Черный жемчуг

Глава 1

Двор заполонили лошади и слуги; дамы одна за другой поднимались на румбу, с которой садились верхом, когда подводили их лошадей. Две пожилые служанки наблюдали эту сцену из окна верхнего этажа. Двор окутывала прохладная тень, витал легкий, волнующий аромат июньского рассвета. Солнце уже поднялось над крышами строений, согревая верхнюю часть дома, поэтому служанки отворили оконную раму и оперлись локтями о подоконник, наслаждаясь теплом.

Внизу, во дворе, Аннунсиата Морлэнд оттеснила свою кузину Кэти и заняла место на тумбе, махнув рукой груму, держащему под уздцы ее пони. Маневр был проделан так ловко, что остался незамеченным для всех во дворе, кроме самой Кэти, но Кэти уже привыкла к тому, что к Ней относятся пренебрежительно. Однако обе служанки отлично видели все, и одна из них досадливо покачала головой.

– Молодая леди определенно заслуживает порки – слишком уж дерзко она ведет себя, а бедняжка мисс Кэти...

Эллин метнула на свою соседку раздраженный взгляд. «Бедняжка мисс Кэти», некрасивая и болезненная, не пользовалась вниманием и любовью у слуг дома Морлэндов, более расположенных к здоровым и крепким ребятишкам. У самой Лии никогда не хватало времени для Кэти, и на протяжении всего детства той доставались только, шлепки и ругань – причем никому и в голову не приходило назвать ее «бедняжкой Кэти». Эллин знала, что причиной неожиданного сочувствия была просто зависть. Обычно Эллин не позволяла никому, кроме себя, осуждать Аннунсиату, но не далее, как сегодня утром в Шоузе Эллин потерпела поражение в одной из постоянно учащающихся размолвок со своей молодой госпожой, поэтому сейчас только пробурчала что-то неразборчивое себе под нос.

Они наблюдали, как грациозно Аннунсиата уселась в седло и подобрала поводья, пока слуга поправлял ее пышные юбки. Аннунсиата одевалась просто, по моде того времени – без кружев, перьев и тому подобных украшений, но при этом ей удавалось держаться так, что ее черная суконная амазонка походила на придворный наряд, а коренастый пони серой масти – на молочно-белого сказочного коня. Ее блестящие темные локоны выбивались из-под черного капюшона, как будто ничто было не в силах сдержать их поток, и сердце Эллин забилось от гордости при виде того, как ловко ее госпожа отъехала в сторону, уступая место поднявшейся на тумбу Кэти. Контраст между девушками был поразителен, и Эллин забыла о своем недовольстве молодой хозяйкой, невольно подумав, почему бы Аннунсиате не занять положение этого уродливого пугала, Кэти?

– А тут и порка не поможет, – пробормотала она. Лия разозлилась. Она была старше Эллин, к тому же ее положение воспитательницы и старшей над горничными Морлэндов ставило ее неизмеримо выше Эллин, которая занимала такую же должность в Шоузе – обветшавшем доме маленького, почти не приносящего дохода поместья.

– Если что и нужно твоей мисс Аннунсиате, – строго произнесла она, с достоинством приосаниваясь, – так это замужество. Четырнадцать лет – это немало. Моя хозяйка в четырнадцать была уже замужем, и ей это не повредило.

– Так ведь твоя хозяйка была неученой, – заметила Эллин. – Моя госпожа умна, ее мозг ловок, как угорь.

– На мой взгляд, дамам ученость ни к чему – от нее нет никакой пользы, – возразила Лия.

– Старая хозяйка была ученой, – с удовольствием напомнила ей Эллин.

Лицо Лии омрачилось. Прошло уже десять лет с тех пор, как умерла Мэри Эстер Морлэнд – в тот же год, как убили короля, – а Лия все еще горевала о ее смерти. Лия нянчила Мэри Эстер ребенком, была возле нее всю жизнь – сначала в качестве няньки, потом горничной, домоправительницы и компаньонки и, наконец, воспитательницы детей Мэри Эстер. Потеря хозяйки для Лии была равнозначна потере зрения.

– Ну и что! Таких, как старая хозяйка, больше нет, – возразила она, отметая этот довод. – А твоя мисс должна была выйти замуж за Кита-младшего – так решили, когда она только родилась. Об этом все знают, так чего же она тянет? Ей уже четырнадцать, а жениху девятнадцать – почему бы им не пожениться и покончить с этим? Кит-младший – завидный жених, и если мисс не будет вести себя разумно, ей не видать его как своих ушей.

– А может, у моей хозяйки другие планы, – таинственно проговорила Эллин, и Лия смерила ее пронизывающим взглядом.

– Она не найдет лучшей партии, чем эта, – решительно заявила Лия. – Киту-младшему досталось наследство отца и имение Баттсов от матери, это не считая земельных владений в Шотландии. А теперь, когда его мать умерла, Киту необходимо жениться.

– Ему пришлось продать Уотермилл, чтобы заплатить пени «круглоголовых», – перебила Эллин. – Айберледи сожжен после битвы при Данбаре, Берни захвачен пресвитерианами, и только Господу известно, получит ли Кит-младший его обратно, так что моей хозяйке стоит хорошенько подумать о таком замужестве. В конце концов, если вспомнить, кто такая Аннунсиата...

Эллин запнулась, поняв, что допустила непростительную оплошность. Лия прищурилась.

– Ну и кто же она такая? – не дождавшись ответа, Лия продолжала: – При всем уважении к положению и красоте Аннунсиаты, она всего лишь незаконнорожденная, и этим все сказано. Никому не известно, кто был ее отцом.

– Может, да, а может, и нет, – строго заметила Эллин.

– Хочешь сказать, тебе это известно? – требовательно спросила Лия.

– Известно или нет – какая разница, – Эллин была страшно рассержена. – Главное, Шоуз пока никому не отказан, и мисс Руфь может оставить его в наследство кому угодно. Поскольку моя госпожа, как самая красивая и умная девушка в графстве, больше всех годится в наследницы, мисс Руфь не станет спешить с ее замужеством.

Лия тяжело вздохнула, подозревая, что Эллин говорит правду. Хотя Шоуз и был небольшим поместьем по сравнению с остальными владениями Морлэндов, он считался отличным наследством, к тому же владелице Шоуз принадлежали пакгаузы королевской пристани. Лия понимала, что при таком раскладе к красоте Аннунсиаты прибавляется и богатство. Лия вновь взглянула на двор и увидела, что Кит-младший и Эдуард – младший сын Мэри Эстер – болтают с Аннунсиатой, дожидаясь, пока все присутствующие будут в седле. Аннунсиата заигрывала с обоими юношами, слегка поддразнивая их, а тем временем в другом углу двора в полном одиночестве скучали Кэти и ее десятилетняя кузина Элизабет Хобарт. Это повторялось постоянно – так, во время танцев все юноши добивались права пригласить Аннунсиату, и только неудачники вспоминали о других девушках.

Наконец, в седло уселась последняя из дам – госпожа Лии, хозяйка дома Морлэндов, жена хозяина, Ральфа Морлэнда. Помимо гордости за хозяйку, Лия испытывала беспокойство, ибо хозяйка была в положении, а Лия не одобряла в таких случаях верховые прогулки. Беспокойство прибавило ей язвительности, и она отвернулась от окна, желая высказать последнее колкое замечание и кивая в сторону Аннунсиаты со свитой ее преданных поклонников.

– Мисс Руфь хочет убедиться, не станет ли вынужденной спешка с замужеством этой девицы.

– Что ты такое болтаешь? – свирепо возмутилась Эллин, но Лия уже ушла, молчаливая и исполненная чувства собственного достоинства, так что Эллин осталось только пробормотать: – Пусть лучше убедится, не ядовита ли твоя слюна, старая карга.

Когда кавалькада проехала через ворота и подвесной мост, Мэри Моубрей вздохнула с облегчением, хотя и не без чувства вины. Она знала, что должна считать дом Морлэндов своим собственным домом, а не темницей, и понимала, что сердце ее мужа будет разбито, если он узнает о ее мыслях. Однако Мэри не могла сдержать радость по поводу того, что вырвалась на свободу, и постаралась только сделать эту радость по возможности менее заметной.

Они направлялись в Харвуд-Вин за листьями священного дерева. Такие экспедиции совершались постоянно и часто поручались слугам, но Ральф, всегда желающий угодить Мэри и стремящийся доставить домашним хоть какое-то развлечение, задумал превратить обряд в увеселительную прогулку. За последние десять лет законы становились все более суровыми, пока, наконец, правительство пуритан не запретило все, что хоть сколько-нибудь напоминало развлечение. Сначала законами пытались пренебрегать, но потом генерал Кромвель – или, как он именовал себя, лорд-протектор, – установил надзор. Вооруженные отряды следили за соблюдением законов, налагая на ослушников огромные пени (штрафы) или даже подвергая их тюремному заключению.

Дом Морлэндов претерпел немало страданий. Большая часть поместья была конфискована в наказание за роялистскую деятельность его хозяев, пени возросли по той же самой причине и за продолжение запрещенных англиканско-католических служб в домовой церкви Морлэндов. Большую часть фамильного столового серебра и драгоценностей продали для уплаты пеней, и теперь было бы трудно наскрести еще что-нибудь. Страшнее всего оказалось нападение на церковь, совершенное несколько лет назад, когда вооруженные солдаты ворвались в нее во время ранней обедни. Они разрушили алтарь, забрали сосуды и из скамей устроили во дворе костер, на котором сожгли ризы, напрестольники и молитвенники.

Все это было ужасно, но еще хуже оказались последствия для членов рода. Хозяина дома Морлэндов, Эдмунда, разбил паралич, когда он пытался спасти старинную деревянную статую Благословенной Девы. Он еще хромал, не оправившись от первого удара, поразившего его в прошлом году, и второй удар убил его: Эдмунда нашли в церкви Богородицы, он лежал ничком и собственным телом прикрывал статую. Старый священник, отец Майкл Мойз, был заключен в подземелье, и никакие уговоры и деньги не помогли освободить его. Для этого старика тяготы жизни в заточении оказались слишком суровыми – на следующую зиму он умер.

Немедленно последовала еще одна смерть. Хиро Гамильтон, мать Кита-младшего, была настолько потрясена случившимся, что в ужасе ожидала второго нападения на церковь в Шоузе. Она умерла во сне две недели спустя, и все в доме были убеждены, что ее погубил страх. У самой Мэри, в то время беременной, начались преждевременные роды. Ребенок родился очень слабым и прожил менее двух лет. В этих испытаниях и постоянном страхе Ральфу удавалось всех поддерживать. Страшные события оборвали его радостную, беззаботную юность – началась обремененная ответственностью зрелость. Отец Ральфа покинул поместье Морлэндов после смерти Мэри Эстер; препоручив дела сыну, он переселился в Лондон. Когда умер Эдмунд, Ральф стал полноправным хозяином поместья Морлэндов. Ответственность была тяжкой, но Ральф всегда сохранял свою природную жизнерадостность, и постепенно члены семьи стали все больше полагаться на Ральфа, поддерживающего в них надежду в эти трудные времена. Сам Ральф не проявлял ни малейшего признака боязни или напряжения, кроме одного раза, в прошлом году, когда он услышал весть о смерти лорда Кромвеля: при этих словах Ральф воскликнул «Слава Богу!», упал на колени, закрыл лицо руками и зарыдал.

Мэри взглянула, как он скачет рядом с ней на Рыжем Лисе – крупном гнедом жеребце. Ральф был высоким, больше шести футов, крепко скроенным мужчиной, с широкими плечами и длинным, сильным телом, и при этом не казался грузным, обладая кошачьей гибкостью и грациозностью движений. Своей внешностью он во многом напоминал деда – такими же серебристыми волосами, большими серыми глазами, тонким греческим профилем и золотистой кожей, но если Эдмунд походил на холодную, надменную статую, то лицо Ральфа светилось мягким юмором. В его серых глазах мерцали золотые искры, взгляд был по-кошачьи таинственным, длинные линии морщинок вокруг глаз свидетельствовали о смешливости, а уголки чувственных губ постоянно приподнимала улыбка.

Когда Мэри Моубрей впервые увидела Ральфа, ей было четырнадцать лет. Через месяц они поженились. Мэри родилась и выросла на границе Англии и Шотландии; ее дом стоял у Эмблхоупа, на унылой и бесплодной равнине между Северным Тайндейлом и Редесдейлом. Отцу Мэри принадлежало большое поместье; сам он погиб в последнем бою войны, близ Карлайла. Мать Мэри приходилась сводной сестрой Сэмюэлу Симондсу, который женился на старшей дочери Мэри Эстер Морлэнд, Анне. Когда мать Мэри умерла, Сэм Симондс стал опекуном девочки, привез ее в свое поместье Белл-Хилл в Кокетдейле – место более обжитое, чем Эмблхоуп, но такое же дикое и пустынное.

Мэри исполнилось четырнадцать, когда вся ее жизнь неожиданно изменилась, и настолько круто, что почти год девушка пребывала в состоянии замешательства, доходящего до шока. Сэм весьма деликатно сообщил ей, что подыскал неплохую партию. Как единственное дитя своего отца, Мэри наследовала его состояние, и найти жениха для нее не составило труда. Мэри предстояло выйти замуж за Ральфа Морлэнда, возможного наследника всего громадного состояния Морлэндов. Сама по себе новость не огорчила девушку, ибо она всегда знала, что когда-нибудь ей придется выйти замуж; потрясение вызвали слова о том, что утром она должна будет уехать в Йоркшир, а свадьба состоится уже через месяц.

Сэм и вооруженный отряд сопровождали Мэри до Йорка. В те неспокойные времена, отправляясь в долгий путь по дикой земле, необходимо было брать с собой охрану, но Мэри в ее смятении показалось, что эти вооруженные люди везут ее в темницу. Эта мысль преследовала Мэри весь первый год в Йоркшире. Здесь все казалось девушке чужим – зеленая, болотистая земля, незнакомые люди; Мэри чувствовала себя подавленной и ненавидела Йоркшир. Всю прежнюю жизнь она провела на дикой, открытой всем ветрам равнине, пустынной и молчаливой, а теперь ей приходилось привыкать к густонаселенным низменностям. До сих пор ее ничего не заставляли делать, и Мэри проводила время в верховых и пеших прогулках и охоте на равнине и холмах. Теперь же ей приходилось постоянно сидеть дома, выполняя умопомрачительное количество дел. Одним махом Мэри превратили из беззаботной девчонки в хозяйку огромного дома со всеми обязанностями, которые налагало это звание.

Ее выдали замуж за огромного, шумного, сильного мужчину, который пугал Мэри. Какой бы несчастной она ни была, деваться оказалось некуда, и она ушла в себя, укрылась за неподвижной маской, погребла свой страх и смущение под плитой надменного достоинства, приличествующего ее новому положению и удерживающего всех окружающих людей на почтительном расстоянии. Странно, но единственным человеком в доме, который понимал ее чувства, оказался Эдмунд. Хотя он сам родился и вырос в доме Морлэндов, его отец приехал из Нортумберленда, из Тодс-Нов, от которого был только час езды до Эмблхоупа, а мать Эдмунда привезли с диких торфяников Берни, из Стирлингшира. Эдмунд унаследовал любовь своих родителей к одиночеству и сам был чрезвычайно скрытен. Между ним и Мэри зародилась странная молчаливая симпатия, и девушка обнаружила, что в моменты, когда она чувствовала себя особенно подавленной и несчастной, она находила утешение у Эдмунда, ибо с ним она могла спокойно посидеть и помолчать, не опасаясь, что кто-нибудь потревожит ее. Ральф заметил ее взгляд и улыбнулся.

– С тобой все в порядке? – поинтересовался он. – Обязательно скажи мне, если почувствуешь недомогание.

Она кивнула, не улыбнувшись в ответ, ибо ее надменное выражение лица стало привычным.

– Мне хорошо, – проговорила Мэри.

– Отлично! Я знаю, Лия не хотела, чтобы ты ехала с нами, но мы не будем спешить, к тому же мы так давно не были на прогулке! Не думаю, чтобы тебе это повредило.

– Я рада, что смогла поехать, – ответила она, и это прозвучало вполне искренне – глаза Мэри сверкнули от удовольствия. Ральф знал, что она рада, – он постепенно учился распознавать мимолетные выражения на лице жены.

– Если хочешь, завтра мы могли бы устроить соколиную охоту на торфяниках. Знаю, Лия ни за что не разрешит тебе поехать, но мы встанем пораньше и сбежим – только ты, я и несколько слуг. Как ты думаешь, дорогая?

Мэри кивнула, но в глазах ее блеснули искры. Муж всегда был добр к ней, сразу чувствовал, что ей хочется, и старался выполнить ее желание. В первые годы замужества она была слишком смущена и несчастна, чтобы заметить это, и обвиняла мужа во всех своих бедах – ведь именно он женился на ней, а значит, он и обрек ее на заточение в доме и постоянные беременности. Но со временем Мэри поняла, что Ральф был волен жениться или не жениться на ней не более чем она сама – о браке договорились Эдмунд и Сэм Симондс, – и теперь делал все возможное, чтобы облегчить участь жены.

Мэри переносила бы беременности легче, если бы они не ограничивали ее свободу. Она была высокой, крепкой женщиной и носила детей легко – Лия говорила, что так бывает со всеми, кто родился на равнине, так как у них сильные мышцы и прямая осанка. Но по той же самой причине роды у Мэри проходили тяжело, ее муки бывали продолжительными и изнуряющими. Первый ребенок Мэри, Эдуард, родился в январе 1653 года, и, едва успев оправиться, она вновь понесла. Эдмунд родился в декабре в том же году, а Ральф-младший – в октябре 1654 года. Четвертый ребенок появился в ноябре 1655 года, на месяц раньше срока. Ральф и его назвал Эдуардом, так как это имя было родовым, и надеялся, что мальчик переживет остальных детей.

После этих преждевременных родов Мэри получила пару благодатных месяцев передышки, но в начале следующего года вновь забеременела. Ее первая дочь родилась в сентябре 1656 года, ее назвали Сабиной. В ту зиму Ральф должен был уехать в Лондон, уладить кое-какие дела со своим отцом, который от имени семьи распоряжался ее собственностью в Лондоне. Мэри всю зиму радовалась охоте, верховым прогулкам и свободе. Однако она с удивлением обнаружила, что скучает по Ральфу, что ей не хватает его большого горячего тела рядом, в постели, поэтому, когда Ральф вернулся в середине февраля, Мэри встретила его настолько радостно, что вскоре вновь забеременела. Прошлым летом умер ее четвертый сын, Эдуард, а одиннадцатого ноября, в день святого Мартина, родился еще один, окрещенный Джеймсом Мартином. Шестой сын Мэри появился на свет в ноябре 1658 года и также был назван Эдуардом, но прожил всего месяц и умер после Рождества. Теперь, в июне, Мэри была беременна на четвертом месяце.

Ральф любил своих детей и обожал жену, родившую их, но Мэри хотела бы, чтобы между родами и следующей беременностью случались более длительные промежутки, дающие ей относительную свободу. Она гордилась своими детьми, радовалась, что они появились на свет – конечно, ведь бесплодная женщина считалась бесполезной, ее обычно презирали – но в действительности Мэри не питала к детям глубокой любви, кроме, пожалуй, Мартина. Только Мартин был похож на свою мать. Нед, Эдмунд, Ральф-младший и Сабина представляли точные уменьшенные копии своего отца – ширококостные, белобрысые и светлоглазые – и были красивыми детьми, которых любили все, особенно слуги, с радостью хлопочущие над ними и балующие всеми способами, когда этого не видела бдительная Лия.

Но Мартин, растущий за двоих, был хрупким, черноволосым и сморщенным при своем рождении и постепенно становился все больше похожим на мать. Это было изящно сложенное дитя с неожиданно темной кожей, блестящими черными волосами и темно-синими глазами маленького котенка. Он не так часто капризничал, как остальные дети в этом возрасте, на его личике с тонкими чертами часто появлялось чувствительное и задумчивое выражение, что в сочетании с хрупкостью заставляло думать, будто этот ребенок чужой в семье. Слуги иногда говорили, что Мартина подменили эльфы, но не могли нарадоваться на него, ибо он был самым очаровательным крошкой в мире, а воспитатель Ламберт часто хвалил его живость и сообразительность. Нед не умел читать, пока ему не исполнилось три года, Эдмунд до сих пор писал отвратительным почерком, а малютка Мартин, которому еще не было и двух лет, отлично читал, писал и уже знал три французские песенки.

Кавалькада проехала поворот на Тен-Торп и уже находилась за пределами владений Морлэндов, так как северную часть этих владений конфисковал Парламент. Земля теперь принадлежала хозяину Макторпу, твердому стороннику пуритан и Парламента. Он исполнял обязанности местного мирового судьи, и соседство с ним не радовало Морлэндов, так как им было хорошо известно, что Макторпу не терпится отхватить себе еще чужой земли. Руфь и Ральф сходились во мнении, что именно Макторп затеял нападение на церковь, но они держали свои мысли при себе из страха за своих родных.

Солнце начинало сушить росу в травах к тому времени, как кавалькада достигла Харвуд-Вин – дремучего, глухого леса, через который протекал чистый ручей. Здесь водились барсуки, лисы и олени, а в незапамятные времена – и зайцы; в лесу сохранилось множество древних и священных деревьев. Именно из Харвуд-Вин Морлэнды приносили домой майский шест, омелу и падуб на Святки. Здесь охотились с соколами и собаками, здесь играли дети и встречались влюбленные, забывая обо всем на свете.

Всадники ехали шагом по заросшей травой тропе и вскоре должны были спешиться и вести лошадей на поводу, так как низко растущие ветви не позволяли проехать под ними. В середине леса росло громадное старое дерево, вокруг которого было всегда сумрачно и таинственно. Как только они приблизились к нему, Мэри ощутила все очарование странного места. Все шли молча, в лесу стояла тишина, которую не нарушал ни один птичий крик, поэтому звуки шагов, шорох листьев, треск сучков под каблуками, звон шпор, случайный стук подков по корням казались неестественно гулкими. Впереди, между деревьями, показался просвет – поляна, на которой росло дерево, прозванное «великой старицей».

Ральф знаком приказал слугам отвести коней в сторону и подозвал Клема, сына дворецкого, который нес гирлянды. Ему не пришлось призывать всех к молчанию – никто не говорил, не смеялся, соблюдая тишину, и даже Аннунсиата стояла с широко раскрытыми глазами, позабыв поправить свои кудри или оглянуться на Эдуарда. «Великая старица» была самым древним деревом в лесу и обладала способностью с равной силой приносить добро или зло. Ее листья, плоды, цветы и даже кора использовались для приготовления множества целебных настоев и мазей, а побеги отгоняли злых духов. Но если старица бывала недовольна, она губила детей, и ходили слухи, что именно из такого дерева был вырезан крест, а на ветвях повесился предатель Иуда.

Клем выступил вперед, снял шляпу и трижды почтительно поклонился дереву, а потом громким голосом прочитал молитву матери-старице, восхваляя ее добрые силы и прося позволить украсить ее листьями и цветами. Чтобы умилостивить дерево, Морлэнды принесли ему гирлянды медоносов и дикого чеснока, и Клем обвил ими те ветки, с которых предполагалось сорвать листву. Проделав все это, он отступил, прихватив корзинку, и оглянулся на Эдуарда. Мэри внезапно вздрогнула. В этом тенистом месте было прохладно. Она порадовалась, что ей не понадобится самой рвать листья – слишком уж многими детьми пришлось бы тогда рисковать. Клем был женат, имел двух сыновей, и его престарелая мать жила в лесу возле дороги на Уилстроп, так что Клем крайне неохотно согласился выполнить возложенную на него задачу, и об этом хорошо знал Ральф. Поэтому Ральф попросил собрать листья холостяка Эдуарда. Тот охотно, но неторопливо выступил вперед, взяв нож и ножницы. Он не слишком верил в старые обряды, магию и языческие божества, но все же снял шляпу и поклонился дереву, прежде чем начать свое дело.

Когда корзина наполнилась, двое мужчин вновь поклонились. Ральф вознес дереву благодарственную молитву, и все радостно поспешили уйти. Они торопливо проходили по северному краю леса, а когда наконец вышли на открытую местность, все вздохнули с облегчением, будто избежав опасности.

– Позавтракаем здесь? – предложил Ральф, приостановившись на травянистом берегу ручья. – Куда нам спешить? Клем, постели скатерть там, на ровном берегу. Варнава, отведи коней в тень и привяжи их.

Сразу послышались голоса и шум, как будто слова Ральфа разбудили остальных. Слуги засуетились, расстилая скатерти, Доставая еду, привязывая коней и указывая дамам самые удобные места. Ральф расстелил на земле свой камзол, приглашая Мэри присесть.

– Здесь трава еще сырая, ты можешь простудиться.

Мэри позволила мужу поухаживать за ней, оказавшись на свежем воздухе. По другую сторону ручья простирались пустынные и ровные торфяники, тянущиеся до самого Хиссея, а за ним начиналась низменность Марстон, где в бою погибло так много членов рода Морлэндов. Мэри услышала, как Кит-младший говорит Аннунсиате: