- -
- 100%
- +
Заренний воздух был холодным, чистым, наполненный влажным ароматом сосен, смолы и далёкого дыма. Вдали, словно выросший из самой горной породы, возвышался Хромный город – грандиозный и мрачный, как если бы сама скала пожелала стать большим муравейником. Его ступенчатые террасы прорезали склон, деля на отдельные сегменты горизонтальными сечениями. Они, точно выдолбленные веками рёбра каменного зверя, поднимались всё выше – туда, где вершины уже переставали быть частью пейзажа, и начинали служить пьедесталом для монаршего дворца.
Фундамент города был не просто выстроен на горе – он срастался с ней, становясь её продолжением, а может, и её новой сущностью. Скала, некогда ровная, теперь казалась изъеденной кирками и монаршими силами, выдолбленной, вытесанной под опору для бесчисленных стен и колонн, что образовывали тело этого каменного хищника. А над всеми уровнями – над окнами, куполами, дымными трубами и башнями – высился дворец хаба-раха, вознесённый за пределы досягаемого. Он не покорял природу – а скорее венчал её, словно сама гора была для него пьедесталом.
Можно было различить двенадцать отдельных террас, и чем ниже они находились, тем крупнее были. Их стены переливались стальным блеском, но не из-за металла – на их поверхности мягко светились лисгоры монархов: очертания древних надписей, впитанных в камень, дерево, и даже парящие на ветру, словно оживлённые лийцуром – личное был энергией, пульсирующей, как кровь Гармонии и встречался сплошь и рядом в монарших домах, городах, и поселениях. Эти символы не просто украшали стены – они питали механизмы, что двигали город изнутри, придавая ритм его дыханию, силу его мускулам. От массивных ворот доносился тягучий ритм – гулкий, щёлкающий, вибрирующий, словно сердце, бьющееся в недрах цикличного существа.
А здесь, в предместьях, за пыльными дорогами, между заржавелыми вывесками и первыми палатками, уже шла своя жизнь. Рынок, вытянутый вдоль дороги умощенной тротуарной плиткой, начинал просыпаться. И здесь были не только арбирейцы.
Среди них толкались приезжие – карулуканские купцы, купцы из ВЦО – зорцы с узким разрезом глаз, охотники из дальних земель, караванщики. Но большинство всё же составляли местные – высокие, широкоплечие люди с густыми бородами и жёлто-янтарными глазами, на плечах у них тяжёлые меховые накидки, а на руках – огрубевшие от работы пальцы.
Они не были злыми, но жили по чести. А по чести – за воровство следует наказание. Юдж пригнулся, глядя на них сверху вниз. Он уже чувствовал тревогу. Что-то было не так. Возможно, он бы и успел уйти, если бы не голос.
– Эй!
Юдж вздрогнул. Голос был знакомым. Он обернулся и замер. Торговец с апельсинами.
Рыжебородый здоровяк стоял у своего прилавка, и в его руке уже была приподнята длинная палка – не копьё, но что-то, что можно метнуть, если цель решит удирать.
– Это он! Это тот вор!
Юдж почувствовал, как внутри всё обрывается. Мгновенно все головы повернулись к нему.
Кто-то нахмурился. Кто-то бросил работу и встал, всматриваясь. Кто-то передал информацию дальше, и уже через секунду она докатилась до конца площади. Толпа собиралась.
– Опять этот мальчишка!
– Да сколько можно?!
– Взять его!
Юдж застыл, как дичь под взглядом хищника.
Сердце колотилось в ушах. Он знал, что если сейчас не уйдёт, то второго шанса не будет, поэтому развернулся и рванул назад, обратно к дербю, в укрытие, обратно в спасительную тень леса, и уже мысленно даже успел пожалеть, что покинул его с зарена, как вдруг его резко дёрнуло назад. Он не сразу осознал, что именно произошло, но почувствовал, как чья-то рука сжала его запястье.
– Отпусти! – его голос был хриплым, напряжённым, почти животным.
Он рванулся, дёргая руку, но пальцы, сжимавшие его, не ослабли. Перед ним стояла она. Та самая незнакомка. Бледная, будто высеченная из белого мрамора, с алыми глазами, светящимися в зареннем полумраке. Она не выглядела испуганной или обеспокоенной.
– Отпусти меня! – Юдж дёрнулся снова.
– Не бойся.
Она не повысила голос, но в нем была твёрдость, которая выбивалась из привычного ему мира. Он не понимал. Почему? Зачем она это делает? Толпа уже двигалась к ним.
– Ты… Ты это подстроила?!
Юдж выдохнул эти слова, сам не веря в них. Но она не ответила сразу. Она просто смотрела на него.
– Ты такой странный, – сказала она с неподдельным интересом.
Кто еще тут странный, – пронеслось у Юджа в голове, и он уже было понадеялся, что эта тётка ослабила хватку, но вот раз, еще раз попытался вырваться из ее руки – все бестолку. Тогда он принялся колотить ее руку второй, чтобы она разжала кисть.
– Отпусти! Тупая альбиноска!
Он всё ещё пытался вырваться, но ее рука даже не дрожала. Тогда он впился в нее зубами.
– Я не причиню тебе вреда, – тихо сказала она, не пытаясь вырвать кисть из пасти мальчишки.
Юдж со всей своей щенячьей искренностью – что только ему и оставалось теперь – взглянул на нее.
– Тогда зачем?! Они меня убьют!
– Тебя убьют… – как-то странно посмаковала она и замотала головой. – Не убьют.
Она отвлеклась от своей прострации, в которую столь судорожно погружали ее происходящие события, прочистила горло и подняла взгляд. Толпа уже почти подошла. Незнакомка сделала шаг вперёд, к ним на встречу.
Юдж на секунду потерялся. Всё вокруг сжималось, будто воздух стал тяжёлым, гнетущим, неподвижным. Толпа. Незнакомка. Страх. Неизвестность. А затем она разжала его запястье, но не для того, чтобы он убежал. Сделала еще один шаг вперёд, приглашая его за собой, развернулась к толпе, и произнесла слова, которые изменили всё:
– Я – Софи Масахи Лим-Квиноу, дочь хаба-раха Лим-Квиноу, Надбора Дадовта Лим-Квиноу.
Воздух замер.
Юдж почувствовал, как его сердце рухнуло в пустоту. Толпа остановилась. Кто-то уже собирался схватить его, но рука замерла в воздухе. Кто-то тихо выдохнул, будто пытаясь осознать услышанное. Альбиноска смотрела на них прямо, без страха, без колебаний.
– И я беру ответственность за этого мальчика, – завершила она.
Мир застыл в тишине.
Гул человеческих голосов, ещё секунду назад сливавшийся в сердитый рой обвинений, вдруг стих, будто кто-то перекрыл поток слов одним взмахом руки. Масахи стояла прямо, не дрогнув.
Толпа, которая только что готова была разорвать воришку, теперь замерла в раздумьях, как будто перед ними разложили партию шим-шима, и они пытаются разгадать стратегию противника. Кто-то пытался осмыслить услышанное. Кто-то обменивался быстрыми взглядами, проверяя, не ослышался ли. Некоторые не верили сразу, и перекидывались чем-то вроде:
– Она монарх?
– Неужели!
– Ложь! – выкрикнул кто-то. – Монархи не вмешиваются в дела простых воров!
– Если она действительно дочь хаба-раха, пусть докажет это!
– Это подстроено! Она его сообщница!
Но никто не спешил подойти ближе.
В сознании арбирейцев королевская кровь значила слишком многое. Даже если они сомневались, они не могли просто так броситься на ту, кто заявила себя наследницей Надбора Лим-Квиноу.
Юдж видел в их взглядах страх. Не перед ней, перед возможными последствиями. Но были и другие, те кто не хотел отпустить ситуацию просто так.
– Вы говорите, что берёте ответственность? – раздался голос рыжебородого торговца, того самого, у которого Юдж украл апельсин. – Что это значит?
Он щурился, разглядывая её, словно пытаясь увидеть ложь.
– Это значит, что любой, кто пострадал от действий этого мальчика, получит возмещение, – Масахи спокойно скрестила руки. – И в десятикратном размере.
Толпа ожила шепотом. Юдж не мог поверить в услышанное.
– Ты… – он повернулся к ней, но в этот момент торговец шагнул вперёд.
– Ты правда дочь хаба-раха?
– Да.
– Ты понимаешь, о чём говоришь?
– Я не бросаю слов на ветер.
Её голос был ровным, уверенным, лишённым тени сомнения.
Толпа гудела, но уже не с таким ожесточением. Теперь это был не слепой гнев, а сомнение, замешательство. Юдж почувствовал себя странно, несмотря на то что должен был быть рад. Внутри всё сжалось, он больше не понимал, что будет дальше.
В воздухе ещё оставалась напряжённость, но толпа больше не была толпой охотников, она превратилась в зрителей, наблюдающих за странной, почти нелепой развязкой.
Масахи не спешила. Она развязала мешочек, висевший на её поясе, и достала оттуда горсть серебряных монет. Они мерцали в зареннем свете, чеканка была чёткой, на каждой с одной стороны сиял герб Лим-Квиноу, изображение лукии пробивающейся из земли, а с другой – знаки Гармонии.
Она спокойно протянула деньги первому торговцу, который уже поторопился протянуть руку, опасаясь что та вот-вот и передумает. Монеты звякнули, падая в его ладонь. Этот звук был не просто металлом о металл. Это был звук сделки, заключённой под молчаливым взглядом десятков глаз. Торговец на секунду задержал взгляд на серебре, провёл большим пальцем по чеканке. Он не мог скрыть удовольствия, ведь в его руках было в десять раз больше, чем стоили украденные фрукты. Он одобрительно кивнул.
Следующий вышел вперёд. Так, один за другим, недовольные протягивали руки, получая компенсацию. Никто не возражал, никто больше не пытался обвинять никого – серебро делало свою работу лучше, любых извинений.
Наконец, последний торговец принял свою горсть монет. Он повертел их в пальцах, проверил на вес, ухмыльнулся:
– Ну, если монархи платят – значит, всё честно.
Он покачал мешочек в руке, ощущая тяжесть серебра, и удовлетворённо отошёл. Масахи гладко повернулась, делая шаг назад, и тогда Юдж наконец понял, что всё кончено. Он замер. Не потому, что боялся, а потому что ничего не понимал.
Он смотрел на неё, на её ровную осанку, бесстрастное лицо, лёгкость движений, будто всё это – обычная для неё солсмена. Она совершенно не выглядела так, как люди, которых он знал. Она не казалась взволнованной. Она не торжествовала. Она не вела себя как человек, который только что спас его от смерти. Её позвоночник был выпрямлен с монаршим величием, но она не играла роль монархини, а была ею. Юдж почувствовал комок в горле.
Зачем? Зачем она это сделала? Он не просил её. Он не знал её. И тем более, она не знала его.
Он сжимал кулаки, пытаясь придумать слова, но они не приходили.
Незнакомка спокойно посмотрела на него.
– Ну? – наконец сказала она, склонив голову вбок. Юдж моргнул. – Чего ты ждёшь?
Он не знал, что ответить. Именно в этот момент он понял, что его жизнь в эту секунду изменилась.
Толпа рассеялась, торговцы, получив свои деньги, уже не обращали на него внимания. Они снова занялись своими делами, обсуждая новые поставки, оценивая меха и взвешивая связки овощей. Но что-то в воздухе изменилось. Юдж всё ещё чувствовал на себе взгляды, но теперь это были не взгляды охотников, а нечто другое. Теперь люди пытались понять, что же за странный мальчишка стоит рядом с монархиней Лим-Квиноу. Но только вот он сам не понимал, что делает здесь. Он должен был бежать. Но не бежал.
– Идём.
Голос Масахи был спокойным, и в нём было что-то… необъяснимое.
Она шагнула вперёд, направляясь к центру города, и Юдж, сам не осознавая почему, последовал за ней.
Путь вёл к главным воротам Хромного города. Их окружали массивные металлические створки, на которых переливались узоры лисгора, механизмы вращались с мерным гулом, будто сам город был живым существом, неспешно пробуждающимся к зенитному движению.
Стражники пропустили Масахи за стены без лишних вопросов, их лица вообще не выказали никакого вопроса при виде ее элегантного образа: таких надо пропускать согласно выданному им кодексу. Юдж застыл, но никто даже не спросил его имени, для стражи одного взгляда на Масахи было достаточно, чтобы понять, что и этот оборванец с ней. Хотя в сути своей пройти в город могли и оборванцы, чего нельзя сказать о верхних уровнях города. Юдж прошёл внутрь и его дыхание сбилось. Перед ним распахнулся новый мир.
Хромный город устремлялся вверх, в небо, террасами, врезанными в скалы, со множеством мостов, проходов и механических подъемников.
Первые уровни – площади ремесленников. Воздух здесь был густ от жара: тянуло расплавленным металлом, копотью древесного угля и тяжёлым маслом, которым смазывают механизмы. Повсюду искрили кузнечные молоты, дымились гончарные печи, а торговцы обсуждали цены на руду и меха.
Второй уровень – городские кварталы, сплетённые из плотных, массивных зданий с высокими башнями, увитых стальными трубами, по которым перекатывались коммуникации: потоки воды, пара, газа которыми арбирейцы пользовались в обыденной жизни.
Третий уровень – верхний город, где стояли главные библиотеки, академии и обсерватории. Здесь арбирейцы учили молодёжь и исследовали древние знания.
Вершина – дворец хаба-раха Арбирея, стоящий на самом краю скального уступа, огромный, величественный, обвитый перекрытиями механизмов, питающихся силой лийцура.
Они были на первом, нижнем уровне, не спеша, прогуливались по триумфальным лестницам, что связывали все террасы между собой. Внимание Юджа было приковано к пейзажу, раскрывающемуся внизу. Он никогда прежде не видел город с такой высоты. Он привык смотреть вверх, но смотреть вниз – было чем-то новым. Они поднимались по триумфальной лестнице, с которой открывался прекрасный вид на нижние слои города; прошли дальше, поднимаясь по металлическому мосту, перекинутому между двумя массивными башнями. Ветер дул в лицо, наполняя лёгкие чистым, морозным воздухом. Внизу, в тени первой террасы, раскинулись земли Арбирея – лесные чащи, хребты, дороги, уходящие в долины. Юдж распахнул глаза.
– Ты что, первый раз сюда поднимаешься? – усмехнулась Масахи, бросив на него испытующий взгляд.
– Я обожаю смотреть на людей сверху, – вдруг выпалил Юдж, открываясь перед ней как наизнанку.
Он и сам не понял, что послужило ему для такой искренности, однако чувствовал позыв, манящий его сблизиться с этой незнакомкой, ведь, казалось, она уже давным-давно сблизилась с ним.
– Ты можешь смотреть сколько угодно, но…
Масахи говорила спокойно, глядя на горизонт, но какая-то дрожь в голосе выдавала ее замешательство.
– Но? – нахмурился Юдж.
– Но не нужно… – осеклась монархиня. – Будь осторожен, ладно?
– Зачем?
– Высота губит людей так, что даже Амелех, не способен их потом восстановить.
– Это что, какая-то монаршая мудрость? – бросил Юдж.
– Нет. Просто… предостережение.
Он не понимал.
– Предостережение от чего?
Масахи отвела взгляд от пейзажа и посмотрела на него.
– От самого себя.
Юдж сжал кулаки.
– Ты говоришь загадками.
– Поймешь, когда вырастешь.
Она отвернулась и рассмеялась – смущенно, легко, будто сама осознала нелепость своих слов.
Юдж шёл рядом с ней, но уже не мог чувствовать себя прежним. После того, как она рассмеялась, внутри него что-то перевернулось.
Предостережение от самого себя?
Эти слова застряли в его голове, раздражая, вызывая странное ощущение беспокойства. Они воспользовались подъемником чтобы забраться на десятую террасу, и, к удивлению, Юджа он теперь стоял у порога в ресторан, не решаясь ступить на красный бархатный коврик своими грязными, оборванными тапками, перевязанными запачканными тканями в целях утепления.
– Чего ты ждешь? – окликнула его Масахи, приглашая взять ее за руку.
Юдж фыркнул, задрал нос и молча прошел мимо нее.
Ресторанчик, оказался не самым людным, но определённо респектабельным – с балконами, что смотрели прямо на северные пики, со столами, вырезанными из древесины эденги, и с мягкими покрывалами, которыми были обиты скамьи. Официанты ходили бесшумно, в формах без пуговиц, с вышивкой на груди – тот самый символ третьего уровня, где находились академии и старейшие обсерватории. Всё здесь напоминало о сосредоточенности и тишине, даже тон, на котором говорили за соседними столами, был какой-то особый – сдержанный, учтивый, будто все вокруг принадлежали к знати не по титулу, а по привычке.
Масахи сказала что-то шепотом на входе одному из сопровождающих, и тот тут же отвёл им место у окна, где был лучший обзор и меньше всего сквозняков. Юдж, не привыкший к таким привилегиям, сначала всё осматривал с настороженной подозрительностью, а потом стал отогреваться. Она велела ему ждать здесь, ничего не трогать, не болтать и не удирать, а главное – не врать, если кто-то вздумает спрашивать, кто он.
– Мне нужно на встречу во дворец, – коротко бросила она, поправляя перчатку. – А тебя, малыш, туда всё равно не пустят. Так что побудь здесь. Закажи что-нибудь. Я вернусь, как только смогу.
Она не поцеловала его в макушку, не провела по щеке – как, почему-то рисовал у себя в голове Юдж, а просто ушла, растворилась в городских переходах, оставив за собой лёгкий аромат леса.
Юдж долго сидел один. Сначала ерзал: положил локти на стол, потом убрал, посмотрел в окно – там шли облака, и солнце не решалось пробиться сквозь них. Он всё ждал. Еда стояла на столе давно – по просьбе Масахи подали пирог с птичьим мясом и что-то вроде густого настоя с кореньями. Он не трогал. Сначала – из упрямства, потом – потому что уж слишком всё это было чужим.
От скуки он уже начал ходить из стороны в сторону, сначала только возле своего столика, а затем и вовсе стал пересчитывать плитку на полу, обхаживая весь зал ресторана.
Солнце перекинулось за зенит, и Юдж сдался, принявшись за пирог.
Сначала – неуверенно, отломив крохотный уголок, словно проверяя, не засмеётся ли кто-нибудь с балкона, не схватит ли за руку – как это бывало, когда он воровал лепёшки с прилавков. Потом – второй кусочек, уже с мясом.
А потом… потом он вдруг перестал жевать. Просто замер, с полным ртом, с зажмуренными глазами, не в силах глотнуть.
Это было не просто вкусно.
Это было неправдоподобно.
Словно кто-то вложил в это тесто память о доме, которого никогда не было, и тепло рук, которых он не знал, и запах утренней кухни, где никто не кричит, а только спрашивают: «Хочешь ещё?»
Мясо было мягким и нежным, будто ту самую птицу, что лежала на тарелке, поили молоком и пели ей песни перед тем, как отправить в духовку. Тесто – рассыпчатое, чуть сладкое, с хрустящей корочкой. За каждый новый укус Юджу хотелось извиниться перед кем-то, за то, что он не сможет остановиться, и за то, что в жизни не расплатится за подобное угощение.
Он ел жадно, не дыша, откусывая крупно, как зверёныш, которому впервые за долгую зиму дали еду. И вместе с первым настоящим вкусом за долгое время – пришло что-то, что он не ждал. Слёзы. Они стекали по щекам, одна за другой, горячие, унизительные, настоящие.
Он не понимал, чего в них больше: боли, благодарности или ненависти к себе за то, что позволил себе слабость.
Когда пирог закончился, он аккуратно вытер лицо рукавом и, отдышавшись, подозвал официанта.
– Ещё один, – сказал он, глядя в сторону. – Такой же. И скажите, что это тот же самый, будто я его не трогал. Этот… я просто смотрел.
Он сам не знал, зачем сказал это. Наверное, чтобы сохранить лицо перед ней.
Когда Масахи вернулась, села напротив, будто не исчезала вовсе, он уже сидел спокойно.
С пустой тарелкой перед собой – и новым, нетронутым пирогом сбоку.
– Надо же, – сказала она, глянув на еду. – Ты, оказывается, даже сдержаннее, чем я думала.
– Я не голоден, – буркнул он, не поднимая глаз.
Но в голосе – несмотря на хрипотцу, несмотря на обиду – уже не звучало прежней оторопи. Только упрямство. Только попытка спрятать ту самую благодарность, которая всё равно проступала – в том, как он держал вилку, и в том, как сидел – чуть выпрямившись.
– А теперь будешь, – отрезала она и взяла вилку.
Они ели молча, но не от неловкости – скорее от того, что каждый думал о своём. Она смотрела в окно, как будто сквозь стекло видела не облака, а то, чего ещё не случилось. Он краем глаза следил за её руками, за тем, как аккуратно она берёт кусочки, как неспешно пережёвывает, будто в каждом движении есть своя музыка.
– Ты не расскажешь, что там было? – спросил он о встрече во дворце.
– Нет, – с улыбкой сказала она, и положила приборы на тарелку. – Нам пора.
Он кивнул, не настаивая. Она заплатила, взяла плащ и, не оборачиваясь, направилась к выходу. Юдж накинул свой капюшон и последовал за ней. И в тот момент, когда они ступили на лестницу, ведущую вниз, он вдруг понял, что путь обратно будет уже совсем другим.
Они спускались – с террас верхнего города, миновали академические площади, где учёные обсуждали механизмы, проходили по средним уровням, где мастера работали у горнов и гончарных кругов.
Юдж больше не смотрел по сторонам с восторгом. Теперь он думал. Почему она это сделала? Почему спасла его? Почему не просто избавила его от наказания, но ещё и провела через город, показала ему его красоту, накормила? Он не мог понять её мотивов.
Наконец, они вышли в один из боковых проходов, где шум был тише, а улица узкой. Здесь не было чужих глаз, только холодный воздух и движущиеся по каналам коммуникации, запитывающие город.
Масахи остановилась. Юдж заговорил первым.
– Ты ведь не просто так всё это устроила, да?
Она не сразу ответила.
Просто стояла, облокотившись о каменную стену, словно давая ему шанс самому додуматься.
– Как думаешь? – наконец произнесла она.
Юдж сжал зубы.
– Я не люблю, когда мной играют.
Масахи покачала головой.
– Тебя никто не заставлял идти со мной. У меня были дела, и мне не помешала бы компания…
Даже если это было правдой, оно не меняло его замешательства.
– Я мог просто уйти.
– Мог. Но ты не ушёл.
Юдж раздражённо выдохнул.
– Почему ты так уверена в себе?
– Потому что я уже знаю, что ты выберешь.
Он вздрогнул.
– Что?
Она подняла голову.
– Не сейчас. Но позже.
– Ты снова говоришь загадками.
– Потому что ты ещё не поймёшь ответа.
Юдж отвернулся, стиснув кулаки.
Он не хотел играть в эти игры. Не хотел чувствовать, что кто-то видит его насквозь.
– Ты ведь тоже когда-то чего-то не понимала, верно? – сказал он, с вызовом взглянув на неё.
Масахи улыбнулась.
– Конечно.
– И что потом?
Она вдохнула воздух, будто вспоминая далёкое прошлое.
– Пришло моё время и я поняла.
Юдж ничего не сказал.
Монархиня смотрела на него ещё несколько секунд, будто запоминая каждый его жест, каждую эмоцию а затем отвернулась.
– Пойдём. Время прощаться.
Юдж замер.
Прощаться?
Он не знал почему, но эти слова его задели. Он не хотел слышать их. Но ещё больше не хотел признавать, что они для него что-либо значат.
Масахи и Юдж шли по старой каменной дороге, что вела к внешним стенам. Ветер пронизывал их с открытых скал, его потоки поднимали вверх пыль и мелкие камни, пронося их по воздуху, словно пытались стереть границы между небом и землёй.
Хромный город остался позади и теперь они приближались к лесу.
Юдж шагал молча, его мысли путались. За последние несколько десятков градусов в его жизни случилось больше, чем за последние собы. Его должны были схватить. Но она спасла его. Его должны были судить. Но она взяла на себя его вину. Он должен был убежать. Но он всё ещё идёт рядом с ней. А теперь…
– Тут хорошее место, правда?
Её голос был спокоен, но в нём звучало что-то новое. Не обычная твёрдость. Не монаршая невозмутимость. Что-то намного глубже. Юдж остановился, огляделся. Они вышли к краю скалы. Отсюда Хромный город казался маленьким, будто игрушечным, его террасы уходили вниз, к деревьям, утопая в утреннем тумане.
Небо раскрывалось перед ними, безбрежное, яркое, чистое. Юдж замер. Что-то дрогнуло внутри. Он не знал, почему, но этот момент врезался в его сознание, как клинок в камень. Масахи смотрела вдаль.