Послание из ада (Одержимая)

– Что-то у меня нервишки разгулялись, – пробормотала Дженнифер вполголоса. Она знала, что здесь, на служебной стоянке возле полицейского участка, ей ничто не угрожает, и все же, отпирая машину, нервно оглянулась через плечо, словно ожидая нападения сзади. Она даже проверила, не прячется ли кто на заднем сиденье машины.

Только после этого Дженнифер немного успокоилась и села за руль. Но, вставляя ключ в замок зажигания, она вдруг увидела сложенный вдвое листок бумаги, лежавший на полочке приборной панели. Дженнифер была совершенно уверена, что, когда она запирала машину, никакой бумаги там не было.

В холодное время года Дженнифер постоянно носила перчатки, поэтому она не колеблясь взяла записку в руки и развернула.

На бумаге крупными печатными буквами были торопливо нацарапаны две даты:

1894

1934

Дженнифер довольно долго сидела неподвижно, разглядывая листок. Мозг ее лихорадочно работал. Первая дата, несомненно, имела какое-то отношение к недостающим делам, которые они так и не нашли. Вряд ли это могло быть совпадением, если, конечно, это действительно даты, а не просто цифры. И в этом случае дата «1894» указывала год, когда произошли другие убийства.

Возможно ли, чтобы Окулист подражал столь давним преступлениям? Точнее, не подражал, а повторял их, выбирая жертвы, до странности похожие на тех, убитых неизвестным преступником больше чем полвека назад? Да, сам он никого не убил – он только ослеплял несчастных женщин, но сейчас Дженнифер была уверена, что это просто его личный «пунктик».

Но почему? Какая дикая фантазия заставила Окулиста копировать эти старые преступления? Потому что они так и остались нераскрытыми? Быть может, Окулист суеверно считал, что и он тоже избежит наказания, покуда будет следовать путем, проторенным другим зверем в человеческом облике?

Дженнифер не была психологом, но пришедшее в голову объяснение все же показалось ей слишком простым. Кроме того, в данную минуту ее куда больше занимало, кто подложил записку в запертый автомобиль? Кто не побоялся проделать этот рискованный трюк на виду у всего полицейского участка? Очевидно было только одно: кто бы это ни был, этот человек, несомненно, знал о жестоком насильнике гораздо больше, чем удалось узнать полиции.

Кто это мог быть? Хотел ли этот человек помочь следствию?

А может, записка была прямым вызовом со стороны опасного, хищного зверя, который сам был не прочь поохотиться на охотников?

– Ее нигде нет, – сказал Джон, возвращаясь в холодную комнату в глубине заброшенного дома, где терпеливо ждал его Квентин.

– Я так и думал. – Квентин медленно обошел комнату, светя фонарем на пол и на стены. Казалось, он внимательно рассматривает мусор и царапины на досках у себя под ногами, во всяком случае, голос его звучал сухо и прозаично.

– Мэгги не умеет делать свою работу наполовину, – добавил он вдруг. – Сражаться она не могла, поэтому и обратилась в бегство. Я думаю, у нее есть место, где она может чувствовать себя в относительной безопасности. Например – дома. Наверное, сейчас Мэгги уже там. Ей необходимо немного побыть одной и успокоиться.

Джон слегка нахмурился. В комнате все еще было достаточно светло, чтобы он мог различать лицо друга.

– Именно поэтому ты и остановил меня, когда я хотел ее догнать? – спросил он. – Потому что ей нужно побыть одной?

– Да, – кивнул Квентин. – Я знал, что ты станешь давить на нее.

– Давить? Как?! – изумился Джон.

– Ты обязательно стал бы ее расспрашивать о том, что ей удалось узнать, почувствовать. Ведь, несмотря ни на что, ты веришь, что Мэгги способна отыскать ответы на вопросы, которые нас так интересуют. А зная тебя, я был уверен, что ты не захочешь ждать и попытаешься немедленно получить от нее всю информацию о преступнике. – Он пожал плечами. – Быть может, в бизнесе такая тактика действительно хороша, но с Мэгги этот номер не пройдет. Нравится тебе или нет, но с ней нужно обращаться очень бережно. Она сама нам все расскажет, когда сможет, но не раньше. И тебе придется с этим смириться.

– Но почему? Почему нельзя спросить у нее сейчас?! Какая ей, в конце концов, разница – сейчас или потом?

– Очень большая, Джон. Жить с таким даром тяжело. У всех нас есть близкие люди, которые нас понимают и могут посочувствовать нам, когда мы сталкиваемся с жестокостью, насилием или несправедливостью. Но есть люди по-настоящему одинокие.

– Но с чего ты взял, что она одинока? – возразил Джон. – Ее окружает множество людей, которые к тому же совершенно искренне восхищаются тем, что она делает. Да что там, я готов поклясться, что большинство детективов буквально молится на нее!

– Я в этом не сомневаюсь. – Квентин улыбнулся. – Именно молятся. «Во всем городе нет существа более одинокого, чем божество, обитающее в прекрасном храме на холме», – процитировал он.

– Кажется, я понял… – протянул Джон. – И все-таки мне кажется, что отношение коллег, каким бы оно ни было, не особенно ее беспокоит. Во всяком случае, когда я видел ее в участке, она держалась очень уверенно и не испытывала никаких внутренних сомнений и колебаний. Мне показалось – там она в своей среде.

– Конечно, – согласился Квентин. – Мэгги очень хорошо чувствует эмоции других людей, их тревоги и сомнения, и поэтому ей легко ладить с окружающими. Но в полной мере ее способности к эмпатии раскрываются там, где эмоции и чувства чрезвычайно сильны, – в местах, где произошло преступление, где кто-то умер насильственной смертью, в общем случилось что-то ужасное. Например – здесь.

С этими словами Квентин наклонился и стал разглядывать пол в углу, где лежал матрас.

Джон фыркнул.

– Перестань. Ведь Мэгги даже не была при том, как Окулист насиловал Холлис Темплтон и вырезал ей глаза. Да если бы и была, как можно чувствовать чужие эмоции?

– Согласно одной из многочисленных теорий, – объяснил Квентин, – человеческие мысли и чувства представляют собой модулированные электрические колебания, способные, в частности, воздействовать на неживые объекты. Это явление чем-то сродни феномену остаточного магнетизма. Человеческие чувства словно отпечатываются в окружающих предметах, и тем сильнее, чем резче был всплеск эмоций. Кстати, это объясняет большинство случаев появления так называемых привидений в местах, где когда-то происходили великие сражения прошлого. Говорят, в Европе все еще есть места, где по дорогам бесшумно маршируют римские легионы. Так, во всяком случае, утверждают некоторые особо чувствительные люди.

– Разве ты веришь в духов?

– Я верю, что человек, умирая во плоти, продолжает жить в ином качестве. Что касается привидений, то я убежден, что на самом деле это есть не что иное, как электромагнитные сигнатуры действительно произошедших событий. Они сохраняются там, где когда-то произошли жестокие убийства или другие события, связанные с резким выбросом эмоций. Разумеется, это происходит не везде. По причинам, которых мы пока еще не знаем, в некоторых местах электромагнитные отпечатки событий сохраняются лучше. Кроме того, большинство людей их просто не видит, потому что нормальному человеку в нормальных обстоятельствах свойственно воспринимать лишь необходимый минимум информации об окружающем. Только в состоянии стресса он начинает замечать что-то такое, что обычно ему недоступно, да и то не всегда. Лишь немногие люди обладают, достаточной чувствительностью, чтобы не только улавливать эту слабую остаточную энергию, но и интерпретировать ее, преобразовывать в зрительные образы, звуки, ощущения.

– Кажется, я понимаю, – проговорил Джон задумчиво. – Это как статическое электричество. Ты его не видишь, но стоит дотронуться до заряженной поверхности, происходит разряд. – Он улыбнулся. – А Мэгги что-то вроде проводника.

– Можно сказать и так, – серьезно кивнул Квентин. – Если электромагнитная энергия накапливается в неживых объектах, логично предположить, что она способна сохраняться в них на протяжении некоторого времени. Постепенно она рассеивается естественным путем, но существует и другой способ. Разрядка происходит сразу, так сказать, залпом, во время контакта с человеком, обладающим определенными способностями.

– С проводником, – повторил Джон. – Знаешь, это звучит как обычный физический закон!

Квентин выпрямился и слегка потянулся, разминая затекшие мускулы.

– Скорее, как закон логики. Физика – точная наука, она оперирует цифрами, константами, постоянными множителями и другими конкретными величинами. К сожалению, еще никто не сумел измерить точный электрический потенциал человеческой мысли в момент смерти, а потом перевести цифры в образы, хотя подобные попытки предпринимались не раз. Вспомни сенсационную историю Пауля де Лоботома. Но сейчас главное, чтобы ты перестал воспринимать происходящее как что-то сверхъестественное или магическое. Все это вполне объяснимо с научной точки зрения. В конце концов, то, что человеческие мысли представляют собой электрические колебания, уже давно доказано и подтверждено многочисленными экспериментами.

– Да, – согласился Джон. – Я читал об этом.

– Значит, ты согласен?! – обрадовался Квентин. – Тогда тебе легко будет сделать следующий шаг. Ты хорошо знаешь, что некоторые люди от рождения обладают выдающимися способностями к музыке, к рисованию, к бизнесу, наконец… Точно так же некоторые люди рождаются с повышенной чувствительностью к той остаточной энергии, о которой мы только что говорили. И это тоже совершенно нормальная, хотя и довольно редкая человеческая способность. Когда ты смотришь на эти стены… – Квентин повел фонарем, – ты видишь только ободранные обои и осыпавшуюся штукатурку. Но человек, восприимчивый к электромагнитным колебаниям, способен увидеть нечто большее. Например – события, которые когда-то происходили в этой комнате.

Джон покачал головой.

– Даже если твоя теория правильна, она все равно не объясняет того, что происходит с Мэгги. Допустим, она действительно может видеть то, что здесь произошло, но я не верю, что она способна чувствовать, физически чувствовать, происходившее в этой комнате с другой женщиной почти месяц назад!

– Ты видел то же, что и я, – напомнил ему Квентин.

– Да, но…

– …но ты не поверил.

– Хорошо, пусть Мэгги достаточно чувствительна, чтобы вообразить себе мучения, которым подверглась Хол-лис Темплтон. Но физически страдать вместе с ней? Нет, это уже чересчур. Я действительно не могу поверить в это, Квентин!

– Это еще одна причина, по которой я помешал тебе догнать ее. – Квентин вздохнул и, закончив осматривать комнату, снова подошел к другу. – Неверие и страх окружающих – настоящий бич каждого, кто наделен уникальными способностями, недоступными большинству. Конечно, с тех пор, как в Салеме отгорел последний костер, времена изменились. Колдунов больше не сжигают на площадях, но сомнения и страх остались. И мириться с этим очень нелегко, особенно если не можешь предъявить простых и понятных доказательств своего умения. Как я не могу доказать тебе, что знаю будущие события, точно так же и Мэгги не может доказать, что она чувствует боль других людей. – Квентин посмотрел на друга в упор. – Вспомни, Джон, ведь мы знакомы почти двадцать лет. Двадцать лет я предсказываю тебе будущие события, но каждый раз ты объясняешь мои предсказания гениальной догадкой, везением, интуицией, способностями к логическому мышлению. Ты не хочешь признать только одного – того, что дар предвидения такая же реальность, как… спортивный талант или музыкальный слух.

– Да, насколько я помню, ты действительно часто угадываешь, – нехотя произнес Джон.

– Что ж, хоть это ты признаешь, – сухо сказал Квентин.

– И все равно я не понимаю, как можно знать что-то до того, как это произойдет! Попробуй-ка объяснить это с научной точки зрения, как ты только что объяснил существование привидений и духов.

– Не могу, – спокойно ответил Квентин. – Скажу тебе больше: я и сам не вполне понимаю, как это происходит. Если бы я понимал, я бы, наверное, научился худо-бедно контролировать Этот процесс. Тогда бы я мог сказать себе: «Ну-ка, Квентин, старина, поднатужься и попробуй представить, как будет выглядеть к концу года фондовый рынок? Какие лотерейные билеты выиграют в будущем месяце? В какую Интернет-компанию стоит вложить деньги, чтобы наверняка остаться с прибылью? Кто выиграет Суперкубок?» – Он пожал плечами. – К сожалению, ничего подобного я не могу. Хотел бы, но не могу.

– И по той же причине ты не можешь сказать, поймает ли полиция этого ублюдка или нет?

– Совершенно верно, – кивнул Квентин. – Мне известно только то, что пожелает сообщить мне моя капризная, непредсказуемая голова. – Он коснулся виска кончиками пальцев. – А она пока молчит. Быть может, несколько позже, когда я узнаю больше, она соблаговолит выдать мне какой-то прогноз, но гарантировать этого я не могу. В моих силах только собирать информацию, все остальное произойдет или не произойдет без моего участия.

– Немного же тебе проку от твоей головы! – невесело пошутил Джон.

– Это верно, – подтвердил Квентин. – Не знаю только, хорошо это или плохо. Наш шеф любит повторять, что, если когда-нибудь появится экстрасенс или, как мы говорим, эспер, способный контролировать свои таланты на все сто процентов, мир изменится раз и навсегда. Наверное, он прав. Во всяком случае, Бишоп ошибается редко. Черт!

Джон переступил с ноги на ногу.

– Кстати, о Бишопе. Как ты думаешь, сколько времени пройдет, прежде чем он явится сюда, потрясая ножом для снятия скальпов?

– Надеюсь, очень много. – Квентин вздохнул. – Но если смотреть на вещи реально, то у нас есть двое суток, может быть, немного больше. К этому сроку Бишоп наверняка закончит дело, над которым он сейчас ломает голову, и сообразит, что мне давно пора было вернуться в Квантако. Честно говоря, сначала я хотел отправить туда Кендру, чтобы она замолвила за меня словечко, но потом решил, что разумнее оставить ее здесь. Кендра не только подающий надежды эспер, но и превосходный специалист по психологическому профилированию. Я думаю, ее способности нам пригодятся.

– Она сейчас в отеле?

– Да. Сидит за компьютером, прочесывает все базы данных, где может содержаться полезная информация. Кстати, если ты закончил, я не прочь туда вернуться – от этого места у меня мурашки по коже бегают.

– Это что, преувеличение или просто так?

– Пожалуй, и то и другое. Я не эмпат, как Мэгги, поэтому я чувствую только одно: Окулист выбирал это место очень тщательно, непонятно только почему. Похоже, мои коллеги-криминалисты осмотрели дом очень добросовестно. Я, во всяком случае, не нашел ничего, что бы они пропустили. Кстати, у тебя есть их заключение?

– Да, копия.

По обоюдному молчаливому согласию оба повернулись и направились к выходу.

– Я, правда, не знаю, насколько этот отчет полон, – добавил Джон, когда они вышли к лестнице. – Почему-то мне кажется, Драммонд приказал своим людям скрыть по крайней мере некоторые факты.

– Наверное, ты прав, – согласился Квентин. – Это обычная практика, когда детали расследования намеренно не разглашаются, во-первых, чтобы сразу отсеивать подражателей, а во-вторых, чтобы быстрее выявлять сходные преступления.

– Не исключено, но я склонен полагать, что в данном случае было еще и «в-третьих»…

– Какое же?

– Личные мотивы.

– Ты становишься слишком мнительным, – рассмеялся Квентин.

– Вовсе нет, – возразил Джон. – Поверь моему опыту: я провел достаточно деловых переговоров, чтобы сразу распознать человека, который намерен конкурировать со мной на своих условиях. Драммонд очень хочет, чтобы это преступление раскрыли его люди. Ради этого он готов буквально на все. С него станется скрыть от меня часть информации хотя бы для того, чтобы получить преимущество в этой гонке.

– Ты считаешь, в этом виноваты его политические амбиции?

– Не только. По складу характера Драммонд терпеть не может проигрывать.

– Ну что ж, – сказал Квентин, – я думаю, эту проблему нам удастся решить. Кстати, придется быть очень осторожными, чтобы не затруднить официальное расследование.

– Я понимаю это не хуже тебя, – буркнул Джон.

– И не только нам, – продолжал Квентин. – Твоей Мэгги тоже придется действовать очень аккуратно, если она собирается работать сразу на две стороны.

– После того, что сейчас произошло, я вообще не уверен, захочет ли она нам помогать, – неохотно признал Джон.

– Захочет, – уверенно сказал Квентин. – Хотя желание как таковое здесь вовсе ни при чем. Если я не ошибаюсь, Мэгги Барнс считает, что должна помогать нам.

– Мне это не нравится, – сказал Энди, вертя в руках клочок бумаги, аккуратно упакованный в прозрачный пластиковый пакет для вещественных доказательств. – Очень не нравится! Послушай, Джен, ты уверена, что записки не было в машине, когда ты вернулась в участок после обеда?

– Совершенно уверена, – ответила Дженнифер. – Ее подсунули, пока моя машина стояла на стоянке, – это точно. Похоже, полиция не в состоянии охранять самое себя, не говоря уже о простых гражданах!

Ее несколько легкомысленный тон не обманул Энди. Дженнифер была напугана, и он отлично ее понимал. Энди и сам испытывал тревогу, причину которой не мог объяснить.

– Можно предположить, что кто-то хочет нам помочь. Но не исключено, что это проделки какого-нибудь пройдохи-журналиста, который, так сказать, бросает камни по кустам, надеясь добиться от нас какой-то реакции, – размышлял Энди вслух. – Ведь эти парни тоже могли наткнуться на убийства тридцать четвертого года…

Скотт, сидевший напротив Дженнифер, беспокойно заерзал на стуле.

– Мне кажется, это объяснение притянуто за уши. Даже если репортеры, как и мы, копались в делах шестидесятипятилетней давности, зачем им понадобилось сообщать об этом нам, да еще таким странным способом? Не проще ли напечатать об этом в газете?!

– Да, я понимаю, – нехотя согласился Энди. – Но другого объяснения я придумать не могу. По совести сказать, я вообще не представляю, кто мог это сделать и почему. Кроме, разумеется, самого Окулиста.

Дженнифер покачала головой.

– Вряд ли это он, слишком рискованно и совсем нелогично. Окулист прилагает столько усилий, чтобы не оставлять следов, и вдруг – такая выходка? Нет, на рожон он не полезет.

– Но в данном случае наш неизвестный доброжелатель тоже не оставил никаких следов, – возразил Энди. – К тому же бессмысленно ожидать логичных поступков от человека, который вряд ли нормален. И все же я, пожалуй, с тобой согласен. Даже если бы Окулисту пришла в голову фантазия подергать тигра за усы…

– Если бы Окулист решил подразнить нас, он избрал бы другой способ, – твердо закончила Дженнифер.

– Тогда кто? – спросил Скотт. – Мы стали рыться в старых делах просто от отчаяния. Никаких других идей у нас не было. Какова вероятность того, что кто-то другой пойдет нашим путем или придет к тем же выводам? Мне кажется, это вообще невозможно!

– Это верно, – вздохнула Дженнифер. – Кроме того, если этот человек хотел нам помочь, почему он действовал анонимно? Почему позаботился о том, чтобы на бумаге не осталось ни одного отпечатка пальцев? Почему бы ему просто не прийти в участок и не сказать: «Ребята, покопайтесь в делах за такой-то год! Там можно найти кое-что интересное»?

– Хотя бы потому, – сказал Энди, – что он знает о существовании связи между теми, давними преступлениями и сегодняшним днем. Следовательно, он знает или догадывается, кто такой наш насильник. Известны случаи, когда ревнивая жена, любовница или родственница оказывались весьма наблюдательны и сообразительны, но боялись прийти со своими подозрениями в полицию.

– Это звучит разумно, – согласилась Дженнифер. – Только объясните мне, почему записку подбросили именно в мой автомобиль? Кто знал, что делами тридцать четвертого года занимаюсь я? Как наконец эта ревнивая, но наблюдательная домохозяйка сумела отпереть и запереть мою машину, не оставив на замке ни единой царапинки?

– Может быть, это была домохозяйка-медвежатник, – в шутку предположил Скотт.

Энди хмыкнул.

– Не исключено, что подбросивший записку действительно неплохо знаком с машинами, – сказал он. – Или у него был электронный ключ, который сработал. В наш век сложных электронных систем угонять машины стало намного проще, чем раньше. На это способен каждый сопливый хакер. Увы, мы не узнаем, кто это был, пока не разыщем этого человека.

– Терпеть не могу блуждать в темноте, – проворчала Дженнифер.

Энди снова взял в руки упакованную в пластик записку и поднес к глазам.

– А что, в архиве действительно есть дела за тысяча восемьсот девяносто четвертый год? – поинтересовался он.

– Трудно сказать, так далеко мы еще не заглядывали, – ответила Дженнифер.

– Значит, придется посмотреть, – вздохнул Энди. – С девяносто четвертого по тридцать четвертый – это ровно сорок лет, придется перебрать дела за все эти годы!

– При условии, что они сохранились, – заметила Дженнифер, а Скотт зажмурился и застонал.

– Знаешь, Энди, боюсь, что нам самим придется ездить по другим участкам и рыться в хранилищах, потому что рыться в грязи, дышать пьшью и искать неизвестно что никому неохота.

– Почему – неизвестно что?

– Потому что я никому не рассказывал, что мы разыскиваем и зачем. Ну а если быть до конца откровенным, то я и сам представляю это довольно смутно. Одно дело – знать, что мне нужно, к примеру, дело номер 222/16 за тридцать четвертый год, и совсем другое – просить своего же брата-полицейского отобрать все дела об убийствах, напоминающих наши случаи и совершенных с тридцатого по сороковой год. Все это выглядит довольно, гм-м…

– …расплывчато? – подсказала Дженнифер.

– Скорее, странно, если называть вещи своими именами, – ответил Скотт. – К тому же мне кажется, что посвящать в наше открытие посторонних пока не следует. Ведь мы еще не нащупали ничего конкретного, и им вовсе незачем знать, почему нас так интересуют старые дела.

– Вот что, парни, давайте-ка не будем распространяться об этом, даже когда у нас появится какая-то зацепка, – распорядился Энди. – Я не намерен раскрывать наши козыри раньше времени. Если Окулист действительно подражатель, если он выбрал определенные рецепты, и нам посчастливилось разыскать его поваренную книгу, жизненно важно, чтобы об этом знало как можно меньше людей. Иначе кто-то может проболтаться, и тогда все наши секреты окажутся в городских газетах.

– Значит, придется копаться в архивах самим, – подытожила Дженнифер.

При этом она тяжело вздохнула, но лицо ее отнюдь не выглядело расстроенным. Напротив, глаза поблескивали, губы подрагивали, словно она едва сдерживала улыбку.

– В таком случае нужен предлог, – добавила она. – Иначе наше поведение привлечет ненужное внимание. Копы из других участков будут гадать, что это мы затеяли.

Энди задумался. Внезапно лицо его прояснилось.

– Знаю! – воскликнул он и щелкнул пальцами. – Всему городу известно, что наш лейтенант честолюбив, как манекенщица. План повышения эффективности полицейской работы – его любимое детище, с помощью которого он надеется привлечь благосклонные взоры начальства на свою персону. Вот мы и скажем, что Драммонд велел нам поднять старые дела для сравнительного анализа коэффициентов раскрываемости тяжких преступлений за прошедшие сто лет. И поскольку этой работой придется заниматься вам со Скоттом, никому и в голову не придет связать ее с нашим расследованием.

– Тем более что всем давно известно: детективы третьего класса Коуэн и Ситон годятся только для черной работы, – вздохнул Скотт.

– Вовсе нет, – усмехнулся Энди. – Просто меня несколько раз показывали по телевидению, и теперь весь город знает, кто возглавляет поиски Окулиста. К счастью, остальные члены нашей команды пока остаются в тени, и я хочу, чтобы подобное положение сохранялось как можно дольше. Вот почему я прошу вас: каждый раз, когда будете рыться в архивах, делайте скучающие лица и почаще зевайте. Быть может, тогда нам удастся сохранить в тайне наши планы.

– А лейтенанту ты скажешь? – спросила Дженнифер.

– Пока нет. Драммонду незачем об этом знать, во всяком случае пока. Я пойду к лейтенанту, только если нам удастся доказать, что между жертвами Окулиста и четырьмя девушками, убитыми неизвестным преступником много лет назад, существует вполне реальная связь.

– Увы, мы можем проделать эту титаническую работу, но так ничего и не найти, – сказала Дженнифер. – Я очень боюсь, что, даже если мы будем точно знать, скольких женщин Окулист собирается изнасиловать и ослепить, мы вряд ли сумеем разыскать их раньше, чем он. В конце концов, это очень старые дела. Нам крупно повезло, что в них сохранились и портреты, и достаточно точные описания примет убитых. В других папках может не быть даже этого.

– Иными словами, – вставил Скотт, – какая нам будет польза от того, что мы найдем эти старые дела? Если найдем…