались вперёд, к Волге. Похоже, что фюрер готов истребить всю Германию, чтобы овладеть этим городом. Но не только это давило сейчас на обер-лейтенанта. В последние дни Генрих испытывал постоянную тяжесть от многих своих сомнений и мыслей. Физическую усталость иногда получалось компенсировать редким отдыхом. Другая, ментальная, или, как правильнее было бы её назвать, моральная, усталость была тем чувством, которое практически никогда не покидало его.

Генриха терзала бессонница. Лёжа ночью с открытыми глазами в своём полуразбитом блиндаже, оборудованном в одном из подвалов чудом уцелевшего дома, Ледиг смотрел в потолок, а видел при этом ночные звёзды над Сталинградом. Ещё одна странность. Что-то было совсем не так, как должно было быть. И в большей степени именно это, а не все те изнурительные тяготы военной жизни в этом упрямом русском городе, не давало ему покоя.

Обер-лейтенант Генрих Ледиг командовал артиллерийским расчётом. Это была его особая гордость. Он считал, что в пантеоне богов войны артиллерия, особенно тяжёлая и дальняя, должна занимать основное, главенствующее место. В современной войне не должно быть никакой пехоты, рукопашных схваток, боёв – всех этих варварских, давно изживших себя традиций. Люди не должны, как дикари, набрасываться друг на друга с дубинами – пусть и современными, извергающими пули и огонь, – лупить и колоть друг друга ножами и штыками. Современная война, по его мнению, должна быть цивилизованной. Никакой крови и раненой плоти в прямой видимости. Враг должен подавляться исключительно дальней артиллерией. Командир артиллерийской батареи, отдавая приказы на уничтожение врага, не должен видеть этого врага. Вот это была бы война! И грозная, и одновременно культурная. Ледиг, конечно, понимал, что и при такой войне грязь и кровь неминуемы. Но устранение этого становилось уже делом «техническим».

Обер-лейтенант считал себя очень неглупым человеком и с некоторой долей снисхождения к себе понимал, конечно, всю утопичность своих размышлений о методах ведения современной войны. Но обойтись без этих размышлений не мог. Они немного успокаивали и отвлекали его от тягостных мыслей. Здесь, в этом охваченном огнём городе-призраке, всё было не так. Всюду царил ад. А все, кто сюда попал, были грешниками и отбывали тут своё наказание. Кровь и грязь были в этом пекле повсюду.

Из-за своей бессонницы Ледиг часто выбирался из блиндажа ночами, поздними вечерами или ранним утром. Он, осторожно пригибаясь, бродил по позициям своего батальона. Незаметно подсев к солдатам, мог подолгу слушать их разговоры. Заглядывал в их блиндажи, подвалы и землянки. Иногда пристраивался за спиной какого-нибудь солдата, который писал письмо домой, и украдкой читал, что он пишет. К нему, как видно, все привыкли. Никто не обращал на него внимания.

Один раз, сидя за спиной унтер-офицера Алоиза Хеймессера, того, что вёл дневник, он сильно увлёкся чтением. Да так, что потянулся к дневнику из-за спины Хеймессера и попытался перевернуть страницу. Тот сильно разозлился на Ледига, закричал и даже затопал ногами. Нескоро потом Ледиг смог продолжить чтение. Вспоминая тот дневник, Ледиг с удивлением отметил, что он очень хорошо, дословно помнит записи отдельных дней, а по другим дням он совсем забыл, о чём там говорилось. Очередная странность.

Как-то в одну из бессонных ночей он сел на свою лежанку, взял листок бумаги и попробовал восстановить по памяти страницы дневника этого чудаковатого унтер-офицера. У него получилось следующее:

«…такое-то число такого-то месяца 1942 года.

1-й день. Я стоял у окна и видел, как большое число жителей Сталинграда отправлялось на работу в Германию. Они очень печальны, все плачут.

Примечания