Могучий русский динозавр. №1 2020 г.

Чисто османское убийство

Наиль Абдуллазаде

Иллюстрации Лены Солнцевой

Когда за трабзонским пашой Нусрет-беем послали из Стамбула шёлковый шнурок, он уже обо всём догадался, и по его спине от страха побежал ручейком холодный пот Паша, который прошёл войны и на Востоке, и на Западе, не боялся умереть, он боялся быть задушенным, как собака. Нусрет-бей, не задерживаясь ни секунды, собрал самое необходимое и, не дожидаясь вечернего намаза, сбежал в сторону границы с Ираном. Перед тем, как навсегда покинуть Трабзон, свой дом и берег Чёрного моря, он сбрил усы, переоделся в одежду своего слуги, но не отказался от своего коня, который ещё до вечернего намаза следующего дня уже привез пашу к границе двух царств. Пока он скакал на Восток, с него ветром сдувало его прошлую жизнь. Его лицо за ночь изменилось так, что в нём не осталось ни намека на суровость грозного паши. Его руки к утру ослабели настолько, что разучились держать саблю и ятаган, он научился сутулиться, а лицо бывшего паши научилось заискивающе улыбаться. Он снял с себя гордость и бесстрашие, как одежду, и напялил на себя лохмотья лицемерия и унижения. Как только Нусрет-бей спешился, его верный конь упал и испустил дух. Так бывший паша лишился последнего, что у него оставалось от самого себя настоящего.

Нусрет-паша был не молод и не стар, а в том возрасте, когда время перестает течь быстро и начинает наполняться мыслями и снами. С усами он был похож на льва, а без усов – на шакала. Нусрет-бей не знал, за что его приказали убить. Он верно, как пёс, служил султану и Великой Османской династии. «Моё богатство и моя слава не уберегли меня ни от зависти, ни от клеветы», – думал беглец и печально вздыхал. Чтобы не быть узнанным, он стал сутулиться, научился заикаться. За бакшиш в десять акче ему помогли пересечь границу и показали дорогу в Тебриз. Денег у него оставалось только на то, чтобы сесть на осла и несколько раз переночевать в караван-сарае.

«Сесть на осла – позор, слезть с осла – двойной позор», – подумал Нусрет-бей и пошёл в Тебриз пешком, ведя рядом с собой ослика с грустной мордочкой. До того, как паша пересёк границу, рядом с ним в воздухе летели запахи тимьяна, красного перца и кориандра. А после того, как он оказался в Иране, за ним по пятам следовали запахи барбариса, корицы и куркумы. Нусрет-паша шёл так же быстро, как когда-то его теперь уже мертвый конь, о котором он и не вспоминал. По дороге он придумывал себе новые имена, похожие на персидские. В этой части Ирана говорили на туркоманском языке, поэтому если его и не принимали за своего, то и чужим не считали. Наконец, дойдя до Тебриза, он подобрал на улице новое имя, Хасан. Денег у Хасана осталось только на то, чтобы несколько раз пообедать.

В то время пока бывший паша бежал на Восток, в самом Трабзоне его искали по всему городу и окрестностям, а не найдя, отправили в Стамбул во дворец Топкапы депешу о его побеге. Через четыре дня пришёл ответ, и шёлковый шнурок не остался без применения. Тот, кто упустил попавшего в опалу пашу, тот на себя его и примерил. Однако из дворца Топкапы настоятельно требовали достать Нусрет-пашу даже из-под земли. Тогда некто с жиденькой бородкой и больными красными глазами посоветовал главному визирю обратиться за помощью к Коста-бею, греку, о котором было известно, что он колдун и общается с самим шайтаном. Когда к нему обратились, Коста-бей прищурил левый глаз, цокнул языком и согласился. За плату в двадцать золотых динаров он взялся за это дело, попросил только не беспокоить его, пока он сам не даст знать, что паша убит. Коста-бей заперся на втором этаже своего дома в Фанаре, разложил карты, опять поцокал языком и написал письмо, где подробно описал кого, когда и где нужно найти и убить. Он вложил в это письмо часть денег, полученных авансом, и тот самый шёлковый шнурок, которым собирались убить пашу, и отправил в Тебриз. Письмо было без адреса, вернее на нём были всего одна османская и одна персидская печать. Шайтан, которому Коста-бей его отправил, сам нашёл это письмо на перекрёстке перед въездом в город в безлунную ночь. Монеты, спрятанные в письме, он пересчитал, остался доволен, часть отсыпал себе в карман, а остальную часть проглотил, шнурок же завязал на своем левом запястье. От того шайтана пахло гвоздикой, лимонной цедрой и розовой водой, как от рожавшей женщины.

Пока Нусрет-пашу искали, он, уже окончательно ставший Хасаном, научился бегло говорить на фарси, нагло обманывать и жалобно скулить. Он устроился поваром в том самом караван-сарае, где потратил последние деньги. Теперь рядом с ним всегда стояли запахи вареного риса, варёной баранины и варёных бобов. Когда он готовил горме сабзи или аше решт, то закатывал глаза, и на его лице играла наивная улыбка. Он мягко резал мясо, солил его и перчил, так, что ни один кристаллик соли не просыпался на пол. Он умело и очень мелко нарезал зелень кинзы и баклажаны, так чисто мыл рис, что каждое зёрнышко сверкало в его руках. «Раньше я мог одним ударом своего меча разрубить врага пополам, а сейчас мои руки так искусно готовят еду, как будто я всю жизнь это делал», – думал бывший паша и распространял вокруг себя запахи базилика, мяты и петрушки. Однако, так как без усов бывший паша был похож на шакала, когда он улыбался, его лицо было столь безобразным, что люди в ужасе отворачивались от него, чтобы не видеть эту улыбку.

Однажды во сне он увидел, что на нём скачет женщина с большой, белой как молоко грудью. Она закатывала глаза и громко стонала. От этой женщины пахло гвоздикой, розовой водой и ещё чем-то кислым, что сбивало все ароматы, но Нусрет-паша никак не мог определить, что это за запах. Паша понял, что спит и видит сон, он понимал, что проснётся с мокрыми штанами, и утром ему придётся совершать полное омовение – гусл. Но он очень не хотел просыпаться. И вот скачущая на Нусрет-бее женщина вдруг приподняла его голову и обвила вокруг его шеи змею. Он испугался и хотел было проснуться, но у него не получилось. Тогда змея облизнула своим языком его губы и прошептала: «Между Солнцем и Луной проходит тонкая граница в полсекунды полёта, это границу можно пересечь, но только в одном направлении. От Солнца к Луне, но никак иначе. Нужно было бежать на Запад, Нусрет-паша». После этих слов повар Хасан проснулся с мокрыми штанами и медленно побрёл в умывальную комнату совершить гусл и сменить штаны.

В то же время шайтан, которому поручили найти и убить беглого пашу, продолжал жить своей обычной жизнью торговца письменными принадлежностями и особо не торопился исполнять поручение. Каждое утро он открывал свою лавку в Тебризском базаре, обслуживал покупателей, пересчитывал товар и всё время улыбался. Однажды вечером к нему забрёл странствующий дервиш, от которого шёл запах сандалового дерева.

– Салам Алейкум, хозяин.

– Ва-Алейкум-ас-салам.

– Я хочу купить у тебя тетрадь и несколько каламов, чтобы записывать то, что вижу и слышу.

– Выбирай любые. Для тебя я снижу цену наполовину, святой человек.

– О нет, не называй меня святой человек, я обычный грешник, как и все, – возразил дервиш. У него была белая как молоко кожа, такого же цвета волосы и седая борода. Когда на дервиша падал свет, то отражался от его кожи, как от зеркала, и казалось, что не отведя взгляд, можно ослепнуть.

– Почему же ты грешник? Ты всё время молишься, соблюдаешь пост, читаешь Священный Коран. Даже если у тебя есть грехи, то не такие большие, как у многих.

– Ты прав, я стараюсь соблюдать все заповеди нашей религии, но даже при этом я не могу быть уверенным, что всё делаю правильно.

– Я тебя не понимаю! – удивился шайтан.

– Хочешь расскажу одну курдскую легенду, которую я услышал в Диярбакыре?

– Расскажи.

– Однажды пророк Моисей, Муса-пейгамбар, шёл по своим делам и увидел, как один старик взбирается на холм, а потом кубарем скатывается с него. Муса-пейгамбар очень удивился и стал смотреть, что этот старик делает. Тот снова полез на холм, и опять кубарем скатился с него. Тогда пророк подошёл к нему и спросил: «Мир тебе, отец! А что ты делаешь? Почему ты поднимаешься на холм и скатываешься с него?». Старик ответил ему: «И тебе мир, Муса-пейгамбар! Я так молюсь Богу!». Пророк ещё больше удивился и сказал: «Разве так можно молиться? Давай, я научу тебя, как это правильно делать». Старик согласился и Муса-пейгамбар научил его правильно молиться, мыть руки и лицо, становиться прямо, делать поклоны, поворачивать лицо как положено, научил его словам молитвы и после этого они вместе помолились Аллаху и Муса-пейгамбар продолжил свой путь, оставив старика одного. Он подошёл к морю, ударил своим посохом, море расступилось перед ним, и пророк пошёл дальше. Но когда он был на середине моря, он услышал, что его кто-то зовёт. Повернувшись, Муса-пейгамбар увидел, как за ним бежит тот самый старик. «Что случилось, отец?» – спросил он. «Я забыл слова молитвы, Муса-пейгамбар! Что надо говорить, когда делаешь земной поклон?» – закричал старик. Муса-пейгамбар посмотрел на него и увидел, что ноги старика сухие, хотя он бежал по мокрому морскому дну, а ноги самого Мусы-пейгмабара мокрые. «Не надо никаких слов, отец! Твоя молитва ближе Аллаху, чем моя. Иди и молись как раньше», – сказал Муса-пейгамбар и пошёл дальше по своим делам. Вот такая история, – закончил свой рассказ дервиш.

– Ничего не понял, – сказал хозяин лавки. – Я, наверное, слишком необразован, чтобы понимать такие притчи. Извини меня.

– Это ты меня извини, добрый человек, – ответил дервиш. – Я отвлекаю тебя своими притчами, а ведь зашёл всего лишь за тетрадью и каламом. Продай мне, пожалуйста, вон ту книжку и обычный калам, – попросил дервиш и указал на маленькую чёрную книжку в самом углу лавки.

– Прости меня, святой человек, не могу её продать, это моя книжка. Я в ней записываю свои дела и веду счета. Лучше продам тебе вот эту, за полцены, – и показал на лучшую тетрадь в его лавке с позолоченным тиснением. Её мне привезли из Исфахана. Чистая тетрадь в сто листов. Бумага китайская, а калам я тебе советую взять местный, тебризский. Они самые лучшие и почти не портятся.

– Ты такой добрый, – улыбнулся дервиш. Он оплатил нужную сумму и вышел из лавки.

Как только он вышел, шайтана пробили пот и трясучка. В тот день ему стало плохо, и он закрыл лавку ещё до захода солнца. Весь следующий день его била лихорадка, и он истекал вонючим потом. От него смердело луком, чесноком и недоваренным говяжьим хвостом. «Больше никогда не пущу ангелов ко мне в лавку!» – думал он, вытирая со лба пот.

Пока шайтан лежал в лихорадке и потел, Нусрет-паша изнывал от другой напасти. Каждую ночь ему снилась та самая женщина, которая оседлала его, и каждый раз ему приходилось после неё совершать полное омовение. «Так больше нельзя! Я с ума сойду от воздержания! Надо на кого-то залезть» – думал паша и ещё больше распалял свое воображение. Он потерял покой и погрузился в свои мысли и сны. Его блюда теперь больше пахли тмином, зирой и чесноком. В них появилось много соли и масла. Рис его плова просто плавал в жире, и постояльцы Караван-сарая очень удивлялись, тому, как привычные блюда меняют вкус, цвет и аромат. Однажды хозяин попросил его приготовить бадемджан, по вкусу одного постоянного гостя, ахунда мечети из Шираза. Нужно было просто обжарить баклажаны с луком и чесноком, как любил гость. Бывший Нусрет-паша так был поглощён своими мыслями, что вместо обычного бадемджан приготовил свой любимый османский имам баялды. Ахунд был в восторге и чуть не упал в обморок от удовольствия. Он подарил хозяину Караван-сарая молитвенный коврик из дорогой ткани и послал повару серебряный аббаси за такое вкусное блюдо. А хозяин, когда узнал сколько оливкового масла из его запасов истратил новый повар, тоже чуть не упал в обморок. Так в руках беглого паши имам баялды сменил веру и превратился в ахунд баялды.

После выздоровления шайтан вновь открыл свою лавку, но неделю торговал только до аср-намаза, после чего закрывался изнутри и готовился к важному делу. Он купил отрез шёлковой материи и сшил из него себе красивое женское платье. После этого он купил сурьму, хну и египетскую помаду. Теперь от него пахло розовой водой, жасмином и бардакушем. Он вычистил свою кожу, так, что она стала белой как молоко и без единого волоска. Натер себя маслами и благовониями, обвязался тонкой тканью и пролежал так всю ночь, пока его тело не стало мягким и нежным, как тело женщины. Он сел перед зеркалом и начал рисовать себе новое лицо. Это было лицо персидской женщины, которую он увидел очень давно. Может быть, та женщина уже умерла, а может быть, превратилась в немощную старуху. Шайтан нарисовал себе красивые округлые брови, но не стал их соединять, показывая тем самым, что это лицо замужней женщины. Он подвёл сурьмой глаза и накрасил египетской помадой губы. У него было прекрасное женское лицо, но в нём было что-то едва уловимое, отталкивающее, что-то омерзительное. Если внимательно приглядеться, то можно было видеть, что его левый глаз похож на букву «мим», а правый на букву «уау» и хвостики обеих букв образуют тонкую линию носа. Его накрашенные губы были похожи на лодочку, а ноздри на две точки, как будто это была буква «та». На лице женщины-шайтана было написано по-арабски «маут» – что значит «смерть».

В один зимний четверг, который был таким холодным, что стыла только что приготовленная еда, Нусрет-паша отправился на базар за покупками. Он обошёл лавки мясника, зеленщика, продавца овощей и продавца сладостей, купил рис, масло, лук и чеснок. Но пока он ходил по торговым рядам и делал покупки, он не почувствовал никакого запаха. Ни мясо, ни овощи, ни куркума, ни зира, даже сладкая бамия и джелеби ничем не пахли. Как будто нос беглого паши закрылся от всего мира, хотя он не болел и не был заложен. Нусрет-бей совсем не обращал на это внимания, его голова была занята мыслями о женщинах. Он изнывал от желания, так что каждое утро совершал большое омовение. Другие служители караван-сарая посмеивались над ним. От их насмешек и ёрничанья безобидный повар убегал на базар. Пока он бродил по огромному рынку, за ним следовали два женских глаза, похожие на буквы «мим» и «уау».

Нусрет-бей стоял у двери в маленький неприметный магазинчик письменных принадлежностей. Он был настолько поглощён своими мыслями, что ничего не замечал вокруг. Его слегка толкнула проходившая мимо женщина, Нусрет-паша обернулся, чтобы посмотреть, кто его толкнул, и его прошиб холодный пот – как во сне. Через прорезь в чадре на него смотрели те самые глаза, которые он видел каждую ночь. В эту минуту умерла последняя капля его мужества, бывший паша окончательно стал трусом и понял, что погиб. Он до смерти испугался женщину, о которой мечтал, как мальчишка. Нусрет-бей заметил, что глаза смотрят на него с улыбкой. Чтобы спрятаться от этого страшного и влекущего взгляда, он вбежал в лавку для писцов и каллиграфов. В ней было пусто, как в доме, из которого ушли хозяева. Сюда не доносился шум многолюдного базара, и внутри лавки было тепло и уютно. Не было ни владельца, ни продавца, ни покупателей – никого. Только на прилавке лежала открытая на середине тетрадь в чёрном переплёте, как будто её кто-то читал до прихода Нусрет-бея, но второпях оставил недочитанной и убежал. На самом деле тетрадь была недописанной, в ней не хватало пары абзацев о том, как некий персидский шайтан убил турецкого пашу, сбежавшего от гнева султана в Иран. Случайно заглянув в тетрадь, бывший паша прочел фразу, которая показалась ему знакомой, но он никак не мог вспомнить, где её слышал. «Между Солнцем и Луной проходит тонкая граница в полсекунды полёта, это границу можно пересечь, но только в одном направлении. От Солнца к Луне, но никак иначе. Нужно было бежать на Запад». Нусрет-паша оглянулся, нет ли поблизости кого-нибудь, и быстро схватив тетрадь, спрятал её во внутреннем кармане халата. Он быстро вышел из лавки и на него сразу же накинулись сотни запахов. Это были запахи всех специй и фруктов, запахи овощей и мяса, сладостей и чая, даже запахи женщин и мужчин, запахи стариков и детей, ковров, украшений, меди и бронзы, кухонной утвари и деревянной мебели, запахи шёлковых одежд и подушек, набитых шерстью. У бывшего паши закружилась голова, он схватил сумки с покупками и смешно засеменил к выходу. Он быстро шёл и ловко уворачивался от людей, шедших ему навстречу, чтобы ни с кем не столкнуться. Словно маленький ветер, паша вылетел из базара и через пару минут уже заходил в ставший ему родным караван-сарай.

В тот вечер он приготовил особенный ужин для хозяина и постояльцев караван-сарая. Он нарезал баранину тонкими кусочками, замариновал её перцем, луком, солью и душистыми травами. Вымыл рис в такой холодной воде, что его руки посинели, но бывший паша этого даже не заметил. Он залил казан на одну десятую сливочным маслом и с помощью тонкого лаваша протер маслом его стенки. Словно ковром, он устлал дно и стенки казана лавашом. Потом он сложил на дно казана слоями перец, лук, кусочки айвы, кусочки баранины, залил всё это кипятком, так, что верхушка оставалась не затопленной и поставил томиться на медленный огонь. Когда вода закипела, Нусрет-бей кинул в казан сушёного чернослива для кислинки и тушил баранину с овощами, пока слёзы не показались на его глазах. Потом он посыпал баранину щепоткой сумаха, так, что его можно было увидеть, но вкус, чтобы насладиться им, ещё нужно было уловить. Отдельно он сварил в чистой, как слезы, родниковой воде рис и дал ему немного остыть. После этого он равномерно разложил рис на большом блюде и сверху положил баранину с луком и черносливом. Всё это он полил горячим маслом и подал на стол. Сидевшие за столом гости молча, не проронив ни слова, смотрели на похожего на шакала повара и еле сдерживали текущие слюнки от запаха приготовленного им плова. Такого роскошного ужина в бедном караван-сарае не было ни до, ни после Нусрет-паши. Это был плов достойный шаха Аббаса.

Никто не сказал ему спасибо – во время ужина было слышно только чавканье и сопение сытых, но продолжающих есть гостей. После ночного намаза, когда все пошли спать, к повару подбежал мальчишка-слуга и сказал, что его спрашивает какая-то женщина. Когда бывший паша подошёл к воротам караван-сарая, его сердце бешено стучало в груди, ноги подкашивались, и запах страха крепко обнял его. Его ждала та самая женщина из его снов, которую он сегодня видел на базаре.

– Сегодня, ты случайно, сам того не сознавая, забрал у меня что-то очень важное, – сказала она и пристально посмотрела ему в глаза. – Вот я и пришла за своей тетрадью. Отведи меня к себе.

У Нусрет-паши язык прилип к горлу, он молча повернулся и повёл женщину в свою каморку. Их никто не видел, даже тот мальчишка на следующий день совершенно забыл о том, что повара спрашивала какая-то женщина.

В его келье она сняла с себя чадру и впилась большими как у гурии глазами в бывшего пашу.

– Не бойся меня. Ведь ты всё время видел меня в своих снах. Вот я и пришла к тебе.

Она стала раздевать Нусрет-бея и заставила его лечь. Его страх сменился страстью, он уже не понимал, что делает. Паша потянулся рукой, чтобы прикоснуться к ней между ног, но женщина одернула его руку.

– Не трогай меня там, я сама всё сделаю, – и залезла на него, точно так же, как и в его снах. Её грудь была белой, не такой, как у персидских или османских женщин, тело было мягким, как тело девочки. Она, закатив глаза скакала на нём, распространяя вокруг себя запах гвоздики, розовой воды и ещё чего-то кислого. Она не сняла полностью одежду, поэтому Нусрет-паша не видел её лона, она прикрыла его живот своей чадрой. Пока она скакала на нём, что-то мягко ударялось о живот паши, когда же он случайно приподнял её чадру, то увидел мужской член. Паша даже не успел крикнуть, как вокруг его шеи завязался шёлковый шнурок. Теперь он понял, что этот непонятный, кислый запах был запахом мочи.

– Между Солнцем и Луной проходит тонкая граница в полсекунды полёта, это границу можно пересечь, но только в одном направлении. От Солнца к Луне, но никак иначе. Нужно было бежать на Запад, Нусрет-паша. От османского полумесяца нужно было бежать не в Иран, не к Солнцу, а хотя бы в сторону Дубровника или Шкодера. А там и до Венеции недалеко. Ты выбрал неправильный маршрут, Нусрет-паша. А убить тебя приказали за то, что ты казнокрад и не поделился с Великим визирем, – сказал шайтан и лизнул лицо задыхающегося паши длинным змеиным языком.

На следующий день хозяин караван-сарая пошёл будить повара и нашёл того мертвым и залитым своим же семенем так обильно, как будто он всю ночь сношался с целым гаремом. На его шее был след от шнурка, но самого шнурка не нашли. А через неделю Коста-бей в Фанаре получил письмо из Тебриза со шнурком и сдачу в несколько акче – за то, что работа принесла шайтану не только деньги, но и удовольствие.

Домашнее чтение

Арчет

Иллюстрация Ольги Тамкович

А. Алая буква

Наверное, вы не читали эту книгу. А если читали, мой вам привет. В ней рассказывается о том, как женщину все презирали за адюльтер. Но она знала, что вела себя правильно, потому что любила этого человека. У меня всё было наоборот. До шестнадцати лет меня насиловал отчим, и все вокруг считали, что лучше этого не замечать.

Б. Букварь

Я росла без компьютера и считала это нормальным. Связи с окружающим миром не было вообще. Сейчас я понимаю, что вышло так не случайно. Сергей Валентинович (так зовут моего отчима) специально ограничил контакты с людьми, чтобы я жила в мире, все правила которого придумывал он.

Например, я была уверена, что учусь дома, потому что меня стыдно отпускать к другим детям – настолько я глупая и бездарная. На самом деле после четвёртого класса я сдавала школьную программу экстерном.