Черный жемчуг

– Тогда она могла бы сделать для семьи еще больше, – добавил он.

– Скорее всего, она станет возлюбленной не короля, а одного из членов королевской семьи, – ответил Эдуард. – Осмелюсь сказать, принц Руперт имеет огромное влияние, когда речь заходит о делах.

Руфь беспокойно зашевелилась, и взглянув на нее, Эдуард заметил, что кровь отхлынула от ее лица. Ральф продолжал болтать:

– И что же, наша графиня будет возлюбленной принца Руперта?

Искоса взглянув на Руфь, Эдуард ответил:

– По Лондону идет слух, что они стали неразлучными друзьями, и что она вскоре станет его любовницей, если еще не стала.

Немного спустя Руфь почувствовала недомогание, после кратких извинений отказалась переночевать в замке Морлэндов и уехала домой.

Эдуард предложил проводить ее, и его предложение было принято. Он не переставал удивляться странному выражению на лице Руфи, и как только они выехали за ворота замка, спросил:

– Неужели моя догадка...

– Потом, – прервала его Руфь, которая все еще выглядела потрясенной и бледной. – Подождите, пока мы не окажемся дома.

Дома, в Шоузе, Руфь приказала придвинуть поближе к огню кресло, принести бренди, и когда все было исполнено, кивком выслала слуг. Эдуард нерешительно повторил вопрос. А через пару часов он уже мчался в Лондон, помня о совершенной секретности своего трудного поручения. Недавно установилась сухая и теплая погода, и это означало, что по хорошим дорогам он доберется до столицы быстрее, потратив всего-навсего три дня. К моменту приезда в Лондон Эдуард твердо решил поговорить сначала с принцем – он не смог бы сейчас смотреть в глаза Аннунсиате. Эдуард надеялся, что они до сих пор не вместе.

К своей огромной радости он выяснил, что принц находится в адмиралтействе, неподалеку от Тауэра. Эдуард отправил посыльного с письмом, в котором умолял принца о встрече по срочному личному делу. В адмиралтействе его провели в приемную, сообщив, что принц скоро выйдет. Спустя час внутренняя дверь отворилась, и на пороге показался принц в сопровождении Джорджа Картрета, казначея флота, Джона Миннеса, гофмейстера, сэра Вильяма Пенна, одного из офицеров и секретаря Сэмюэла Пипайса. Принц пожелал всем спокойной ночи и отпустил своих спутников кивком головы. Они прошли к выходу, мельком взглянув на бледного, взволнованного Эдуарда.

Эдуард шагнул вперед, и принц повернулся к нему с терпеливым выражением смертельно усталого человека, который с трудом сохраняет внимание. Подумав, что принц неважно выглядит, Эдуард учтиво приветствовал его.

– Вы хотели видеть меня, мастер Морлэнд?

– Да, ваша милость. Мы могли бы поговорить где-нибудь наедине?

– Я слишком устал, мастер Морлэнд, – начал принц, но Эдуард перебил его:

– Уверяю вас, ваша милость, я не стал бы доставлять беспокойство, если бы дело не было столь важным.

Руперт не стал спорить. Он кивнул, провел посетителя в кабинет, откуда только что вышел, и прикрыл дверь.

– Здесь нам никто не помешает. Вы можете говорить без опасений.

– Ваша милость, прежде чем я изложу суть моего дела, я хочу попросить вас запастись терпением и заранее извинить меня. Дело касается лично вас, – Руперт недоуменно приподнял бровь, а Эдуард с жаром продолжал: – Сэр, я должен попросить вас вспомнить о том, что случилось несколько, а именно двадцать лет назад, в августе 1644 года.

Даже если принц и был удивлен, он не стал терять времени, расспрашивая, к чему такое упражнение памяти. Его глаза, под которыми залегли тени, смотрели понимающе и настороженно. Кивнув головой, принц продолжал молча слушать.

– Вы тогда были в Йоркшире, ваша милость, где произошла битва при Марстоне. Ваше войско потерпело поражение и бежало.

Лицо принца выразило боль и горечь, видимо, так и не затихшие за двадцать лет. Сжав губы, он еле слышно попросил:

– Продолжайте.

– Вместе с несколькими офицерами вы остановились на ночь в одном из близлежащих домов, – теперь Эдуард переходил к самому трудному. Он сглотнул ком в горле и нервно облизнул губы. – В том доме не было хозяина – он принадлежал даме, одной из моих родственниц. В ту ночь вы... вы спали не один, – он избегал смотреть в глаза принцу. – Сэр, от этой связи родился ребенок, девочка. Она появилась на свет 25 марта 1645 года.

Наступило долгое молчание, и Эдуард, наконец, решился поднять голову. Лицо принца было замкнутым и отчужденным. Он выглядел очень старым, как будто потух светильник, освещавший его лицо изнутри. Мгновение он стоял, устремив взор в пространство, а затем, медленно и почти мучительно потянувшись, он достал из внутреннего кармана миниатюрный портрет в позолоченной рамке из слоновой кости.

Еле сдерживая дрожь в руке, он протянул портрет Эдуарду и проговорил:

– Вот этот ребенок?

Эдуард взглянул на портрет, поразившись сходству, и кивнул.

Принц приблизил портрет к глазам и долго смотрел на него, прежде чем вновь положить в карман.

– Не понимаю... – проговорил он. – Почему же она не сообщила мне? – Эдуард смутился, а принц поспешил объяснить: – Ее мать, ваша...

– Кузина, сэр.

– Да, ваша кузина. Почему она не написала мне?

– Не знаю. Она странная женщина, сэр. Она так и не вышла замуж, прожила в одиночестве все эти годы, сама вырастила ребенка и, по-видимому, не нуждалась ни в чьей помощи или обществе.

– Не понимаю... – снова повторил принц. Он беспокойно огляделся и нахмурился, как от сильной боли, чувствуя себя совершенно потерянным. – Все эти годы я мог бы иметь дочь... А теперь я потерял ее. Она знает? Я хочу сказать, об этом известно графине? – он не мог назвать ее дочерью – она пока еще не принадлежала ему.

Эдуард покачал головой.

– Я еще не успел сообщить ей, решив, что лучше сначала встретиться с вами.

– Я должен был догадаться – это сходство... Все его замечали, но если не присматриваться, этого можно было и не заметить... Я видел, что она выглядит, как женщина из рода Стюартов, но не более, чем кто-либо другой... Черные глаза и волосы... Нет, я не думал об этом. Откуда я мог знать?

– Вам не в чем упрекать себя, сэр, – мягко сказал Эдуард. – Ведь пока еще ничего не случилось, – в этом утверждении прозвучал вопрос. Принц Руперт посмотрел ему в глаза и сухо ответил:

– Мы должны были уехать завтра, в Танбридж. Она ждет, что я заеду за ней утром.

– Сэр, иногда болезнь, особенно внезапная болезнь, помогает избежать опасности, – заметил Эдуард.

Руперт кивнул.

– Но это было бы проявлением слабости с моей стороны. Она должна знать.

– Вы думаете, это будет разумно, ваша милость? Потрясение может оказаться очень сильным, даже опасным для нее. Разве постепенное отдаление, меньшее внимание не... – Руперт нетерпеливо кивнул, и Эдуард поспешил договорить: – Тогда она будет чувствовать только разочарование, ее чувства изменятся, и можно будет сказать ей, каким-нибудь образом дать понять...

Впервые в своей жизни принц Руперт узнал чувство нерешительности, обдумывая преимущество тактичного и деликатного выхода перед прямым и честным заявлением. Эдуард понял его сомнения. Он ждал в сочувственном молчании, пока, наконец, принц не заговорил:

– Да, недавно я стал чувствовать себя хуже. Именно поэтому я собирался в Танбридж...

– Сэр, позвольте мне отвезти письмо от вас, чтобы отложить поездку, – Руперт снова задумался, и Эдуард добавил: – Это будет только задержка: ведь скоро вам все равно придется уехать, как только будет готов флот. За это время она успеет смириться...

Вторая часть поручения была еще сложнее. Эдуард принял решение еще по дороге в Лондон – оба они должны знать о своем родстве, хотя для чувств каждого лучше было думать, что другой об этом не знает. В доме Аннунсиаты Эдуард застал самый разгар приготовлений. Повсюду были разложены наряды хозяйки, а две горничные укладывали их в сундуки под руководством самой хозяйки и Берч.

– Только не это, миледи, – сопротивлялась Берч.

– Но должна же я взять официальную одежду, – возражала ей Аннунсиата. – Вдруг нас куда-нибудь пригласят.

– Конечно, миледи, но вспомните, Его высочество уже видел это платье – во время игры в карты у леди Арлингтон, месяц тому назад.

В этот момент Аннунсиата оглянулась и заметила Эдуарда. Ее лицо озарилось радостью, а затем на нем появились признаки нерешительности, и Эдуард едва сдержал улыбку.

– Эдуард, что вы здесь делаете? Почему о вас не доложили?

– Я хотел застать вас врасплох, Нэнси, пока вы готовитесь к побегу. Скажите, принц и впрямь должен явиться за вами на белом коне и увезти в заоблачный замок?

Аннунсиата весело рассмеялась; ее щеки порозовели, а глаза оживились при мысли о любимом. Эдуард помрачнел, поняв, что она действительно любит принца и что ею управляет отнюдь не тщеславие.

– Принц на белом коне – вы совершенно правы, Эдуард. Только этот принц не из волшебной сказки.

– Все принцы становятся сказочными, когда влюбляются в нас, простых смертных. Кстати, о сказках – мне есть о чем рассказать вам.

– Только не теперь, Эдуард. Мне надо закончить укладываться – утром мы уезжаем.

– Я приехал сюда именно для того, чтобы рассказать вам сказку, – настаивал Эдуард. – Пусть ваша обожаемая Берч продолжает укладывать вещи, а мы с вами спустимся в сад подышать свежим воздухом.

– Говорю вам, мне некогда!

– Нет, вы обязаны пойти со мной, – решительно заявил Эдуард. Бросив многозначительный взгляд в сторону Берч, он указал на дверь.

Аннунсиата раздраженно вздохнула, но ею уже завладело любопытство. Бросив платье, которое держала в руках, она проговорила:

– Хорошо, я пойду с вами – но ненадолго. Продолжай, Берч, и будь повнимательнее. Я скоро вернусь.

В саду воздух был чистым и свежим, напоенным ароматом вьющихся роз, свисающих с ограды сада. Где-то неподалеку защелкал соловей, остановился и вновь повел сложную мелодию. Эдуард провел Аннунсиату к беседке.

– Итак, дорогая моя, мне надо рассказать вам одну историю. Она касается женщины, но не женщины вашего круга, моя маленькая графиня, а выросшей в старинной семье. После того как умерло несколько ее ближайших родственников, эта дама стала сама себе хозяйкой – это случилось очень рано, но из-за несчастной любви она никогда не вышла замуж. В жизни этой женщины появился принц на белом коне, только появился он не в любви и радости, а после битвы – усталый, одинокий, глубоко опечаленный потерей своих друзей.

Эдуард замолчал, чтобы собраться с силами, и заметил, что Аннунсиата слушает его спокойно и внимательно, как будто пытаясь соотнести его слова с собственными чувствами.

– Возлюбленный этой женщины погиб в той же битве, как и множество ее родственников. Нам не следует осуждать их – женщина и принц той ночью были вместе и, видимо, сумели утешить друг друга. На следующее утро принц уехал на своем белом коне, но не взял женщину с собой, так и не узнав, что оставляет ее беременной, – взглянув на Аннунсиату, Эдуард заметил, что на ее щеках блестят слезы. – Так я буду продолжать? – спросил он, но Аннунсиата отрицательно покачала головой. В тишине вновь запел соловей, и Аннунсиата всхлипнула. Эдуард сжал ей руку и притянул к себе, осторожно разглаживая тонкие пальцы. Его сердце мучительно ныло, но пока ему нечем было утешить Аннунсиату. Спустя долгое время она заговорила – ее голос был слабым и прерывался от слез.

– Так что же мне делать? – справившись с собой, она заговорила увереннее: – Именно с ним я должна была уехать завтра... Мы собирались вместе...

– Конечно, вам нельзя уезжать, – мягко перебил Эдуард. Она отчаянно взглянула на него, понимая, что Эдуард прав.

– Но что я скажу ему?

– Наверное, вам не стоит говорить ему правду. Скажите только, что вы хорошо подумали и решили отказаться от поездки. Он уважает вашу добродетель и простит вас, – Аннунсиата все еще терялась в сомнениях, когда в саду появилась Берч и осторожно позвала:

– Миледи!

– Я здесь, – с усилием откликнулась Аннунсиата. Берч подошла и протянула ей свернутый лист бумаги, на котором отчетливо виднелась красная печать. Как и задумал Эдуард, нанятый им мальчишка-посыльный появился вовремя.

– Это принес посыльный, миледи, – письмо от его высочества. Я подумала, что лучше сразу отдать его вам.

– Спасибо, – растерянно поблагодарила Аннунсиата. Она машинально взяла письмо и вздрогнула, как от резкой боли. Ей пришлось собраться с силами, чтобы открыть письмо. Эдуард поддел печать своим ножом. Аннунсиата читала письмо, и Эдуард видел, как ее глаза растерянно вновь и вновь пробегают по строкам – она не могла понять ни слова. Когда Аннунсиата вновь подняла, глаза, их темные глубины переполняла боль.

– Ему нездоровится, – произнесла она. – Он приносит извинения, что не может поехать, – и дрожащей рукой она протянула Эдуарду письмо. «Старая рана головы опять разболелась... переутомление ухудшило здоровье... чрезвычайно сожалею, но не могу отважиться на поездку в таком состоянии... остаюсь вашим покорным слугой...» Эдуард протянул письмо Аннунсиате, но ее обессилевшие пальцы не смогли удержать лист бумаги. Эдуард понял, что она теряет сознание. Слезы продолжали струиться по ее щекам, и Аннунсиата была не в силах сдержать их. Он взглянул на Берч.

– Надо отвести ее в постель – она испытала сильное потрясение.

Берч подняла голову, и по ее глазам Эдуард понял, что она отлично понимает, что потрясение ее хозяйки не связано с болезнью принца. Однако горничная с непроницаемым видом помогла Аннунсиате пройти в дом и подняться в спальню. Эдуард удалился, пока Берч с помощью другой горничной раздевали Аннунсиату и укладывали ее в постель. Аннунсиата лежала, откинувшись на подушки; она выглядела потерянной и ошеломленной, и Эдуард еще раз заметил, как она похожа на принца – не только внешностью, но и выражением лица. Новость так же сильно подействовала на Руперта: они любили друг друга, и удар был для них равносилен смерти. Сердце Эдуарда разрывалось от горечи: именно он разлучил их и когда-нибудь должен вновь свести вместе, чтобы они убедились, что не навсегда потеряли друг друга – но только потом, не теперь. Эдуард поцеловал Аннунсиату в лоб и оставил ее на попечение горничных.

Все лето Эдуард провел в Лондоне, помогая Аннунсиате примириться со случившимся и забыть о том, что едва не стряслось. Принцу оказалось нетрудно избегать встреч с ней – потрясение и последовавшая за ним болезнь стали для Аннунсиаты предлогом, чтобы не появляться там, где она могла встретиться с принцем. Джордж и Эдуард убеждали ее вернуться к жизни, время от времени устраивали верховые и пешие прогулки, катались на лодке по Темзе, часто приводили к Аннунсиате детей. Эдуард мог бы доставить ей и более ощутимое утешение, если бы Аннунсиата хотела этого. У Эдуарда она черпала духовное мужество, но продолжала спать в одиночестве.

Четвертого октября принц Руперт выехал из Гринвича, чтобы присоединиться к флоту в Портсмуте и возглавить экспедицию к гвинейскому побережью. Принц выглядел постаревшим, усталым и больным. Из Портсмута пришла новость, что многим кораблям необходимо сменить оснастку, затем выход экспедиции был отложен из-за плохой погоды, а потом болезнь принца сделала невозможным его командование флотом. Герцог Йоркский отправил собственного врача, Шоке, к кузену, и врач прооперировал старую рану, от которой страдал принц. После операции Руперт некоторое время оставался в Портсмуте, а декабре вернулся в Лондон, чтобы отдохнуть в своем саутгемптонском доме.

Эдуард сообщал Аннунсиате все новости о болезни принца, и именно он убедил ее нанести визит принцу во время его краткого пребывания в Лондоне. Аннунсиата сильно похудела и утратила свою живость во время болезни; просто одетая и дрожащая от волнения, она отправилась с визитом. Все в Лондоне говорили, что принц умирает, и Аннунсиата не знала, сможет ли выдержать такой удар. Однако секретарь принца, Уилл Лег, встретив ее в зале, попросил не отчаиваться: с таким сложением, как у Его высочества, сказал он, можно выдержать и не такую серьезную болезнь, хотя Уилл не стал отрицать, что принц неважно себя чувствует.

Принц лежал в постели с повязкой вокруг головы; его лицо было бледным и осунувшимся. Его вид потряс Аннунсиату; она чувствовала, как у нее подкашиваются ноги. Нет, мне нельзя терять сознание, убеждала она себя, преодолевая шум в ушах. Темнота вокруг нее постепенно рассеялась, и Аннунсиата взглянула в глаза принцу впервые с тех пор, как услышала рассказ Эдуарда. Они долго смотрели друг на друга, сразу почувствовав, что им обоим все известно, и горе утраты постепенно прошло – они поняли, что никогда не расстанутся. Аннунсиата не помнила, как она прошла по комнате: спустя мгновение она оказалась в его объятиях и спрятала лицо на груди у принца.

Их любовь не исчезла, она осталась такой же крепкой, но уже другой. Аннунсиата плакала и смеялась, а принц прикрыл глаза, слишком слабый, чтобы сдержать слезы, которые падали на черные кудри его дочери.