Черный жемчуг

Ральф замер на месте, подобно утесу, а овцы обтекали его рекой, постепенно замедляя шаг. В мгновение поняв все, Эдуард попросил Ральфа:

– Пусть она останется.

Ральф и Эдуард обменялись взглядами, и Ральф безнадежно махнул рукой. Они ничего не имели против ее присутствия до тех пор, пока не удастся справиться со стадом, но как только стадо будет направлено в поле, Аннунсиата должна будет уехать. Девушка повернула пони и начала объезжать стадо, заходя вокруг его дальнего края, пока с другой стороны Ральф направлялся ко рву на краю пшеничного поля. Аннунсиата не поняла, что случилось, но неожиданно Лис поднялся на дыбы и зашатался, скользя по краю рва. Он пытался удержать равновесие, но из-за того, что множество овец вокруг прыгало через ров и путалось под ногами, жеребец не мог подняться. Он упал, подмяв под себя Ральфа.

Минуту двое других всадников ожидали, что жеребец встанет и они вновь увидят Ральфа, но когда послышалось протяжное конское ржание и стон боли, все стало ясно. Лис не мог подняться, хотя его голова виднелась над краем рва, ноздри раздувались, а ржание далеко разносилось в темноте. Аннунсиата моментально поняла, что случилось: жеребец застрял во рву так, что придавил собой Ральфа. Пустив Нода галопом, Аннунсиата врезалась прямо в стадо, так что овцы отскакивали в стороны, как камешки из-под копыт. Ее не заботила опасность передавить все стадо, так как она знала, что застрявший конь будет биться в страхе и может до смерти задавить оказавшегося под Ним человека.

Пробиваясь через стадо, Аннунсиата видела, что задние ноги Лиса оставили на краю рва глубокие следы, пока он соскальзывал вниз, а передние ноги оказались на дне, согнувшись под весом жеребца. Остановив Нода и спрыгнув на землю, девушка с ужасом увидела, что конь вновь поднял голову и бешено забился, а из рва донесся стон Ральфа, невидимого в темноте рва под телом коня. Надо было успокоить Лиса любой ценой. Бросив узду, Аннунсиата бросилась к голове Лиса, упала на нее всем телом и придавила к земле. Жеребец застыл, только продолжал фыркать в ужасе.

– Я держу его, Ральф, – крикнула девушка. – С вами все в порядке?

– Рука сломана, – простонал Ральф. – И кажется, ребра тоже...

В этот момент к ним подъехал Эдуард и спрыгнул с седла. Его конь шарахнулся от странной темной массы во рву, и Аннунсиата крикнула:

– Лис застрял! Вы можете спуститься и освободить его? Он придавил Ральфа, – Эдуард попытался приблизиться, но его конь испуганно отпрянул. – Да отпустите его! – взмолилась Аннунсиата.

– Не могу, – ответил Эдуард. – Он убежит, и я потом не смогу поймать его.

Ральф снова застонал.

– О Боже! – воскликнула Аннунсиата. – Надо немедленно что-то делать! Подождите, – Лис немного успокоился, он дрожал всем телом, но не пытался больше поднять голову. – Эдуард, вы можете подойти поближе и подержать Лиса, пока я спущусь в ров? Держите его за шею или за уши, только не давайте ему двигаться.

– Но вы... – возразил было Эдуард, но замолчал. Положение становилось критическим. – Ладно.

Успокаивая своего коня, он подошел поближе, и когда Аннунсиата отпустила голову Лиса, он поставил ногу на шею жеребца пониже головы, придавив ее к земле. Эдуард не ожидал, что этого окажется достаточно, но Лис, похоже, уже примирился со своей неподвижностью, он только дрожал и фыркал, но не двигался с места. Обойдя его, Аннунсиата спустилась в ров. Пробежав пальцами по плечу Лиса, она обнаружила, что его передняя нога застряла между камнями на дне рва.

– Потерпите, Ральф, уже скоро, – ободряюще пробормотала она, но Ральф не ответил. Аннунсиата решила, что он в обмороке от сильной боли. Ощупав колено жеребца и тонкую берцовую кость, она поняла, что Ральф попал как раз под плечо Лиса. Девушке не удалось откатить в сторону зажавший копыто камень, поэтому все, что она могла сделать – собраться с силами и приподнять ногу коня так, чтобы высвободить ее. Аннунсиата напряглась, чувствуя, как ее мышцы начинают дрожать от усилия. Ее руки оказались достаточно сильными.

Наконец послышался скрежет, и Аннунсиата почувствовала, что копыто коня освободилось. Лис тоже это понял и попытался подняться, но она придержала его, осторожно распрямляя ногу и ставя ее на дно рва, там, где не было камней. Если бы она отпустила Лиса, он вполне мог угодить в ту же самую расщелину.

– Ну как? Все в порядке? – донесся сверху встревоженный голос Эдуарда.

– Подождите, – коротко отозвалась Аннунсиата.

– Ради Бога, побыстрее! Нельзя, чтобы нас застали здесь.

– Да подождите вы! – повторила она резко.

Она должна была узнать, в каком положении лежит Ральф. Если он окажется под копытами, то может получить гораздо более серьезную рану, когда жеребец будет подниматься. Наконец она поняла, что копыта не заденут Ральфа. Теперь оставалось только пожелать, чтобы Ральф не шевелился, пока Лис будет выбираться из рва, – так будет лучше для него. Пробравшись под животом жеребца, Аннунсиата закрыла собой тело Ральфа. Он молчал и не шевелился, и девушка решила, что Ральф потерял сознание.

– Все в порядке, – сказала она, сдерживая дрожь. – Поднимайте его.

Эдуард убрал ногу с шеи Лиса, и как только тот поднял голову, потянул за поводья.

– Иди же, Лис, старина. Вставай, вставай. Жеребец осторожно задвигался, и, почувствовав, что его положение улучшилось, выпрямился, встав на четыре ноги на дне рва. Потянулось томительное ожидание, пока Лис пытался выбраться из рва. Для Аннунсиаты эта минута показалась ужасной, она чувствовала себя так, будто была брошена в штормовое море в закупоренной бутылке. Казалось, ее со всех сторон окружила громадная, горячая, с резким конским запахом плоть, а ее собственное хрупкое тело было зажато в тисках между нею и неподвижным Ральфом. Что-то резко ударило ее в плечо, Аннунсиата зажмурилась от боли и соскользнула на дно рва. Внезапно во рву стало свободнее, и в легкие Аннунсиаты вновь рванулся свежий ночной воздух.

Ральф застонал – боль прервала его обморок. Аннунсиата осторожно прикоснулась к нему. Рука, которая попала под плечо Лиса, лежала изогнувшись под неестественным углом, как сломанная ветка. Другой рукой он держался за бок, но ноги были целы, и Аннунсиата надеялась, что повреждения не слишком тяжелы.

– Вы можете подняться? – спросила она. – Я подержу вашу руку. Как вы думаете, еще есть переломы?

– Грудь ужасно болит, но в целом, думаю... – Ральф попытался сесть и вскрикнул от боли, вызванной этим движением.

– Ради Бога, поторопитесь! – крикнул Эдуард, удерживая двух коней. – Нас могут застать в любую минуту.

– Я перевяжу вам руку, – сказала Аннунсиата, лихорадочно размышляя, где бы добыть материал, а потом быстро приподняла верхнюю юбку. Ей не оставалось ничего другого, как освободиться от нижней юбки, и Аннунсиата молча прокляла женскую одежду, которую так долго снимать и надевать. Наконец она вытянула из-под подола тяжелое льняное полотно.

– Господи! – в возгласе Эдуарда слышались беспокойство и раздражение.

– Подождите! – вновь прикрикнула Аннунсиата, обматывая юбкой плечо Ральфа. – Кони здесь? – а затем повернулась к Ральфу: – Вам не больно? Попробуйте двинуть рукой.

– Кони нервничают, но не слишком. Поторопитесь же!

Аннунсиата взялась за сломанную руку Ральфа, покусывая губы, чтобы не расплакаться от того, что она казалась мягкой и неживой, и просунула ее в повязку, перекинутую через шею Ральфа. Он застонал от боли, и Аннунсиата поняла, что он сдерживается из последних сил, но ему не удается молчать. Грубый скрежет сломанных костей заставил ее вздрогнуть, но девушка взяла себя в руки и постаралась как можно надежнее закрепить руку на груди Ральфа.

– Теперь все, – произнесла она. Ральф внезапно отвернулся, и его вырвало.

– Простите, – пробормотал он.

– Вы можете подняться? – спросила она, встала и обхватила его, ощущая, как тяжесть мужского тела навалилась ей на плечо.

– Что с вашей рукой? – спросил ее Эдуард.

– Ничего, – нетерпеливо отмахнулась она.

Ральф поднялся. Аннунсиата помогла ему выбраться из рва, и Лис фыркнул и метнулся в сторону, испуганный белой повязкой. Аннунсиата поняла, что Ральфу не совладать с Лисом с одной рукой и, вероятно, со множеством сломанных ребер. В стороне ждал Нод, переминаясь с ноги на ногу. Если уж Ральфу необходимо ехать, пусть лучше садится на Нода. Слава Богу и Святому Фрэнсису за то, что на свете существуют смирные пони!

– Вы поедете на пони, – сказала Аннунсиата Ральфу, – а я – на Лисе.

– Но как же вы... – начал Эдуард, и тут же понял, что ему не сдержать двоих коней, да еще таких взволнованных. Аннунсиата взглядом заставила его смолкнуть.

– Нам не остается ничего другого.

Она помогла Ральфу сесть верхом – к счастью, Нод был достаточно мал ростом, чтобы Ральф мог безболезненно вскарабкаться ему на спину. Кивая головой, Нод тут же направился по дороге домой – все, что оставалось делать Ральфу, это удерживаться на его спине. Аннунсиата с сомнением посмотрела, как он кусает зубы от боли, а потом повернулась к Эдуарду и двум коням. Лис выглядел громадным, к тому же плечо Аннунсиаты заболело сильнее, как только прошло онемение от удара. Девушка взялась за поводья, и Лис прижал уши и задергал головой. Эдуард и Аннунсиата переглянулись. Конь Эдуарда, Байярд, был не менее норовистым.

– Подсадите меня, – попросила она. – Он слишком высок.

Встав на согнутое колено Эдуарда, Аннунсиата забралась в седло и подобрала поводья.

– Едем, – решительно сказала она.

Эдуард сел верхом и двинулся вперед. Нод послушно побрел вслед за ними. Аннунсиата пыталась успокоить ноющую руку, прижав ее к груди, но тряска по тропе вызывала мучительную боль. Лис вел себя спокойнее, чем она ожидала – видимо, он еще не оправился от испуга, и все же езда на нем была нелегким делом, особенно когда управлять приходилось только одной рукой. Стиснув зубы, Аннунсиата думала только о том, как бы не упасть.

Аннунсиата вздрогнула, когда Эллин взялась за ее изорванный рукав, чтобы засучить его, но строгий взгляд Эллин заставил девушку прикусить губы, чтобы не выказать слабости.

– Не хочется сочувствовать вам, – укоризненно произнесла Эллин.

– А я и не прошу, – отрезала Аннунсиата, и внезапно у нее вырвался крик: Эллин вновь прикоснулась к руке. Ткань на рукаве пропиталась кровью, которая уже успела засохнуть, но вновь заструилась из потревоженной раны.

– Не знаю, чего вы добивались этим, – ворчала Эллин. – Поехать ночью, без седла, как... Боже милостивый, да что вы сделали с рукой?

Повернув голову и бросив взгляд на собственное плечо, Аннунсиата почувствовала тошноту. Большой лоскут кожи был сорван и болтался, как огромный язык, покрытый свежей кровью, а рука вокруг ужасной раны совершенно почернела.

– Должно быть, Лис ударил меня копытом, когда поднимался, – ответила Аннунсиата, стараясь говорить беспечным тоном. – Ой!

– Стойте смирно, несносная девчонка! – грозно прикрикнула Эллин.

– Ты делаешь мне больно!

– Должна же я посмотреть, не сломана ли рука. Постойте, – Эллин ощупала сустав и повернула его, и Аннунсиата опять взвизгнула от боли.

– Ты и в самом деле ее сломаешь, если будешь так вертеть! Оставь меня, со мной все в порядке.

– И поделом! Говорят, что за непослушными детьми приглядывает сам дьявол, но тут он, видимо, недоглядел. Ну что же, боль заставит вас надолго запомнить эту ночную поездку, хорошо еще, что все обошлось. Но вы хотя бы подумали – да нет, вы бы ни за что не стали думать, вы никогда не рассуждаете здраво. Кто женится на вас, когда вы сумели так опозориться?

– Я могу выйти замуж за любого, за кого захочу, – решительно заявила Аннунсиата.

Эллин окунула тряпку в таз с горячей водой, который держала испуганная горничная, и осторожно начала обмывать рану. Аннунсиата собралась с силами и сдержала крик, но Эллин, втайне одобряя ее поведение, не выразила свое одобрение вслух.

– Видать, вы и вправду считаете так, мисс, – бормотала она, рассматривая рану и осторожно промывая ее. – Вы считаете себя лучшей невестой во всем Йоркшире, но посмотрим, что вы скажете, когда все отвернутся от вас. Уж поверьте мне, ни один мужчина не захочет взять в жены дикую кошку! Мужчинам нравятся скромные, благовоспитанные девушки, так что если вы не измените свое поведение, вы никому не будете нужны, даже мастеру Киту.

– Выйду я замуж или нет – мне все равно, – ответила Аннунсиата.

– Неправда, вам совсем не все равно.

– А я тебе говорю, что меня это не заботит. Я не хочу замуж. Я хочу жить одна и радоваться. В замужестве нет ничего забавного.

– Забавного! – воскликнула пораженная Эллин. – Да что вы такое говорите, мисс! Забавы! Вы выйдете замуж, только не так, как вам хочется, если не станете скромнее.

– Нет, не выйду, – настаивала Аннунсиата. – Мама же не... ой! – Она схватилась за щеку, поскольку Эллин вложила в пощечину всю свою силу. Щека сразу же покраснела, на ней проступил отпечаток пальцев, и Аннунсиата уставилась на Эллин полными слез глазами.

– Это за ваши слова, скверная девчонка! Никогда больше не говорите так, слышите меня? Никогда!

Аннунсиата открыла рот, но промолчала. Она еще никогда не видела Эллин в таком гневе, и решила не упускать случая поговорить с ней. После длинной паузы Аннунсиата вкрадчиво спросила:

– Ты ведь не знаешь, кто был моим отцом?

В глазах Эллин промелькнуло неожиданное сочувствие, но она тут же повернулась к горничной, которая, несомненно, переживала самый невероятный вечер в своей жизни, и сказала:

– Может, знаю, а может – нет. А теперь подождите, я перевяжу вас.

Эллин крепко перебинтовала раненое плечо, а потом отослала горничную вылить окровавленную воду из таза, когда открылась дверь, и в комнату вошла Руфь, мать Аннунсиаты. Ее лицо было суровым, мертвенная бледность проступала под загорелой кожей. Казалось, за эту ночь она сразу постарела. Холодно оглядев дочь, Руфь обратилась к Эллин:

– Ты закончила?

– Да, госпожа. Перелома нет, но громадная рана прямо на...

– Найди шаль, чтобы прикрыть разорванный рукав на время. Ральф хочет повидать ее. Пойди с ней и подожди, а когда она вернется, уложи ее спать. Завтра утром мы уезжаем домой, и там, – она наконец обратила взгляд на Аннунсиату, и этот взгляд горел гневом, – там я устрою тебе порку, которой ты заслуживаешь за эту выходку.

– Зачем вам беспокоиться, мадам? – возразила Эллин. – Я сама могу наказать ее.

– Нет, – отказалась Руфь. – Твое наказание будет слишком мягким для нее. Я сама возьмусь за дело. Ступай, принеси шаль.

Эллин удалилась с обеспокоенным лицом. Аннунсиата нетерпеливо ждала ее, желая заговорить с матерью, но боясь даже встретиться с ней взглядом. «Почему наказание Эллин будет слишком мягким? – думала она. – Эллин, похоже, всегда считала своим долгом ворчать на меня вопреки всем». Наконец Аннунсиата решилась взглянуть на мать, но Руфь отвела глаза и уставилась в пол с таким задумчивым и печальным выражением, что Аннунсиата смутилась, ибо единственным человеком в мире, которого она любила, была мать, и для девушки мысль о том, что ее поведение огорчило мать, показалась невыносимой.

– Простите, мама, – тихо произнесла она. Руфь подняла голову, несколько секунд внимательно всматривалась в лицо дочери и вздохнула.

– Если бы ты заранее знала о последствиях, то все равно поступила бы так же, – это прозвучало не вопросом, а утверждением, и Аннунсиата не нашлась, что ответить. – Все ясно – с тобой надо что-то решать.

Во рту Аннунсиаты пересохло. Она не поняла, что имеет в виду мать, и единственное, что пришло ей в голову – мать может отослать ее на воспитание за границу. Однако времени спрашивать не было – вернулась Эллин с шалью и накинула ее на плечи девушки.

– Теперь иди и поговори с Ральфом, – приказала Руфь, – а потом ложись спать. Я приготовлю тебе лекарство, Эллин принесет, его в постель.

Она повернулась и молча вышла из комнаты.

Ральф вытянулся на постели; его глаза затуманились от боли и уже приготовленного Руфью лекарственного настоя. Мэри и Лия выправили сломанную руку и наложили лубки; рука лежала на постели, как нечто не принадлежащее Ральфу. На другой руке и боку оказались сильные ушибы, но больше ни одна кость не была сломана.

Когда вошла Аннунсиата, Ральф сумел улыбнуться и проговорить:

– Подойдите поближе, кузина. Я хочу поблагодарить вас.

Аннунсиата прошла к постели под недоуменными взглядами жены Ральфа и слуг, не понимающих; что такого она могла сделать. Гордо подняв голову, девушка делала вид, что не замечает эти отчасти враждебные взгляды. Ральф увидел объемную повязку на ее плече и обеспокоенно спросил:

– Вы ранены, кузина? Что с вами случилось?

– Ничего особенного, – ответила она. – Просто ушиб и царапина. Должно быть, Лис ударил меня копытом.

Глаза Ральфа блеснули.

– Возьмите меня за руку, – попросил он. – Сам я не смогу.

Протянув руку, Аннунсиата осторожно коснулась пальцев Ральфа, и они сомкнулись в нежном пожатии.

– Вы спасли мне жизнь, кузина, – произнес он. – Даже не знаю, как мне отблагодарить вас. – Посмотрев ему в глаза, Аннунсиата почувствовала, как внутри нее разливается радость, и улыбнулась.

– Вы ничего мне не должны, – ответила она.

– Я никогда не забуду того, что вы сделали, – Ральф оглядел хмурые лица присутствующих и повысил голос: – А теперь все выйдите ненадолго. Я хочу поговорить с кузиной наедине. – Все неохотно подчинились его приказу, а Ральф, еще продолжая держать девушку за руку, попросил: – Сядьте на постель, так я смогу говорить тише – только осторожнее, не заденьте руку.

Аннунсиата послушалась, испытывая неожиданное облегчение. Они были так близки, что девушка ощущала теплоту большого тела Ральфа. Внезапно она подумала, что они как будто находятся вдвоем в постели, и эта мысль заставила ее покраснеть прежде, чем Аннунсиата успела прогнать ее. Ральф не сводил с нее глаз и, как будто прочитав ее мысли, вновь пожал ей руку. От ласковой усмешки в серых глазах Ральфа блеснули золотистые искры, прогоняя остатки потрясения и усталости.

– У вас неприятности, милая? – мягко поинтересовался он.

Аннунсиата пожала плечами, а потом призналась:

– Мама сказала, что накажет меня, но мне все равно.

– О, бедняжка! Это моя вина.

– Нет, что вы! Я сама виновата – зря увязалась за вами.

– Вы – смелая девушка, – восхищенно произнес Ральф. – С вами произошла какая-то путаница – вам надо было родиться мальчишкой.

– Вот поэтому мама и собирается наказать меня, – рассмеялась Аннунсиата.

– Послушайте, милая моя, вы спасли мне жизнь, и я не намерен забывать об этом. Я найду способ избавить вас от наказания – хотя бы из-за раненого плеча.

– У вас будут неприятности? – со внезапной серьезностью спросила девушка.

– Надеюсь, что нет. Хотя сейчас нам придется несладко.

– Что вы хотели сделать? – еле слышно произнесла Аннунсиата.

Ральф покачал головой.

– Вам лучше не знать об этом. Нельзя впутывать вас в это дело. Ну, детка, поцелуйте меня и идите к себе. Я уже засыпаю.

Она наклонилась, чтобы прикоснуться к его щеке, но в последний момент Ральф повернул голову так, что их губы встретились. От этого поцелуя дрожь пробежала по всему телу Аннунсиаты, и она подумала, что еще никогда не испытывала такого приятного ощущения. Она поспешно отстранилась, высвободила руку и отошла от постели. Выходя, она заметила, что Мэри пристально смотрит на нее. Лицо Мэри никогда не казалось безмятежным, но в этот момент она смотрела на Аннунсиату со странным выражением – отчасти подозрительным, и отчасти – могло ли быть такое? – враждебным.

В маленькой комнате, где она спала, приезжая в дом Морлэндов, Аннунсиата еле держалась на ногах от усталости, пока Эллин раздевала ее. Кэти и Элизабет уже спали в дальнем углу комнаты, а Аннунсиата и Эллин стояли в небольшом пятне света единственной свечи, как на островке среди тьмы.

– Что хозяину было нужно от вас? – спросила Эллин, высвобождая руки девушки из рукавов платья. Ее голос был понижен до еле слышного шепота. – Он смотрел на вас так странно...

– Он поблагодарил меня за то, что я спасла ему жизнь, – ответила Аннунсиата.

– Спасли ему жизнь, ну и ну! Напрасно он так сказал. Вы и так хвастливы, так что не следовало давать вам повод для гордости.

– Я не горжусь этим, – устало проговорила Аннунсиата.

– Нет, гордитесь, и совсем забываете, как вели себя, как мчались куда-то ночью, как сумасшедший заяц...

Разговор превращался в обычный спор, и Аннунсиата едва не расплакалась.

– Он сказал, что найдет способ избавить меня от наказания, – в отчаянии произнесла она.

– Неужели он решил отменить вашу завтрашнюю порку? – ядовито поинтересовалась Эллин, но тут же пожалела о своих словах – ей самой было неприятно думать об этом. – Простите, мисс, что я сама не смогла заступиться за вас – только чтобы не сделать хуже, – продолжала она, высвобождая раненое плечо своей молодой хозяйки, – в конце концов, ваша рука – достаточное наказание за эту выходку. Хозяин пообещал заступиться за вас перед матерью?

– Нет, – быстро сказала Аннунсиата. – Я бы не разрешила ему – это было бы слишком стыдно.

– Ну ладно, как хотите, – примирительно заметила Эллин. Ей пришлось много повозиться, одевая хозяйку в ночную рубашку, так как Аннунсиата совершенно не могла поднять правую руку. Наконец с переодеванием было покончено, и Эллин уложила хозяйку в постель, укрыла ее и заботливо подоткнула одеяло. – А теперь засыпайте, детка, да благословит вас Господь. Вы слишком хороши для любого мужчины, что бы я ни говорила, и даже если мастер Кит сможет жениться на вас, он не достоин вас – я всегда была уверена в этом.

Она внезапно замолчала. Последовала напряженная пауза, во время которой Аннунсиата широко открытыми глазами в изумлении глядела на свою няню.

– Что ты хочешь этим сказать, Эллин?

– Ничего, ровным счетом ничего.

– Почему ты сказала «если Кит сможет жениться на вас»? – Эллин прикусила губу, а Аннунсиата настойчиво продолжала: – Я не отпущу тебя, пока ты не объяснишь все. Ну, Эллин, милочка, что это значит? Расскажи своей девочке.

Эллин присела на край постели.

– У вас не только настырный нрав, но и медовый язычок! Хорошо, я скажу, потому что вам надо знать об этом. Только не проболтайтесь ни своей матушке, ни кому-нибудь другому.

– Обещаю!

– Мистер Кит не может жениться на вас, а вы не можете выйти за него замуж, потому что вы брат и сестра.

Аннунсиата уставилась на нее непонимающим взглядом.

– Не может быть... Кит и я? Что ты сказала?..

– Подумайте сами, мисс.

– Ты хочешь сказать, у нас был один отец? Отец Кита – мой отец?

– Вот именно. Но помните, это тайна. Я только подумала, что вам надо узнать об этом, пока вы не успели влюбиться в Кита.

– Но откуда ты узнала? – наконец смогла вымолвить Аннунсиата.

– Когда ваша мать была девушкой, она любила его так сильно, что больше никого не смогла полюбить за всю свою жизнь.

– И это все? – недоумевала Аннунсиата.

– Этого достаточно. Неужели ваша мать смогла бы жить с мужчиной, которого она не любит? Но есть и еще кое-что...

– Да говори же!

– В ночь, когда ваша мать понесла, в доме был отец Кита. Он и ваша мать долго оставались вдвоем. Потому-то ваша мать и объявила, что вы выйдете замуж за Кита, – чтобы никто не заподозрил, что его отец был вашим отцом. Ваша мать никогда не говорила об этом – если бы родственники догадались о чем-нибудь, сплетни начали бы расти, как снежный ком.

Задумавшись, Аннунсиата поняла, что это правда. Она долго глядела на Эллин своими черными глубокими глазами.

– Значит, Кит мой брат? – наконец прошептала она. – Этому невозможно поверить.

В ее усталой голове промелькнули воспоминания о том, как они с Китом росли, и собственное удивление, почему она так и не смогла полюбить Кита, как будущего мужа.

Эллин взяла свечу и на цыпочках вышла из комнаты, оставив Аннунсиату в полной темноте, так как луна уже скрылась. Лекарственный настой, приготовленный Руфью, уже начал оказывать свое воздействие – мучительная боль в плече превратилась в слабое покалывание. Мозг Аннунсиаты наполнил приятный туман, заставляя ее забыть о событиях прошлого дня и о том, что принесет с собой утро.

«Кит – мой брат? – внезапно снова промелькнуло в ее голове. – Отец Кита, который погиб в битве на Марстоне, – мой отец? Значит, отец умер еще до того, как я родилась. Нет, это не может быть правдой!» Аннунсиата вспомнила, что ее мать долго жила вместе с матерью Кита, Хиро, – странно, как они могли ужиться? С трудом удерживаясь, чтобы не заснуть, она неожиданно со всей ясностью и уверенностью решила: «Кит – мой брат?! Я не верю этому».