Князек

Глава 10

Какое-то время после смерти ребенка Леттис надеялась, что общее горе сблизит ее с мужем. Роб был до глубины души потрясен гибелью младенца – Леттис в своей наивности и незнании мужчин такого не ожидала... Он часами просиживал в полнейшем оцепенении – а Леттис, боясь проронить хоть слово, сидела рядышком и вышивала. Наедине Кэт тихонько шептала госпоже на ушко, что если муж не прогоняет ее, не запирается один на один со своими мыслями – то это добрый знак...

– Вы для него утешение, моя драгоценная, – вы видите сами, – трещала Кэт, расчесывая Леттис волосы или зашнуровывая корсет. – Увидите, скоро он научится вас ценить. Простите, но, возможно, смерть бедного малыша – это лучшее, что могло случиться...

Воодушевленная нашептываниями Кэт, Леттис отваживалась всякий раз разыскивать мужа и, хотя у нее недоставало мужества заговорить первой, она прогуливалась вместе с ним по длинной галерее или сидела рядом с шитьем в руках. Всякий раз, поднимая глаза от работы, она ловила на себе взгляд Роба – о, этот взгляд заставлял ее мучительно краснеть... Хотя он и делил с ней ложе каждую ночь, он лишь поглаживал ее тело перед тем, как заснуть. Да, он всего лишь касался ладонью ее плеча или шеи – словно затем, чтобы удостовериться, что она никуда не исчезла... Однажды, когда он поглаживал ее лицо и груди, Леттис сделала робкую попытку «намекнуть» на большее, надеясь зачать вновь – но он лишь отпрянул от нее, резко, почти грубо. Тогда ей показалось, что он чего-то боится. Но она гнала прочь кощунственную мысль: Роб Гамильтон боится?

Однажды утром она проснулась и обнаружила, что мужа нет рядом. А позднее явился один из его слуг и доложил, что господин «отбыл».

– Но куда? – резко бросила Леттис. Однако лицо слуги оставалось бесстрастным.

– Знать не знаю, госпожа. Господин не соизволил сказать.

Ни от кого Леттис не смогла добиться большего и начала беспокоиться. Беспокойство усилилось, когда от Роба через нарочного поступило распоряжение: он приказывал Леттис спешно перебираться в Бирни-Касл. А узнав, что вся дворня и обе ее падчерицы остаются в Аберледи, беспокойство уступило место страху...

Позже она вспоминала об этих бесконечно долгих мучительных месяцах, проведенных в Стерлинге, как о самом тяжелом периоде своей жизни. Она не видела человеческого лица – при ней не было никого, кроме Кэт – ни от мужа, ни от семьи не пришло ни одной весточки... Она мучилась бы от одиночества – если бы страх не вытеснил все прочие чувства. Поначалу Леттис скрывала постыдный ужас из гордости, но однажды ветреным холодным вечером, когда ветер завывал в трубах, словно хищник, стерегущий жертву, она оттолкнула руку Кэт, расчесывающую ее волосы, – и отчаянно разрыдалась.

– Что с вами, драгоценная моя госпожа? Что случилось? Скажите своей верной Кэт.

– О, Кэт, я так боюсь!

– Но чего, госпожа? – Леттис лишь покачала головой. – Это всего лишь ветер, миледи. Такой же, как и дома, в усадьбе Морлэнд – помните, как он дует с вересковых болот?

Но при упоминании об усадьбе Морлэнд Леттис разрыдалась еще пуще, и Кэт, наконец, расслышала:

– Я никогда... никогда больше не увижу родного дома! – Леттис подняла опухшее от слез лицо: – О, Кэт, я так сожалею, что втянула тебя во все это... Ты этого не заслужила...

– Но чего, моя драгоценная? О чем это вы? Отчего вы так убиваетесь?

– О, Кэт, я боюсь, что он собирается убить меня!

– Ваш супруг? – прошептала Кэт, в ужасе схватившись за грудь – до нее дошло, что это не так уж и невероятно. Леттис кивнула, глядя на служанку расширившимися глазами, которые на бледном лице казались и вовсе огромными.

– Именно поэтому он заточил меня здесь, в одиночестве... Разве ты не видишь, как пристально слуги следят за мной? – Леттис передернуло. – Я ненавижу их! Они так похожи на эти жуткие лица, вырезанные на капителях колонн в часовне – там, у нас дома... О, как ужасно они скалятся по вечерам из темноты – словно дьяволы! Что случилось с двумя его прежними женами? Почему никто и словом о них не обмолвится? Ты никогда не удивлялась этому, Кэт?

– Ну почему... но, миледи...

– Ни одна из них не подарила ему сына – и он отравил обеих по очереди! Да, не смей мне перечить! Я знаю – это правда! Вот и меня он заточил здесь под присмотром верных слуг – он распорядился, чтобы они мало-помалу отравляли меня за то, что я родила ему сына, а мальчик умер!

Кэт никакими силами не удавалось разубедить госпожу – к тому же она сама во все это поверила. Спастись бегством они не могли, как не могли избежать и уготованной им участи – две слабых, насмерть перепуганных женщины... Ворота замка всегда держали на запоре и всегда под охраной – предосторожность, необходимая в здешних диких местах. В случае необходимости посылали за слугой – хранителем ключей, и тот впускал или выпускал кого-то. К тому же обеих женщин и во двор-то не выпускали без присмотра...

От Роба по-прежнему не было ни весточки, но слуги шептались о печальных и ужасных событиях, совершавшихся в Эдинбурге – об убийстве безумного больного короля, о «похищении» королевы и ее браке с Босуэллом, о ее беременности... Все обитатели Бирни-Касл, как, впрочем, и почти вся Шотландия, были убеждены, что королева и ее волк Босуэлл организовали это убийство, чтобы устранить препятствие к их браку. Ведь все в замке были протестантами и не питали ни любви, ни сочувствия к монархине-католичке. Одна лишь Леттис, бьющаяся, словно птичка в силках собственного страха, припоминая недолгое и хрупкое счастье королевы, понимала, что вряд ли у Марии Шотландской был выбор, коль скоро она уже пустила волка на порог...

Шли томительные недели – а расправа все не совершалась. Но с каждым днем, мучительно прожитым в ожидании неминуемой кончины, страх Леттис лишь усиливался. Молодая женщина сильно похудела. Она отказывалась от еды – делая исключение разве что для кусков, которые брала за столом сама с общего блюда. Она незаметно опустилась – частенько не давая себе труда одеться или причесаться... Леттис подолгу плакала и молилась, порой пела, чтобы мужество окончательно ее не покинуло – Кэт во всем потакала своей госпоже, беседовала с ней, втайне надеясь, что она не лишится окончательно рассудка. Хотя бледная, нечесаная Леттис с круглыми от ужаса глазами и впрямь походила на узницу Бедлама – знаменитой лондонской больницы для душевнобольных, Кэт порой приходило на ум, что, возможно, свести жену с ума и было коварной целью Гамильтона...

В июне пришло известие, что Мортон снова восстал, пленил королеву и заточил ее в Лохлевене – замке, стоящем на острове посреди огромного озера, убежать откуда было немыслимо – и вызвал Морэя из Франции. А в июле, неизвестно какими средствами, Морэй, посетив Лохлевен, убедил королеву отречься от престола в пользу маленького сына и назначить регентом его, Морэя. У Марии случился выкидыш – она потеряла нерожденного ребенка, а Босуэлл был далеко, бежав из страны после пленения королевы. И вновь Леттис мучительно спрашивала себя, был ли у нее выбор... Теперь она полагала, что с королевой расправятся точно так же, как с ней самой – втихомолку отравят...

И вот в июле Роб, наконец, возвратился домой. Леттис тем утром сидела в своей спальне, все еще в ночной сорочке, со спутанными волосами у южного окна, уставясь вдаль, туда, где была ее родина, которую она не чаяла вновь увидеть. Она тихонько напевала старую колыбельную, которой научила ее в детстве старая няня – она была так поглощена своими грустными мыслями, что не услышала топота конских копыт внизу. Она вправду ничего не слышала – пока в соседнем покое не вскрикнула изумленная Кэт. Дверь распахнулась, и на пороге возник Роб, огромный и загорелый, принеся с собой запах влажного ветра, земли, конского пота...

Леттис в ужасе вскочила, глаза ее расширились, она открыла рот, чтобы закричать... Но Роб одним прыжком пересек комнату, схватил ее за горло, а другой рукой зажал ей рот. Его хищная и дикая ухмылка пробудила в Леттис помимо ее воли жгучее желание – но страх не покидал ее, и, раздираемая ужасом и страстью, она не заметила на темном и насмешливом лице мужа томления страсти...

– Что я вижу, миледи? Я уезжаю, оставив вас в надежном месте, в полнейшей безопасности – а вы изводитесь и терзаете свое сердечко, словно пленный единорог! А ну-ка тихо, тихо, перестаньте биться! Успокойтесь – и я отпущу вас с условием, что вы не будете кричать. Я порядочно набрался вчера вечером и нынче у меня тяжелая голова... Вы будете вести себя тихо?

Леттис кивнула – огромная ладонь Роба закрывала все ее лицо, и видны были лишь огромные фиалково-синие глаза. Роб отпустил ее – она стояла, подняв плечи и дрожа, словно перепуганная пташка, но не отводила взгляда от его лица.

– Теперь скажи, что все это значит? – спросил он. Голос его прозвучал грубо и насмешливо, но все же вопрос был задан вполне по-хорошему. Леттис какое-то время безмолвно шевелила губами, подбирая слова.

– Почему ты уехал?

– У меня было важное дело. Я продумал план – и уехал, чтобы воплотить его в жизнь.

– План... насчет королевы и... и лорда Морэя? Роб улыбнулся – на сей раз это была вовсе не его обычная хищная ухмылка.

– Счастлив, сударыня, что, даже перепуганная насмерть, вы не теряете способности рассуждать здраво. Кстати, помимо многого другого, именно это мне в вас и нравится. Да, дело касалось Морэя и королевы. Теперь все позади – у страны есть, наконец, правитель, способный править, у которого есть на то право и в руках которого сила.

– А ты?

– Я помог.

– Но что станется с бедняжкой королевой? – спросила Леттис. Ее мысль стремительно работала. Как можно оставить королеву в живых, чтобы она стала знаменем восставших? Ее наверняка убьют.

– Я не знаю, – серьезно ответил Роб. – Это не мое дело.

– Она в заточении, и о ее кончине никто не узнает, – сказала Леттис. – Ее заперли, и непременно отравят, как и... – она совсем по-детски зажала себе рот. Нельзя, чтобы он узнал о ее страхах! Роб смотрел на нее, и мысль его работала столь же быстро, как и у Леттис.

– Ах вот чего ты страшилась, маленький мой единорог? Что я свяжу тебя, отпилю твой рог, сварю колдовское зелье и изведу им тебя? – Его лицо на мгновение выразило жалость, которую он тут же скрыл под обычной своей сардонической ухмылкой. – Я, черт побери, запер тебя здесь, чтобы защитить, несчастная ты дурочка, пока я не закончу своих дел! В Аберледи ты не была в безопасности. Тот дом не охраняется так надежно, как этот. Когда я приехал, мне тут же сообщили, что ты вот-вот изведешь себя до смерти, что слуги бессильны!

Глаза ее неотрывно глядели на его лицо, и все ее мысли были так беззащитно обнажены, что он расхохотался.

– Ну что ж, вот я и здесь, с тобой. И намерен проучить тебя за то, что ты так дурно обращаешься с моей собственностью. Ты моя жена, моя вещь – я желал бы, чтобы ты лучше заботилась о моем имуществе.

– Роб... я... ты...

– Правильно, крошка – ты и я. И тебе предстоит потрудиться.

– Потрудиться?

– Ты должна выносить и родить мне сына. Я получу сына! Не стоит терять время.

Она ничего не ответила, но по ее лицу понятно было, что она согласна – и более чем согласна. С торжествующим смехом он легко подхватил ее на руки и отнес на кровать. Она была хрупка и бледна – но глаза ее сияли, словно два синих факела, и когда он бросил ее на постель и принялся расстегивать пояс, она тоже рассмеялась, счастливая. Долгая ночь миновала!

Пол настолько смирился с положением вещей, что даже не смог по-настоящему обрадоваться, когда получил известие о женитьбе Джона на Мэри Перси. Для него Джон был так же безвозвратно потерян, как Леттис и Пол-младший – ведь если бы он даже не женился на своей избраннице, то все равно не возвратился бы в дом. Пол попросту лишил его наследства в пользу Вильяма – и дело с концом. Хотя все же он гордился сыном, и был рад перспективе скорой встречи – он с радостью прочел письмо Джона, в котором тот просил позволения посетить отца. Джон намеревался приехать осенью 1568 года – в июле они ожидали рождения первенца и полагали, что к октябрю Мэри вполне оправится. Но роды были столь тяжелыми, что Мэри очень ослабла – и визит пришлось отложить до весны.

Тем октябрем в Йорке много чего произошло. Мария, королева Шотландии, эффектно вырвалась на волю из своей озерной темницы в Лохлевене и прибыла в Лондон в том самом платье, в котором бежала, с горсткой верных слуг, прося у Елизаветы убежища и помощи в восстановлении ее попранных прав.

– Пустили козла в огород! – услышав новость, воскликнула Нанетта. Королева была не ко двору у себя в Шотландии, но оказалась еще менее желанной гостьей здесь, в Англии, где Елизавета изо всех сил старалась примирить свои католические обычаи с некатолической формой правления. Проще всего было приговорить Марию к смерти, но Елизавета ни за что бы не пролила крови королевы, помазанницы Божьей – если бы та даже не была ее родственницей. Все, на что она решилась – это заключить свою кузину в темницу, но при этом отдавая ей всевозможные почести. А в октябре 1568 года в Йорке Мария предстала перед судом, держа ответ за преступления, вменяемые ей в вину. Все жители Йорка сгорали от любопытства – каждый хотел увидеть эту удивительно высокую и красивую женщину, услышать все подробности совершенных ею бесчинств – и узнать, наконец, какова будет ее судьба. Но публичное судебное разбирательство не было завершено. Елизавета приказала, чтобы все происходящее на суде не стало достоянием любопытных ушей. Когда Мэйтлэнд заявил, что самое разумное – это выдать королеву Марию за герцога Норфолка, чье царственное происхождение, по мнению большинства, было куда менее спорно, нежели у обеих королев, затем послать ее в Шотландию с отборными частями английской армии возвращать себе трон, а их с Норфолком будущих детей объявить наследниками английского престола, Елизавета сочла за благо перенести слушание в Вестминстер – там она могла бы пристально следить за ходом дела и не допускать столь откровенных высказываний.

Чудесным майским днем 1569 года Джон и Джэн ехали верхом бок о бок от усадьбы Морлэнд к большой южной дороге. Они ехали по равнине – с обеих сторон простирались выпасы, где овцы облизывали своих ягнят, дальше виднелись зеленые поля молодой ржи, ячменя и черная вспаханная земля. Они ехали вдоль берега Холгейт Бек, по лугам, где ребятишки возились в компании гусей и коз. Вдоль вересковых болот тянулись поля цветущего розового иван-чая, который лениво пощипывали коровы.

– Твой отец, вижу, с увлечением и пользой занимается сельским хозяйством, – заметил Джэн. – Думаю, он читает Тассера чаще, чем Библию, а в голове у него полно идей, как прокормить зимой скот.

– Так вот откуда этот иван-чай... – протянул Джон.

– Да, я вырастил целый луг на своем клочке земли там, в Уотермилле, и твой отец, увидев, какие у меня были жирненькие коровки в феврале, позеленел от зависти. – Джэн взглянул на своего высокого спутника и произнес: – Он скучает по тебе, Джон. Я – весьма жалкая замена... Джон покачал головой:

– Я никогда не был его любимчиком. Но в любом случае я не могу возвратиться в отчий дом – ведь ты к этому клонишь? Всю зиму нас осаждали разбойники – только теперь, когда они по весне слегка поутихли, я решился ненадолго уехать.

– Какая, должно быть, странная жизнь... Пытаюсь все это себе представить, но не получается. Ты и впрямь сам охраняешь свои стада и отражаешь атаки бандитов? И Мэри рядом с тобой?

– Она – прекрасный боец, – с гордостью улыбнулся Джон. – И не раз спасала мне жизнь. Видишь этот шрам? – Джон откинул волосы со лба, обнажив белый шов и заметную вмятину. – Вот куда угодила мне секира – только краешком, но все же... Я свалился с коня и был бы добит на месте, если бы не Мэри. Она спрыгнула с лошади и стояла надо мной, отражая удары нескольких человек, покуда я приходил в себя. Ей тогда распороли руку от плеча до самого локтя...

Джэн вздрогнул:

– Боже всемогущий! Я вдруг вообразил себе мою Мэри...

– Ну, тут большая разница... – начал было Джон. Джэн ухмыльнулся. – Не трудись, братец. Я знаю, что разница велика. И поверь, глубоко уважаю твою супругу. Джон, дружище, как же здорово, что я снова тебя вижу! А знаешь, ты очень переменился...

Свежему глазу Джэна особенно заметна была разница между прежним стройным и нежным юношей и этим широкоплечим мужем с волевой линией рта, привыкшим повелевать и властвовать над своим народом. – Ты очень вырос.

– То же можно сказать и о тебе, – улыбнулся Джон. Он огляделся. – Какая все же плодородная тут земля! Хотя я и у себя дома, но мне все так странно здесь – тишина, безмятежность, роскошь – более всего роскошь! Все эти камины, мебель, изысканные яства – и ванны! У нас там совсем другой мир…

Джэн поглядел на Джона и увидел, что тот мысленно перенесся туда, где оставил свое сердце. Джон невидящими глазами смотрел на озаренные солнцем луга... Нет, Джэн все-таки никак не мог представить себе тот мир! А Джон, глядя на своего изящного, изысканно одетого спутника, понимал, что слова бессильны: он не смог бы внятно поведать о безмолвии огромных голых вершин, о низком мрачном небе, о запахе высокогорий, о таинственном посвистывании крыльев вальдшнепа, о боевом кличе охотничьей пустельги – о том, какова на ощупь его жизнь: как темноту ночи порой прорезает яркая вспышка, как ветер доносит запах дыма и как сердце замирает от ночной скачки и от топота копыт по мягкой мшистой земле – туда, где, словно причудливый огненный цветок, пылает солома и мечется перепуганный скот, в глазах которого отражается пламя... А этот запах боя, а эти кочевники – приземистые сильные люди с длинными кинжалами, острыми, словно пчелиные жала – но куда более смертоносными...

На речном берегу Джэн спешился, Джон последовал за ним, и они присели на землю, глядя на открывающийся вид.

– Видишь, вот он – посмертный памятник моему отцу, – сказал Джэн. Здание школы Святого Эдуарда было маленьким, чистеньким, выстроенным из добротного красного кирпича, с высокими каминными трубами – а теперь к ней примыкало вплотную другое – больница, в строительство которой основную часть средств вложил Пол Морлэнд. – Теперь тут есть и твоя часть.

В центре больницы был внутренний двор и ближе всего к школе примыкало исправительное отделение, а палаты для душевнобольных находились в самом дальнем крыле, где высокая стена закрывала вид на болото.

– Мы долго ломали голову над названием, – продолжал Джэн, – но в конце концов сошлись на «Больнице Святого Эдуарда» – а заодно выбрали и святого-заступника. В больнице сорок коек – все так ею горды...

– А деньги откуда взялись?

– О, средств оказалось вполне достаточно, не беспокойся. Твой отец сделал щедрый взнос, да и многие знатные семьи тоже – Баттсы, Арчеры, Уиверы, Конингсби...

– А ты?

– Нет, больницей я мало занимался. Мое дело – школа. Я сдаю городской дом, тот, в Лендале, – за хорошую цену. Теперь мы можем хорошо платить директору школы и наставнику. Ведь какой смысл имеет школа без отличного педагога? Вопреки пунктику моего отца, в школе практически не применяются телесные наказания – поэтому необходим человек, который сумел бы держать детишек в ежовых рукавицах без помощи розог. А ребятишки порой попадаются трудные – Брайдвеллы, например...

– А дело себя оправдывает?

– Суди сам – видишь, на дорогах нет больше ни бродяг, ни нищих. Больных лечат, злодеев перевоспитывают, бездельников заставляют трудиться, а детишек учат в обязательном порядке читать и писать, а потом отсылают учиться ремеслу в город. Ну, уж коль скоро мы так далеко с тобой заехали, давай зайдем в школу.

Джон с удовольствием смотрел, с каким почтением детишки приветствуют Джэна. Оказалось, что он почти каждого знает по имени – а дети смотрели на него как на героя. Он переговорил с директором и наставником, проэкзаменовал нескольких мальчиков и девочек, а затем произнес краткую речь, обратившись ко всем присутствующим. Говорил он о необходимости прилежания и послушания. На обратном пути Джон, скрывая улыбку, сказал:

– Да ты, как я погляжу, у них весьма популярен...

– Я много времени отдаю школе, – Джэн пытался говорить небрежно, но потом все же улыбнулся: – Знаешь, на самом деле я бываю тут по нескольку раз на неделе, а иногда преподаю небольшим группам особые уроки. И, разумеется, организую празднества в честь основателя школы – вот они меня поэтому и не забывают.

– Мой друг, Джэн Чэпем, великий благодетель, – улыбнулся Джон.

– Должен же я творить добро, дабы загладить грехи мои... Поскачем галопом – я хочу поскорее попасть домой и снова увидеть твою великолепную Мэри!

Хотя Морлэнды и ждали Мэри Перси, но все же оказались неподготовленными к тому, что увидели. Когда она верхом на Хаулете въехала во двор бок о бок с Джоном, одетая по-мужски: в бриджи, высокие сапоги и камзол, никто поначалу не признал в ней женщины. Накануне визита они с Джоном обсуждали, во что Мэри облачиться – Джон настоятельно советовал ей надеть женское платье и оставаться в нем все время, пока они будут в усадьбе Морлэнд – но первая же вспышка гнева Мэри заставила его отступить.

– Разумеется, ты права, – сказал он смиренно. – Это было бы притворством – более того, ложью. Ты такая, какая ты есть – и такой я люблю тебя. Я не дам тебя в обиду.

И вправду, поддержка мужа потребовалась Мэри – настолько обитателей усадьбы Морлэнд шокировал вид женщины – замужней женщины, женщины-матери – в мужском платье. Когда миновало первое оцепенение, мнения разделились. Старшие – Пол, Баттсы, Иезекия – полагали, что это дурно и грешно, Джэн счел это чересчур экстравагантным, Мэри Сеймур – глупым. Она уразуметь не могла, как это женщина столь несравненной красоты могла пренебречь изысканными нарядами и драгоценностями, как могла она такие великолепные волосы просто заплести в толстую косу, а не завить и взбить, как отваживалась она подвергать риску свое нежное лицо, участвуя в битвах наравне с мужчинами... А Джейн держала свое мнение при себе. Она вела себя с Мэри Перси столь же уважительно и сердечно, как и со всеми, с кем приходилось ей общаться. Дети же: Николас, сын Джэна и Мэри, ребятишки Баттсов и Артур считали, что это ужасно романтично, но все-таки грешно. А десятилетняя Маргарет Баттс так просто стала тенью Мэри Перси: она страстно мечтала иметь на щеке такой же шрам, и попыталась даже процарапать щечку острым грифелем, но оставила эту затею, почувствовав, как что больно…

Но кто безоговорочно принимал и понимал Мэри Перси – так это Нанетта. В шестьдесят один год она оставалась подвижной и энергичной, обожала скакать верхом и охотиться и, все еще верная обычаям своей юности, ездила по-мужски – точно так же, как Мэри Перси. Ведь Нанетта была воистину сыном своего отца, причем старшим сыном – она понимала, сколь сильна жажда свободы, охватывающая женщину время от времени... Она слишком хорошо помнила, сколь несчастна была Елизавета, вынужденная отказаться от скачек и прочих вольных забав и стать добропорядочной матерью семейства... К тому же Нанетта много времени провела в обществе королей и королев – и понимала, как ни одна душа здесь, всю тяжесть груза власти и ответственности за подданных. А Мэри была бесспорно королевой своего крохотного государства. Гостья, чувствуя откровенную симпатию Нанетты, была с ней куда свободнее и раскованнее, нежели с остальными.