Черный жемчуг

– А что делается в замке Морлэндов? – спросила Кэти, стараясь не смотреть Руфи в глаза.

– Арабелла страдает от ревматизма. Кингкап укусил Ральфа за плечо, и оно никак не заживает – Арабелле даже пришлось зашивать рану. У Эдмунда начался сильный кашель, а Ральф-младший собрал целую ораву мальчишек из школы, уговорив их похитить соты с медом на пасеке – при этом только его не изжалили пчелы, а что еще можно было ожидать от этого озорника? Элизабет скучает по тебе. – Руфь пристально посмотрела на Кэти. – Почему бы тебе не навестить ее? Поезжай туда на Рождество. Зачем сжигать все мосты?

Кэти не ответила. Она не могла допустить, чтобы семья пренебрегала ее мужем, но признаться в этом было так же невозможно, как и позволить такое пренебрежение. Вместо этого Кэти спросила:

– Что нового о Ките и его поездке?

– Он получил обратно свои земли – разве ты не слышала?

– Откуда я могла услышать? Кто мог сообщить мне?

Руфь пропустила этот упрек мимо ушей.

– Бедный Фрэнк, – продолжала она, – ему так хотелось устроить побоище – особенно после столь легкого похода на Лондон. Он вместе с Китом и Криспианом собрал всех своих людей, разбил лагерь неподалеку от замка и разработал атаку, подобно принцу Руперту, пытающемуся завоевать Австрию! И когда, наконец, они выступили маршем, шотландцы просто разбежались.

– Не очень-то это похоже на шотландцев, – заметила Кэти.

– Кажется, это был просто цыганский табор. Люди, которые первыми захватили земли Кита, вскоре покинули их – земли оказались неудобными и слишком большими, чтобы следить за ними без достаточного количества слуг. Поэтому земли остались без присмотра, и вскоре там поселились цыгане. Кит сказал, что нашел поместье в ужасном состоянии – там стояла вонь, способная убить христианина, так что единственной битвой, которую пришлось выдержать войску Кита, была битва с грязью и запущенностью. Фрэнк и Криспиан вскоре вернулись домой, а Кит пробудет в Шотландии еще несколько месяцев, пока не приведет все в порядок и не найдет подходящего управляющего, способного вести дела в его отсутствие. Однако судя по письмам Кита, вряд ли он будет надолго уезжать из Шотландии – теперь его дом там, а у нас он будет бывать только изредка с визитами. Кэти кивнула, не сводя глаз с крокусов, как будто ничто другое не интересовало ее.

– А теперь мне пора, – заключила Руфь, – иначе мой жеребец оборвет привязь. Надо ли передать нашим, что с тобой все в порядке?

– Да, – кивнула Кэти. Казалось, ей больше нечего сказать, но когда Руфь ступила на порог, она добавила: – Спасибо, что вы навестили меня.

Руфь ответила странной, похожей на гримасу улыбкой, и вышла, не добавив ни слова.

Когда вечером Макторп вернулся домой, Кэти сразу поняла по его настороженному поведению, что он знает о приезде Руфи. Не давая ему возможности первым задать вопрос, Кэти сказала:

– Сегодня у меня была гостья – моя кузина Руфь из Шоуза.

– Что ей было надо? – грубо спросил Макторп. Защитным движением он сгорбил плечи, и это напомнило Кэти озябшую птицу на голой ветке.

– Она хотела посмотреть, все ли со мной в порядке, и предложить мне свой дом, если я захочу уехать от вас, – равнодушно ответила Кэти.

Макторп сгорбился еще сильнее.

– И что же вы ей ответили? – угрюмо пробормотал он. – Что приедете?

Кэти взглянула на мужа.

– Я никогда не обманывала вас, даже из лучших побуждений, что иногда бывает между мужем и женой. Почему же вы тогда не доверяете мне? Если бы я хотела уехать, я бы сделала это.

– Если вы хотите уехать, у вас найдется немало оправданий, – заметил Макторп, понижая голос, и его глаза стали испуганными и растерянными.

– Я не вижу причин для своего отъезда, – спокойно отозвалась она.

– Незавершенный брак – это не брак, – возразил он. – Вы можете оставить меня и получить развод.

– Я не хочу оставлять вас. Я ваша жена.

– Не совсем...

– Об этом знаем только вы и я. Неужели вы думаете, что я признаюсь в этом кому-нибудь еще? Как бы там ни было, я считаю себя вашей женой.

Макторп шагнул к ней, продолжая горбить плечи, с униженными и просящими глазами. Его вид неприятно поразил Кэти – она ненавидела его любовь и зависимость от нее, и даже не потому, что он был груб и неотесан, а потому, что она не могла отвечать на его чувство. Ее раздражала способность этого человека любить, не будучи любимым, и была ненавистной необходимость быть благодарной ему за доброту. Такой Кэти была всю свою жизнь – ей всегда хотелось оставаться гордой и независимой.

– Кэти, – испуганно пробормотал он. Когда Макторп подошел ближе, Кэти уловила запах его тела – он был уже не отвратительным, хотя еще довольно сильным. От него пахло потом, лошадьми и табаком. Сегодня вечером или на следующий день он должен был помыться – Макторп никогда не забывал об этом с тех пор, как Кэти однажды спокойно и решительно напомнила ему. – Кэти, вы же знаете, я никак не могу справиться с этим...

– Знаю, – отозвалась она.

– С другими девушками... то есть другими женщинами – вы знаете, о чем я говорю... но вы... потому что...

– Знаю, – повторила Кэти. Она и в самом деле знала: Макторп никогда не общался с приличными женщинами. Он умел вести себя с уличными потаскушками или со служанками, но Кэти, неказистая, плоскогрудая Кэти, смущала его. Макторп любил свою жену. Кэти отчаянно хотелось забыть о веренице их ночей – о неумелых ласках и мучительных прикосновениях, повторных попытках и повторных неудачах, забыть о его унижениях, почти рыданиях. Ее тело, желанное и недосягаемое, оставалось холодным и неподвижным барьером между ними. Кэти хотелось стереть из памяти все воспоминания, закрыв на минуту глаза, но она боялась, как бы муж не догадался, о чем она думает, поэтому она смотрела прямо в лицо Макторпу, не видя его.

– Кэти, – вновь заговорил он, и внезапно его слова прервал приступ кашля. Этот кашель продолжался довольно долго, давая Кэти возможность на время отвернуться. Наконец Макторп сплюнул в огонь, и тут же его лицо стало виноватым: – Простите.

– Ваш кашель усилился? – спросила Кэти.

– По крайней мере, мне не стало лучше, – пожал плечами Макторп. – Всех теперь донимает кашель. Сегодня в городе...

– Сегодня я дам вам меду, чтобы прогреть горло, а перед сном натру грудь гусиным жиром, – решительно заявила Кэти. Макторп не улыбнулся, но его глаза радостно блеснули в ответ на ее слова. Поскольку он не был с ней близок, их отношения все больше напоминали отношения отца и дочери, причем это делало Макторпа старше его лет.

Проснувшись, Аннунсиата обнаружила, что постель рядом с ней вновь пуста – значит, Хьюго так и не вернулся» Она была уже слишком неповоротлива, чтобы принимать участие в светских развлечениях, но по-прежнему настаивала, чтобы Хьюго не пропускал их, и иногда он возвращался домой чересчур поздно. Однажды он вообще не пришел ночевать и появился только на следующее утро, когда Аннунсиата ела крыжовник, чтобы сообщить, что он ночевал у Кинстона, не желая тревожить ее так поздно. Аннунсиата скучала по нему, скучала по теплу его тела в постели, скучала по его ласкам, однако утешала себя тем, что после родов Хьюго снова будет рядом с ней. Нельзя же было заставлять его просиживать каждый вечер в ее комнате, бездельничая и умирая от скуки. Аннунсиате стало тяжело подниматься даже днем, и Хьюго продолжал поиски дома один, пока, наконец, не выбрал небольшой особняк на Кинг-стрит и не оставил его за собой. Поэтому и днем он частенько уходил. Аннунсиата была разочарована тем, что не может помочь мужу, но тот объяснял, что дом должен быть готов к переезду сразу после рождения ребенка.

– К тому же вкусы у нас во многом похожи, – добавлял Хьюго. – Вам понравится наш дом, обещаю.

Дом требовал больших расходов. Руфь никогда не отказывала в деньгах, когда Аннунсиата просила ее, но самой Аннунсиате было неприятно постоянно просить, а при экстравагантности Хьюго и ее собственном нежелании жить в кредит им постоянно не хватало денег. Однако король был очень добр и часто делал чете Баллинкри щедрые подарки. Он пообещал даровать Хьюго титул графа, чтобы возместить утрату земель в Ирландии, а Аннунсиате пообещал дать большой участок в Нортумберленде в номинальную аренду, чтобы она могла с прибылью сдавать его.

Аннунсиате теперь редко удавалось удобно устроиться в постели, и она спала полусидя, обложившись валиками и подушками. Она чувствовала, как будто что-то очень острое в подушках давит ей в спину. Она беспокойно приподнялась и внезапно услышала шум в прихожей. На мгновение Аннунсиата похолодела от страха, подумав о возможном появлении грабителей, но затем узнала голос Жиля. Аннунсиата позвала его, и Жиль тут же ответил:

– Одну минуту, миледи.

Он тут же появился в дверях, стараясь держаться спокойно. Жиль не принес с собой свечу, но отсвет из прихожей освещал его фигуру. Аннунсиата отодвинула полог кровати.

– Что случилось? – вполголоса спросила она. – Я слышала шум в прихожей.

Жиль очень выразительно пожал плечами, сожалея о том, что разбудил хозяйку и стараясь заверить ее в том, что шум не был вызван важными причинами.

– Пришел хозяин? – спросила Аннунсиата.

– Да, миледи. Я помог ему устроиться на ночь в шезлонге – только на одну ночь. Он думал, что так будет лучше, чем будить вас, когда вы и так плохо спите. Увы, мы вас все равно разбудили, – и Жиль отвесил очаровательно-шутливый поклон вежливого сожаления. Аннунсиата чувствовала, что за его словами скрывается более серьезная симпатия.

– Как он себя чувствует?

Глаза Жиля внезапно стали раздраженными, как будто он собирался резко высказаться, но в последний момент отказался от своего намерения.

– Немного не в себе, как принято говорить, миледи.

– Не в себе? – Аннунсиата не знала этого выражения. Жиль сразу пояснил:

– Хозяин пьян. Он выпил, его вырвало, и он вновь начал пить. Может быть, его вырвет еще раз. Простите, миледи. Думаю, ему не следовало сегодня возвращаться домой в таком виде, но раз уж он здесь, это лучше, чем шататься по коридорам. Я останусь с ним, и он не потревожит вас.

Аннунсиата вздохнула.

– Во всяком случае, я и так не могла уснуть. Спина болит. Жиль, вы не можете ненадолго оставить его и принести мне что-нибудь попить?

– Конечно, миледи. Но если у вас боль, может быть, мне позвать вашу горничную?

Аннунсиата вспомнила кислую мину Джейн Берч и покачала головой.

– Это всего лишь слабая боль. Если вы принесете мне немного эля, я скоро усну.

– Сию минуту принесу, миледи. Я останусь здесь, под дверью. Если я вам понадоблюсь, позовите тихонько, и я услышу.

– Спасибо, Жиль, – ответила Аннунсиата, и прежде, чем Жиль вышел из комнаты, они обменялись взглядами сочувственного взаимопонимания.

На следующее утро она не виделась с Хьюго. Как только он проснулся, Жиль увел его мыться и бриться, а к тому времени, как Хьюго смог предстать перед женой, у нее начались роды. Долгое время врачи и повивальные бабки спорили о том, действительно ли у нее роды, так как у Аннунсиаты не было схваток, только продолжительная, острая боль в спине. Поскольку предположительно роды должны были наступить две недели назад, причин для тревоги оказалось более чем достаточно. Пока Аннунсиата ходила по комнате, поддерживаемая двумя сильными служанками, остальные слуги убирали спальню, превращая ее в комнату для роженицы. К концу дня комната была полностью готова. Боль не утихала, и Аннунсиата, которую целый день рвало, улеглась в постель, слишком слабая, чтобы ходить, несмотря на настояния повитух.

Это произошло в понедельник, к утру вторника ситуация не изменилась, если не считать того, что Аннунсиата временами теряла сознание. Король отправил к ней своего собственного врача, который заявил, что Аннунсиату надо накормить, чтобы восстановить ее силы. Ее старательно кормили, но вся пища тут же выходила обратно. Аннунсиату мучила страшная жажда, но ее желудок не мог ничего удержать. Даже крошечные глотки молока, которыми она пыталась увлажнить пересохший рот и гортань, спустя полчаса выплескивались наружу.

Большую часть времени Аннунсиату одолевал бред. Боль уже не находилась внутри нее: она стала такой сильной, что теперь Аннунсиата сама оказалась окруженной болью и через ее прозрачную оболочку видела, как продолжается обычная жизнь мира. Она видела, как тени и солнечные пятна движутся по стенам комнаты, как приходят и уходят люди, как их лица неясно вырисовываются рядом с ней и вновь пропадают, как губы движутся, и иногда даже слышала слова: король обезумел от беспокойства за нее, как уверяли эти люди; ее муж ждет в комнате рядом, и все, что в состоянии сделать Жиль – это помешать ему ворваться в комнату. «Пьян», – прошептала она. Неожиданно вещи вокруг нее становились очень отчетливыми, она понимала все без объяснений, читала мысли людей, не нуждаясь в словах. Наступила ночь, в комнате стало темно, и Берч принесла свечи, сохраняя на лице свое обычное выражение чопорности, неодобрения и невозмутимости. Боль усилилась, отделяя Аннунсиату от внешнего мира еще прозрачным, но более плотным барьером. Она уже ничего не слышала, и периоды ее беспамятства почти не отличались от коротких моментов, когда она приходила в себя. Время от времени врачи осматривали ее, переговаривались и снова уходили. Затем рядом появилась Берч и взглянула на нее. Аннунсиата поняла, что умирает.

«Священник, я должна видеть священника», – пыталась сказать она и чувствовала, как движутся ее губы, но не знала, удалось ли ей издать хотя бы слабый звук. Она повторила, пытаясь говорить громче. Лица вокруг нее не изменились – казалось, ее не слышали. В поле зрения Аннунсиаты медленно вплыла Берч. Аннунсиата потянулась, чтобы взять ее за руку и привлечь внимание, но, к ее изумлению, она не могла шевельнуть рукой – рука не подчинялась ее приказу. Наверное, уже слишком поздно, я уже умерла. Она поймала взгляд Берч и посмотрела на нее так пристально, что горничная склонилась и спросила:

– Что вы хотите?

«Священника», – еле слышно прошептала Аннунсиата, и Берч понимающе кивнула, выпрямляясь. Аннунсиата почувствовала такое облегчение и покой, что заплакала бы, если бы у нее оставались слезы. Пришел священник, и король прислал четырех своих капелланов, которые опустились на колени рядом с постелью и молились об облегчении мук. В полночь священники завершили последний обряд, и Аннунсиата в изнеможении упала в когти боли. Кончился вторник.

Она проснулась на рассвете, удивленная тем, что еще жива. Берч сидела рядом, и, как только Аннунсиата открыла глаза, поднесла ложку с размоченным в вине хлебом к ее рту. Попытавшись облизнуть губы, Аннунсиата подняла голову, и Берч мягко поддержала ее, позволяя проглотить несколько капель вина. Теперь боль была совершено другой – не размалывающей кости и захватывающей все тело, а сосредоточенной в одном месте. Проглотив ложку вина, Аннунсиата почувствовала, что ее больше не тошнит. Джейн Берч слегка улыбнулась – впервые Аннунсиата видела на ее лице улыбку – и дала своей хозяйке еще несколько полных ложек размоченного хлеба. Комната казалась пустой – все присутствующие толпились у двери. Только священник и врач стояли рядом с постелью. Аннунсиата вопросительно подняла глаза, и Берч поспешила ответить:

– Я отослала их всех – они только тревожили вас. Вы кричали во сне, к тому же в комнате стало душно. – Смысл ее слов так и не дошел до Аннунсиаты. – Сейчас семь часов утра, среда. Хотите еще хлеба? Иначе вы будете слишком слабой, чтобы тужиться. – Аннунсиате удалось сжать руку Берч. – Что? Болит? По-другому – как будто сдавливает руку? – на мгновение она наклонилась к Аннунсиате. – Боже милостивый! Доктор, скорее идите сюда.

Новую боль оказалось гораздо легче терпеть. Берч напоила Аннунсиату, и вскоре она почти забыла о боли. «Пьяна», – отчетливо подумалось ей. Внезапно она почувствовала где-то внизу горячую влагу. «Кровь!» Аннунсиата испугалась – влаги было так много, должно быть, кровотечение станет смертельным.

– Воды, – произнес доктор, и Аннунсиата вспомнила, как Мэри Моубрей воскликнула в поле: «Воды отошли!»

– Теперь уже скоро, – ответила Берч, сжимая ей руку.

– Больше не болит, – прошептала Аннунсиата. Неужели все кончено? Неужели ребенок умер? Она вцепилась в руку Берч – единственную твердыню в мире. Он умер? Неужели она болью убила собственное дитя? Но тут Аннунсиате показалось, что внутри нее что-то раскрывается, подобно распускающемуся цветку, и она почувствовала, как это живое, движущееся, извивающееся нечто по своей воле пробивает путь сквозь тело Аннунсиаты к миру. Она беспомощно посмотрела на Берч и догадалась, что та все понимает. Ребенок!

– Ребенок! – закричала она.

В толпе присутствующих пробежал шепот, и все невольно подступили ближе, чтобы лучше видеть, но Аннунсиата уже не заботилась ни о чем, кроме самой себя, своего ребенка и Берч, своей новой подруги.

Вскоре боль совершенно прошла, и все остальное случилось поразительно быстро. В половине восьмого утра, в среду, роды завершились, и Берч распрямила ноющую спину с чувством облегчения и торжества. Аннунсиата сонно улыбалась ей, забыв про боль и погружаясь в благодатный сон, слишком глубокий, чтобы в нем были сновидения. Минуту Берч смотрела на нее, а потом отвернулась, выпроваживая зрителей. У дверей спальни она нашла понурого Жиля.

– Как себя чувствует миледи? – с испугом спросил он. Все продолжалось настолько долго, что он считал смерть хозяйки неизбежной, но боялся услышать об этом. Берч выглядела усталой, как будто это она мучилась два с половиной дня.

– Заснула, – ответила Берч. – С ней все в порядке. Эти деревенские женщины сильны, как лошади.

– А ребенок? – торопливо спросил Жиль, трепетно относящийся к малышам.

– Близнецы, – с удовлетворенной усмешкой поправила его Берч. – Мальчик и девочка – оба крупные и здоровые. Только Господу известно, как она ухитрилась родить их. А где хозяин? Надо сказать ему.

Жиль пристыженно опустил голову.

– Он прождал целый понедельник, но это показалось ему слишком утомительным. Ночью в понедельник... – он выразительно приподнял плечи. – И с тех пор... – Жиль неохотно взглянул в глаза Берч. – Надо ли говорить ей об этом?

– Она и сама довольно скоро все поймет, – ответила Берч. – Не надо сейчас говорить ей. Пойди, разыщи его, понял? Ты же должен знать, где он может быть.

– О, разумеется, – уныло отозвался Жиль и побрел прочь, не поднимая головы.

Аннунсиата проспала до трех часов пополудни, а проснувшись, почувствовала себя так хорошо, что попыталась сесть, и только тут поняла, как она ослабела. Если не считать легкую боль внутри, она была здорова – как будто никогда не рожала.

– Неужели мне все это приснилось? – спросила она у Берч.

– Нет, миледи. У вас два прекрасных ребенка – сейчас я принесу их вам. Только сперва позвольте умыть вас и сменить рубашку. Мы убрали в комнате и переменили простыни, пока вы спали. А потом вам надо поесть – как только к вам вернутся силы, все будет в порядке.

– Мои роды сделали тебя болтливой, Берч, – с упреком произнесла Аннунсиата. Берч не улыбнулась. Аннунсиата подумала, что больше в своей жизни ей не придется увидеть улыбку Берч, но это уже было не важно. – Дети хорошенькие?

– Замечательные.

– А где милорд?

– Он заходил сюда, пока вы спали, и снова ушел, сказав, что вернется позже, когда вы проснетесь, – не моргнув глазом, соврала Берч и, не давая Аннунсиате спросить о чем-нибудь еще, начала стаскивать с нее через голову ночную рубашку. Берч умыла ее, переодела в свежее белье, причесала и поменяла наволочки на подушках на кружевные, обшитые лентами, чтобы Аннунсиата могла принять посетителей.

– С вами хотят увидеться чуть ли не сотня людей. Вы произвели настоящую сенсацию, – заметила Берч. – Но сначала вам надо поесть.

– Я так хочу пить, что смогла бы выпить весь пруд близ замка Морлэндов, – призналась Аннунсиата. Берч прошла к двери, и тут же вошел Том с большим серебряным подносом в руках, над которым поднимался аппетитный пар. – О, давай его сюда скорее! – воскликнула Аннунсиата, и Том осторожно поставил поднос на постель, боязливо улыбнувшись хозяйке. – Берч, почему ты до сих пор не показала мне моих крошек? Странно подумать, я прожила с ними все эти месяцы, а теперь даже не узнала бы их в толпе.

Улыбнувшись ее шутке, Том вышел. Берч отправилась за детьми, пока Аннунсиата снимала крышки с блюд. Здесь была ее излюбленная еда – сытная и обильная, способная сразу подкрепить ее силы – устрицы, омары, грудка цыпленка, зажаренная со спаржей и грибами, блюдо шпината с чесноком и колотые орехи. К тому времени, когда вернулась Берч, Аннунсиата сидела на постели с набитым ртом и ложками в обеих руках.

Берч остановилась у постели с белыми сверточками в руках и странным выражением на лице – казалось, нежность пробивается через ее обычную неприветливость.

– Вот, миледи. Нет, нет, продолжайте есть – я сама подержу их. Вот они – барон Раскил и ее светлость юная леди. Самые милые дети, каких мне случалось видеть.

Аннунсиата разглядывала детей, ощущая странный испуг; как странно, думала она, не узнавать собственных детей, однако и в самом деле Берч могла бы принести ей любых других младенцев. Аннунсиата думала, что если когда-нибудь с детьми происходит путаница, никто и не замечает подмену. Но ее дети в самом деле были хороши – краснота кожи, оставшаяся у них после родов, сошла, пока Аннунсиата спала, и теперь их личики были нежно-розовыми, как речной жемчуг, крохотные, идеальной формы кулачки были сложены под подбородками – новенькие, ничем не запятнанные, еще не тронутые, как рассвет, как серебристая роса на весеннем лугу. Мой сын, моя дочь, думалось ей, но значение этих слов было непонятно. Они были юными душами, совершенными созданиями, которых Бог послал в мир, и пока мир не запятнал их, они оставались только чадами Божиими. Аннунсиату охватил глубокий, священный трепет, и она поняла, что никогда не сможет забыть это чувство, даже если не испытает его вновь. Один из детей зевнул – сладко и совсем по-взрослому, и Аннунсиата громко рассмеялась от восхищения.

– Кто из них кто, Берч? Я не могу различить.

– Вот его светлость, мадам. А девочка немного крупнее. Оба очень похожи на вас. Подождите, вот они проснутся, и вы сами увидите это. О, миледи, сам король приходил взглянуть на малюток и прислал подарок. Том, принеси коробку.

Под руководством Берч Том открыл коробку и показал Аннунсиате две крестильные рубашечки – из тончайшего белоснежного шелка, вышитые и искусно украшенные кружевом, унизанные мелким сияющим жемчугом.

– Он сказал, что придет проведать вас, как только вы сможете принять его, миледи, – удовлетворенно добавила Берч, с гордостью горничной, чья хозяйка – близкая знакомая короля. Мальчик проснулся, открыл глаза и уставился на Аннунсиату, и та выпалила первое, что пришло ей в голову:

– Он так похож на его величество!

Тяжелая работа окончилась, и начались радостные хлопоты. Спешно заказали еще одну колыбель, и оба младенца были уложены под богато расшитые атласные одеяльца. Колыбели поставили рядом с кроватью, сияющей подушками, украшенными кружевами, шелковыми простынями и покрывалом из желтого атласа с вышитыми на нем яркими птицами, бабочками и цветами в китайском стиле. Серебряные кувшины, блюда и кубки расставили на столиках в комнате, а центром этого великолепия была сама Аннунсиата, леди Баллинкри, в изысканной блузе, с волосами, распущенными по плечам, сидящая на постели и принимающая гостей и дары.

Хьюго ненадолго появился у нее и вновь ушел по делам, но его визит вполне удовлетворил Аннунсиату. Глаза Хьюго сияли, когда он смотрел на детей; не в силах что-либо сказать, он поцеловал ее. Любые слова были бы здесь не к месту, и Аннунсиата порадовалась, что счастье привело ее мужа В такое смущение. Чуть ли не каждый час он посылал ей сладости и цветы, тем временем торопясь закончить отделку дома, чтобы они могли переехать, как только Аннунсиата немного оправится.

– Вы сыграли со мной удачную шутку, миледи, – говорил Хьюго, – родив сразу двоих, в то время как детская приготовлена для одного ребенка. Я постараюсь исправиться и даже найти вторую няню. К счастью, я выбрал достаточно большой на первое время дом.

Люси и Ричард прибыли одними из первых, на время оставив посольство, куда пообещали вернуться после того, как поправится их кузина. Из-за границы они привезли немало подарков Аннунсиате и малышам.

– Боюсь, придется делить подарки между ними – мы и не предполагали, что у тебя будут близнецы, – сокрушалась Люси. – Скорее поправляйся, дорогая, и мы устроим пышный прием в честь крестин.

Король долго держал ее за руки, говоря:

– Мы все так переживали, но теперь с вами все в порядке, слава Богу. – Он показал Аннунсиате подарки для нее и детей, сказал, что она может обращаться к нему, если будет испытывать недостаток в чем-либо, и попросил разрешения взглянуть на детей. Он ловко взял их на руки, прижимая к себе с нежностью большого, сильного мужчины к беззащитным созданиям. – Они похожи на вас, – наконец объявил король, – и я рад этому. Я так и думал, что им достанутся ваши темные глаза, Аннунсиата, и ваш... – знаете, в вашем лице есть что-то особенное, я уже говорил, что не могу объяснить, что именно...