Могучий русский динозавр. №1 2020 г.
- -
- 100%
- +
– Привет, – зазвучал её голос. – Слушай, я не отвлекла тебя?
– Нет, что ты, я только что накинул на шею свою петлю, чтобы они целовались и шептали друг другу самые последние новости с Уолл-стрит и рынков в Махачкале.
– Я вот что. Я и мой парень собираемся на Кавказ. В горы. У тебя нет, случайно, палатки?
– Была, но мыши проели в ней дыры, в которые я просеиваю муку и смотрю телевидение Грузии, идущее на меня войной, радостью, гневом и толпой людей, требующих бесплатной раздачи хлеба и музыки Баха.
– Ха-ха. Мы будем заниматься любовью, то есть чихать, кашлять, играть в казаки-разбойники и рассовывать по карманам субстанции, абстракции и бытие.
– Да ну, ты забыла сказать, что ты просто малышка, левый глаз которой солнце, а правый – луна.
– Не уходи от ответа.
– Я не дам палатку.
– Я верну её, как невинность в 73 года.
– Не надо.
– Тогда пока.
Разговор прекратился, он зашёл в комнату, бросил смартфон на кровать и начал лихорадочно одеваться, чтобы пойти на улицу, развеяться и забыться. «Да плевать на неё, найду себе Оксану, Монику, Изабеллу, пойду кутить и гулять, лить вино, вгрызаться в гранит, извергать фонтаны, наслаждаться осколками льда, торчащими изо рта человека, тающими весной и падающими с высоты Ниагарского водопада». Во дворе у него сразу же стрельнули сигарету, спросили про Нахиджеван и Абхазию и угостили видом на женскую задницу, шагающую в 3D.
– Мужчина, вы не меня ищете?
Он так и не понял того, кто его спросил, хоть и огляделся кругом, а потому зашагал быстрым шагом к универсаму и последнему желанию Матисса. Долго ходил вдоль рядов, выбирал пиво, взял в результате крепкое, накидал чипсов в корзину и устремился к кассе, к выходу, к узнаванию, к радости и к воплям котов и псов, заполняющим изнутри звезды и заставляющим их содрогаться, сырой пожирая мрак. «Офигеть, так и умру, растасканный на цитаты, на соломинки, которыми ковырялась в зубах Лиля Брик, плюя на каждую страницу Маяковского, заворачивая её и отправляя в историю». Он сел на лавке, открыл зажигалкой пиво, закурил, начал пить, но ему помешала девушка, похожая на неё. Она проходила мимо и решила присесть рядом с ним.
– У вас зажигалки не будет?
Он протянул её ей.
– Не подумайте ничего плохого, но у меня сломалась стиральная машина, вылетела пломба из зуба и прокладка наполнилась плачем ребенка и старика.
– Да ничего.
Девушка закурила и выпустила из ноздрей стаю сизокрылых голубей. Те устремились в небо и превратились в завод имени Орджоникидзе, обещающий дожди из электроприборов.
– Я никогда не знакомилась с мужчинами.
– Я вам верю.
– Насколько?
– В той степени, в какой Малевич рисует закат.
– Хорошо. Я покурю и уйду.
– Можете не спешить.
– Нет, а иначе вы обо мне плохо будете думать. Что я падшая, я желанная, чистая, непорочная, августовская, ранняя.
Девушка достала из сумочки банку пива, открыла её и начала пить. Он пригляделся к ней. Разноцветные волосы. Украинские глаза. Польский нос. Русские брови. «Хороша. Осталось её поперчить, обмазать сметаной и засунуть в духовку».
– Вы думаете?
– Нет, выращиваю укроп в своей голове.
– Я вам нравлюсь? – она скосила глаза на него и прищурилась.
– Вы внезапны. Так за июнем идёт июль.
– Похожа на дурочку из заграничного фильма?
– Нет, просто я вспомнил девушку в зелёных штанах. Я был тогда мальчиком. Она просто стояла, а я проходил.
– В этом трагедия жизни: женщины стоят, мужчины проходят. Женщины – земля, мужчины – дожди.
– Вы впитываете наше семя?
– Ага. Порождая великанов, покемонов, австралопитеков, банки, семя, вагины и фонтаны, бьющие из них, в которых купаются дети.
Он немного отсел от неё, потому что почувствовал жар, некое желание, лёгкую эрекцию и Непобедимую армаду, плывущую в его желудок и утопающую в нём.
– Я вас пугаю?
– Нет, я, пожалуй, пойду.
– Вы не допили пиво.
– По дороге допью.
– До свидания!
– Чао.
Он шёл и старился на ходу, терялся, обгладывался встречным ветром, таял сигаретой, торчащей у него изо рта, и сгорал, как Судан. Вдруг он застыл. Навстречу ему шла она. Под руку с парнем. «Ну и дела, это она нарочно, она просчитала все мои шаги, все мои ходы, все мои обороты, все мои телодвижения и мысли. Но как? Откуда она здесь? Ведь живёт в другом месте, сама говорила. Видимо, её парень живёт поблизости? Не иначе, никак». Они поравнялись, она хотела пройти мимо, опустив глаза, но он схватил её за руку.
– Привет. Ты куда?
– Ой, я тебя не заметила.
– Эй, чувак, да ты кто? – парень надвинулся на него.
– Я твой парень.
– Не понял. Я что, девчонка?
– Парни, не ссорьтесь.
– Пойдём со мной, – он схватил её за руку.
– Я не могу.
– У меня дома есть диск, на котором Кобейн превращается в бутылку водки и скачет по прерии, убегая от ковбоев, желающих её выпить и стать идолами рок-музыки.
– Я смотрю, я здесь лишний, я бы набил тебе морду, но у меня принцип: бить только тех, кто сильней. А ты меньше меня и слабей. Я ухожу, – парень плюнул, вскочил на спину пробегающего мимо Гогена и исчез, превратившись в стих Вознесенского о художнике.
– Вот мы и вместе, – он взял её за руку и повёл за собой, чувствуя небольшое сопротивление с её стороны, тающее, как соль, сода и йод в кипячёной воде.
– Только не приставай ко мне и не натирай мне уши силикатными кирпичами! Достали! – она топнула ножкой. – Все мои парни часами натирали мне уши силикатными кирпичами. А я их терпеть не могу. Не для этого красила волосы и пряталась в кустах, завидев гиен, Эйнштейна, львов, медведей и тигров, бегущих ко мне.
– Что ты, я буду держать тебя за руку и гадать по ладони, лодочке, шлюпке, уплывающей от Титаника.
– Ну конечно, ты ещё расскажи, как армяне украли лаваш у слонов, скопировав у них уши. Если бы слоны были помелочней и умней, давно бы подали в суд.
– А я люблю заворачивать в ухо слона зелень, сыр, бастурму и есть, пока тот корчится от боли и кричит, просит его простить и помиловать.
– За что простить?
– Ну, как? За то, что он мясо.
– Ясно. Ты куда меня ведешь?
– В свой гараж.
– Зачем это?
– Там есть куча металлолома. На ней мы можем расположиться с комфортом и предаться соитию.
– Вот как? А я согласна?
– Конечно. Тебе в спину будет упираться багетка, а ногу царапать дрына.
– Повизгивая при этом?
– Выкрикивая тезисы и лозунги Томаса Мюнцера.
– Ох, ну веди.
Они прошли тропами, минуя кусты и деревья, и углубились в длинный ряд гаражей, дошли до одного из них, который он открыл, и устроились на диване, расположенном в нём.
– Тут есть погреб?
– Да, и в нём есть вино. Будешь?
– Совсем чуть-чуть.
Спустившись вниз, он извлёк наружу бутылку домашнего клубничного вина, вскрыл её и протянул ей.
– Хорошо. Я выпью, но при условии, что через десять минут ты будешь стоять передо мной на коленях и вылизывать мои пунцовые губы.
– Зачем это?
– В знак преданности мне. В знак того, что ты мой танк, в котором я еду по палестинским пескам и стреляю в хибару, где от меня прячется Бродский, живущий в ней со своим престарелым Советским Союзом, кормя его с ложки и убирая за ним дерьмо.
– Интересно, как поменялись времена, в то время, как я грежу гаремом в своей голове, ты берёшь её, отделяешь от туловища, привязываешь к верёвке и выгуливаешь в вечернем небе, пока она подрагивает и стремится в него навсегда.
– Тогда я не буду пить.
– Ладно, уговорила.
– Ну, садись тогда рядом и рассказывай о том, как ты любишь меня.
– Вешать лапшу тебе на уши?
– Именно.
Он присел рядом с ней, начал разговор, потягивая время от времени пиво, пока она пила вино и краснела.
– Когда начнешь целовать? – она слегка раздвинула ноги.
– Об этом должен просить мужчина. Это не должна предлагать девушка.
– Я хочу твоего унижения. Рабства.
– Ладно, через трусы.
– Сначала через трусы, потом отодвинешь их в сторону и слижешь нектар с цветка.
Она ещё сильнее раздвинула и прижала к своей промежности его склонившуюся голову.
– Нюхай.
– Я задохнусь.
– Нравится запах вульвы?
– Будто персик в соку.
– Именно. Поцелуй.
Он отодвинул в сторону белую и тонкую материю и прижался губами к губам.
– Хорошо. Не так, как хотелось бы, не нос и язык в моей попе, но тоже сойдет. Отойди.
Он присел рядом с ней, а она продолжила пить вино. Так прошло полчаса, на улице немного стемнело, машины зажгли фары, а астраханские арбузы налились кровью юных девственниц.
– Так, уже поздно, – встала она.
– И?
– И? Мне пора.
– Но у нас ещё не было секса.
– Он у тебя будет с моей вагиной, которую я вырежу и оставлю тебе.
– Фу.
– Ты оплодотворишь её и бросишь бродячим псам.
– Лучше я пожарю её и съем.
– Можно и так. Ладно, пока. А, чуть не забыла, ты кто?
– В смысле?
– Ты фильм «Я шагаю по Москве» или «Москва слезам не верит»?
– Первый, само собою.
– Именно. Потому я и не с тобой.
Она ушла, а он вышел на улицу, закрыл глаза, чтобы через секунду открыть их и увидеть вереницу верблюдов с сидящими на них богатыми арабскими купцами, входящими в арку, сделанную в виде игольного ушка.
– Свершилось. Именно так будет зашита Чёрная дыра, зияющая в центре учения Иисуса Христа, прожившего 33 световых года и распятого на кресте, который он носил на груди.
Сказка про шамана и море
Ада Дакар
Иллюстрация Натальи Коваленко
Для Тамерлана.
Ясень хочет рассказать тебе о том, что на самом деле нет богов и религий, но всё есть Ясень, и потому они несомненно и истинно существуют. Каждый из нас, когда-либо живших, просто листочек этого бесконечного дерева, а оно продолжает и продолжает расти.
У листочка своя жизнь, свой мир и свои отношения с миром, и он даже не знает, частью чего он является. Даже глупый бог, который девять дней и ночей висел на ветвях Ясеня, чтобы обрести знание, не понимал, что он – тоже всего лишь лист, дрожащий на ветру.
Дело было в рыбацкой деревушке, одной из тысяч затерянных на берегу холодного моря, прячущейся в скалах от пронизывающего северного ветра, который гуляет в тех краях.
Море там – хтонический родитель, который лечит, калечит, кормит и сурово наказывает за малейшую провинность. Это родитель любящий, но безжалостно снимающий кожу с твоей спины, как только ты не соответствуешь его ожиданиям, или не имеешь, по его мнению, достаточной силы, чтобы быть чего-то там достойным.
Взрослеют рядом с северным морем тоже очень рано. Счастливы дети южных морей, где щедрое солнце дарит земле плодородие, а морю – спокойствие. Выросшие на этой солнечной любви дети уверены в себе и спокойны, им не нужно постоянно выживать.
Море для них – неисчерпаемая ласковая тайна, мать-сказочница, качающая колыбель нежно и чуть дольше положенного срока.
В той деревушке, о которой я говорила в самом начале, жил-был мальчик Тай. Мать его была красивой, хоть и рано постаревшей женщиной. Мужа её забрало море много зим назад, и с тех пор она выходила на рыбалку сама, наравне с мужчинами. С самого детства Тай помогал матери потрошить добытую ей рыбу, вести немудрёное хозяйство, чинить прохудившиеся сети.
А сказка началось с того, что в свою двенадцатую зиму Тай начал слышать голоса, когда долго смотрел на воду или в огонь. Они приходили издалека, шептали что-то неразборчивое, и он всё пристальнее всматривался в стихии, и начинал отчётливо слышать и видеть то, чего не слышали и не видели другие.
В такие дни Таю казалось, что между ним и остальными жителями деревни гуляет ветер, и потому мальчик не вполне понимает, что говорят они, а они не слышат его, как бы он ни старался быть услышанным.
Эти горькие догадки подтверждались тем, что даже мать Тая, слушая его рассказы о голосах и видениях, либо смотрела на него со смесью усталости, равнодушия и жалости, либо просто отмахивалась. Он не сердился на неё, понимал, что после смерти мужа ей живётся далеко не радостно.
Лёгкое ли дело бабе одной, совсем по-взрослому думал Тай, провожая её в море. Женщины, остающиеся на берегу дожидаться кормильцев, жалели его, норовили погладить по голове.
Он избегал чужой ласки, стыдился, боясь, что о его матери подумают дурно, убегал… А по вечерам возвращался к морю, чтобы смотреть на бесконечную гладь солёной воды, и видеть, что ждёт впереди: много ли будет рыбы, да когда кто помрет, а кто поправится, и родит ли земля, трудно вспаханная, слабо держащаяся на теле гор. В своих предвидениях Тай никогда не ошибался.
Детства у него не было. Была работа и хлопоты, а другие дети, глядя на трудную жизнь Тая, не очень-то хотели с ним играть, чаще дразнились и называли морским подкидышем. Отца его они не помнили, а поскольку мальчик рос угрюмым и нелюдимым, откуда-то взялась история, что мать нашла его на берегу моря да и оставила себе.
Что не было у неё никакого мужа, погибшего в злых волнах, и потому так странно смотрят на неё иногда старухи, и поэтому молчит она в те дни, когда вся деревня собирается в большом общинном доме. Знай себе прядёт да смотрит исподлобья, и взгляд у неё тяжёлый и неподвижный.
Тай, когда слышал такое, других детей крепко бил, а чаще сам ходил побитый, но всегда молчал, не жаловался.
Одиноко засыпая в холодном, ветхом домике, он слушал ветер, поющий в щелях рассохшихся стен, и представлял, как вырастет большим, сильным, и матери не нужно будет ходить в море, и будет у неё тёплый меховой плащ, как у жены деревенского старосты. А ещё он подарит ей красивые бусы цвета морской воды и выстроит новый дом, большой и светлый. Тогда никто не посмеет косо на неё смотреть.
Так шло время, Тай рос, и когда ему исполнилось двенадцать лет, голоса, которые он услышал в огне печи, нашептали ему, что в этот раз его мать не вернётся из моря. Он просил её остаться дома, плакал, но она привычно отмахнулась от него.
Ушла и не вернулась.
Таю снился сон, как плывет по тёмной воде её утлая лодочка, и как накрывает её огромной волной. Он отчаянно звал мать, но ветер уносил его голос куда-то в ущелья, рассеивал, и тот звучал всё слабее и слабее.
Утром Тай пошёл на берег и спросил у моря: «Почему ты забираешь всех, кто мне дорог, и как мне вернуть их назад?»
Море ответило: «Маленький, глупый сын. Твои видения ограничены миром, который ты знаешь, и этот твой мир размером не превышает самый маленький планктон в моих глубинах. Для тебя я – нечто бескрайнее, а ведь даже у меня есть пределы, и ты никогда не думал, что за ними. Ты никогда не допускал даже тени сомнений в том, что те, кто не вернулись – погибли.
Думал ли ты, маленький Тай, что на противоположном моём берегу есть другая жизнь, большая и сытая? Знал ли ты, что некоторые из ушедших просто хотели увидеть больше, чем серые скалы и деревню, живущую один и тот же день по кругу?»
Тогда Тай сказал: «Мне неинтересно, куда ушли другие, я хочу знать, почему не вернулась моя мать».
Море всколыхнулось, смеясь: «А ты сыграй мне тех песен, что развеселят моё сердце, тогда я расскажу тебе всё, что следует знать».
И замолчало.
В большой скорби Тай поднялся на скалу и, пользуясь своим даром, уговорил молоденький ясень поделиться с ним сильной и прочной веткой. Из неё он вырезал пастушью свирель и стал учиться играть.
Долгие часы он проводил у моря, и мелодии его становились всё более умелыми. Его сковывала странная, безучастная печаль, бесконечно тянуло к воде, которую он любил и ненавидел. И оттого пела его свирель то о днях полного штиля, когда так хорошо смотреть на море, простирающееся до самого горизонта, то о страшных бурях и погибших кораблях.
Говорят, что матросы с тех кораблей иногда сходят на берег и пьют в портовых тавернах, будто обычные люди. Они веселятся, танцуют и угощают всех подряд, а потом уводят с собой самых красивых девушек, и те исчезают бесследно, а через девять месяцев на берегу моря появляются дети. Их охотно, хоть и со страхом, принимают в семьи. Считается, что эти морские дети приносят под кров приютивших их невиданную удачу.
Свирель пела и пела, и море шипело в такт, но не спешило открывать ему своих тайн.
Так они и проводили время вдвоём: мальчик, который не знал своей дороги, и море, сделавшее его сиротой.
* * *Таю исполнилось пятнадцать лет. К тому времени он уже понял, кто он, и почему видит мир так, как его не видят другие. Он сам начал ходить в море, и его улов обычно был самым большим в деревне.
Закидывая в воду сети, он тихо шептал, призывая рыб, которые после своей смерти перерождаются, чтобы подарить жизнь людям и их детенышам, которые потом начнут уничтожать этот прекрасный и хрупкий мир.
С любовью и благодарностью шамана, постигающего сразу прошлое, настоящее и будущее, он терпеливо делал то, что был должен: забирал жизнь у рыб, чтобы продлить её человеку.
Проживая последние годы, как человек, идущий в бесконечном тумане самому себе навстречу, он часто думал о том, что однажды переправится через море и посмотрит своими глазами, куда уходят люди, которые не вернулись домой. Но что-то держало его, заставляя жить на родном берегу отшельником, без семьи и близких друзей.
Правда, старейшины деревни что-то сказали всем жителям, и Тай стал находить на своём крыльце корзины с едой, а при встрече с ним все здоровались. Сторонились, но уважали.
Однажды голоса рассказали Таю, что к берегу причалит красивый, но злой корабль, и ярость бездомных грабителей, которые ходят на нём, обрушится на его родную деревню.
Он побежал и рассказывал всем, кого видел, что приближается опасность. Некоторые люди верили ему. Но что они могли сделать? Воинов среди них не было.
Однако же мужественные жители собрались на берегу, взяв с собой всё своё нехитрое оружие, готовые защищать свой дом до последнего и, если придётся погибнуть, то прихватить с собой хотя бы часть пришельцев.
Простые люди, которые живут рядом с холодным морем, нередко являют собой воплощение мужества. Ветер доносил до меня рассказ о жителях северного города, которые почти тысячу дней провели в осаде и не сдались ни холодам, ни голоду, ни стаям чёрных птиц, затянувшим небо, насколько хватало взгляда…
Когда чёрный корабль, рассекая носом волны, летел к берегу, люди, готовые умереть, увидели, как в воду бесстрашно идёт играющий на свирели Тай.
Песня его была сокрушительна. Ревели в ней волны и плакали женщины, чьи мужья не вернулись из моря, и звенели друг об друга пивные кружки в старой таверне. Скрипела палуба под невыносимо тяжёлыми шагами проклятого капитана, чей корабль никогда не сможет найти себе причал, и слышался смех странника-Одиссея, который сошёл с ума, но не признаётся себе в этом. Звучал плач мальчика, оставленного матерью, любящего, зовущего, страдающего. И вторил ему плач матери, которая вынесла на своих плечах всю тяжесть женской судьбы, но не смогла справиться со смертью и оставила сына в одиночестве. И другой матери, которая не совладала с собой и несчастная, разбитая, оставила своё дитя в поисках лучшей доли. Страшен был голос её неумолкающей совести. Свирель поёт, и танцует шаман, нашедший в себе силы признать, что цена его силы – смирение с несовершенством человечества и готовность служить этим людям, таким, какие они есть, потому что между ними и кораблём стоит лишь он один.
Он играл, и море расступалось перед ним. Он играл, и море кружилось в страшной воронке, жадно пожирая тех, кто пришёл в чужой дом не с миром. Море смеялось ему в ответ: «Наконец-то ты понял! Наконец-то ты слышишь мой голос!..»
Люди, стоявшие на берегу, рассказывали потом, что когда чужой корабль пошёл ко дну, и песня Тая оборвалась, море сразу успокоилось, а сам он ушёл по воде, не оглядываясь в их сторону.
Клетка
Михаил Рощин
Иллюстрация Лены Солнцевой
Я помахал Лизоньке рукой и уселся в кресло у стены. Она замахала мне в ответ. Настойчиво и демонстративно, с широкой улыбкой без передних зубов – молочные выпали, коренные ещё не появились. Так, как и должно быть в шесть лет. Подбежала поближе.
– Привет, Вадим!
– Привет, Лизонька. Где пропадала?
Девочка опустила руки, завела их за спину и начала раскачиваться взад-вперёд, задрав голову в потолок. Что там было интересного, я никак не мог понять. Она же часто так делала, будто искала ответы. Вполне в духе маленьких девочек. В очередной раз найдя нужный, опять широко улыбнулась и выпалила:
– Мне делали про-це-ду-ры!
Это сложное слово для шестилетней озорницы, но она честно его запомнила и воспроизвела. Потом плюхнулась на соседнее кресло и начала водить пальцем по подлокотнику, выводя на гладком дерматине какой-то рисунок.
– А тебе их делают? – спросила она.
Всё-таки пока избегает сложных слов. Я покачал головой.
– Нет. Пока просто лежу. За мной наблюдают.
Она сделала удивлённое лицо, пожала плечами.
– Я думала, здесь всем делают. Мне они не нравятся.
– Мне тоже. Но так положено, мы ведь в больнице.
Она оторвалась от своего рисования.
– А сколько тебе лет?
– Недавно исполнилось восемнадцать.
Лизонька сделала большие глаза.
– Ух ты! Так много?
Начала загибать пальцы. Сначала на правой руке, потом на левой, бормоча себе под нос: «один… два… три…» Когда пальцы закончились, она посмотрела на сжатые кулаки, потом на меня.
– Это очень много! – выдала она.
Я улыбнулся.
– Да, немало. Это как твои шесть, но в три раза больше.
Она опять задумалась, вперившись в белый больничный потолок. Плафоны светильников давали мягкий свет, в коридоре было светло и спокойно.
– А как ты сюда попал?
Лизонька была любопытной. Я уже рассказывал ей о прошлом, но всё повторялось из раза в раз. Заново.
* * *Я сам постоянно восстанавливал в голове события, которые ещё помнил.
Обычный летний вечер для вчерашнего школьника, а ныне первокурсника. Встретился с парой друзей, и отправились в «Клетку». Так называли уличную дискотеку в парке. Большая круглая бетонированная площадка, окружённая по периметру высоким забором. Внутри – свет, музыка и люди. Веселье, танцы, новые знакомства. А вокруг – тёмный парк с перегоревшими фонарями, тёмными компаниями и теми несчастными, которым не хватило денег на билет внутрь «Клетки».
Они скапливались небольшими стайками, распивали дешёвый разбавленный водой спирт сомнительного качества, потом наскребали всё, что было в карманах, и пытались проникнуть внутрь. Билетов не хватало на всех – менялись. Вышел один, взял контрамарку, отдал следующему счастливчику. Так все по очереди могли попасть внутрь, с кем-то увидеться, познакомиться и потанцевать.
И вот настала моя очередь. Я вошёл, оставив друзей снаружи. Они наверняка будут пялиться сквозь ограду, передавая по кругу сигарету, и едко комментируя все мои действия. Мы всегда так делали, это было нормально.
«Во, смотри. Знакомится!.. Ха-ха, походу, отшила она его…»
Затяжка.
«Эта тоже наверняка откажет… Точно, глянь, пацаны…»
Глаза, не отрываясь, следят за движениями. Неуверенные попытки танца приносят свои плоды. Мой взгляд зацепляется за чужой. Симпатичная, весёлая. Улыбается, пристально смотрит в глаза, продолжая плавно покачивать бёдрами.
«Ух, смотри! Неужели зацепит!.. Да ладно, гонево… Такие не знакомятся».
Оказалось, что бывает иначе. Один медляк, потом второй, и вот она предлагает пойти прогуляться.
«Фигасе! Вместе выходят… Кто следующий пойдёт? Сейчас медляк будет, кто рискнёт!»
Я отдаю контрамарку знакомому. Мы по ступенькам спускаемся от «Клетки». Прогулка по парку – это было бы хорошее завершение вечера. Отличное знакомство, классная девушка. Интересно, позволит ли проводить?
Мы идём по аллее. Я знаю, что в дальнем конце будет выход из парка, но по пути придётся миновать несколько тёмных мест. Кирпичная подстанция, скрытая от прохожих кустами; общественные биотуалеты, которые работают лишь днём – по ночам весь парк превращается в отхожее место.
Вполне возможно, мы идём по направлению к её дому. А куда же ещё? Вряд ли сегодня случится ЭТО. Но просто закрепить отношения – это уже будет здорово!
Раздаётся треск кустов, и на дороге возникают силуэты. До фонаря ещё метров двадцать, световой круг захватывает мало что, а потому о количестве противников я могу только догадываться. О том, что они пришли по нашу душу, гадать не приходится.
– Слышь, есть закурить?
Стараюсь не сбавлять темп, подхватываю её под локоть и пытаюсь обойти преграду.