Темная роза

Екатерина вышла за своего Томаса в мае, как только это стало возможным. Она сама, разумеется, знала, что она не беременна от короля, так как перестала делить с ним ложе задолго до Рождества, но этого нельзя было объявить публично. Поженившись, они задним числом ходатайствовали о разрешении этого брака перед Эдуардом – Томас лично, а Екатерина, еще не допущенная к особе монарха, письмом. Екатерине пришел теплый ответ, в котором король обещал сделать все возможное, чтобы Совет разрешил им пожениться. Между тем Сеймур написал леди Марии, прося ее о поддержке своего предложения у королевы, как будто брак только планировался, а не был свершившимся фактом. Ответ Марии был сух и откровенен – она писала, что не имеет никакого влияния на королеву, в делах же ухаживания не компетентна. Это было лучшее, на что они могли рассчитывать – Мария была строга в вопросах этикета, и она, несомненно, не одобрила бы брак в период траура, особенно если это оскорбляло память ее отца и короля.

Сеймур присоединился к двору Челси, и дело было улажено. Нанетта не могла не признать, что ей нравилось, что в их дворце появились мужчины, ей нравились мужские запахи и звуки, а также мужские проблемы. Служанки не скандалили так друг с другом, когда рядом были слуги, и Одри стала большей чистюлей, чем после нахлобучек Нанетты, так как требовалось производить впечатление на молодых лакеев. И не возникало никаких сомнений в том, что Екатерина была счастлива со своим новобрачным лордом, в свою очередь обращавшемся с ней с такой нежностью, какую и должен испытывать влюбленный муж по отношению к жене. И все же Нанетта не доверяла ему и не любила его, и этот брак не мог не тревожить ее.

Она раздумывала над тем, не перебраться ли ей в Морлэнд. Она знала, что Пол будет рад видеть ее дома, и Елизавета уже достаточно успокоилась, чтобы Нанетта не напоминала ей о прошлом. Ее тянуло на север. Новости из дома приходили разные: Елизавета снова беременна, и ее перворожденный, Джон, двухлетний крепыш, стал всеобщим любимцем; Люси Баттс решила, наконец, вернуться в Дорсет, чтобы остаток жизни прожить рядом с братом и сестрой, и это очень огорчило Джона Баттса, обожавшего мать; Элеонора же вернулась в Морлэнд и, очевидно, тихо умирала от неизлечимой болезни, и это очень тревожило Пола, так как он всегда хорошо относился к женщинам и был гораздо ближе с сестрой, чем с братьями.

Пока Нанетта решала, просить ли ей разрешения уехать, проходили дни, приближая ее все ближе к тридцатидевятилетию. В августе 1547-го был предпринят новый поход на Шотландию – лорд-протектор, лорд Хартфорд, который уже возвел себя в чин герцога Сомерсета, очень серьезно относился к своей роли, и хотя он лично Нанетте не нравился, она считала, что это честный и совестливый человек, и, судя по тому, что ему удалось удержать захваченную власть, трудно было найти лучшую альтернативу для управления страной, пока не подрастет молодой король. Война шла успешно, и шотландцы потерпели сокрушительное поражение под Пинки, но добыча ускользнула от англичан – юной королеве удалось улизнуть во Францию, где ее решили воспитывать при дворе, а потом, возможно, выдать за дофина. Союз Франции и Шотландии стал еще крепче, и это сулило печальные перспективы для Англии.

Кроме того, были и внутренние проблемы, так как жена герцога Сомерсета, Анн Стэнхоуп, ненавидела Екатерину и стремилась навредить ей как только можно. Она жаждала, как жена лорда-протектора, получить титул первой леди страны, однако, согласно королевскому указу, преимущественное право– быть первой леди закреплялось за принцессой Анной Клевской, исключая правящую королеву и дочерей короля, так что позиция Екатерины была вполне прочной. Однако герцогиня не могла с этим смириться и стремилась любыми средствами устранить вдовствующую королеву со своего пути. Когда Сеймур женился на Екатерине, она обрадовалась больше, чем сам герцог Сомерсет, и постоянно приговаривала, что это несправедливо – быть по положению ниже жены младшего брата своего мужа, и что Екатерина хоть и была королевой, но король женился на ней только в припадке старческого слабоумия, когда он настолько закоренел в грехе, что за него не пошла бы ни одна приличная женщина. Сомерсет одергивал ее, однако она часто давала волю своему языку, и ее оскорбления разносились потом слугами.

Тогда герцогиня нанесла более практичный удар, возбудив иск о возвращении Советом королевских бриллиантов, на том основании, что это собственность Короны. Хотя всегда проводилась четкая грань между бриллиантами Короны, которые королева только носила, и личными подарками короля, никакие жалобы Екатерины не возымели действия – бриллианты были отобраны, и, что еще более оскорбительно, некоторые, наиболее знаменитые из них, видели потом на жене лорда-протектора. Екатерина была в ярости.

А осенью Нанетта поняла, что есть еще одна причина для беспокойства королевы, и она крылась в самом чувствительном месте – Томасе Сеймуре, лорде-адмирале Англии, ее муже и возлюбленном. Как и многие другие, кроме самой Екатерины, Нанетта отлично знала, что адмирал делал попытку жениться на леди Елизавете после того, как король увел у него Екатерину. Теперь Елизавете исполнилось четырнадцать, она вошла в брачный возраст, и приманкой было не только ее положение наследницы престола третьей очереди, но и страстный темперамент, – Нанетта вскоре заметила многозначительные взгляды, которыми обменивались адмирал и царственная гостья.

Сначала Нанетта гнала эти мысли – Елизавета была просто слишком зрелой для своего возраста, хотя и не красивой, но милой девушкой, унаследовавшей обаяние матери и шарм отца, и весьма высокого мнения о себе, что заставляло ее стремиться стать центром внимания и объектом всеобщего восхищения. Адмирал же относился к числу тех мужчин, которые не могли пройти мимо любой женщины в возрасте от тринадцати до шестидесяти лет, не затеяв с ней флирта, – Нанетта отлично понимала это, получая от него частые щипки. Но настал момент, когда его внимание к юной принцессе переросло простое мужское любопытство.

Впервые Нанетта заметила это одним чудесным осенним утром в ноябре, когда погода еще такая солнечная, что можно принять ее за летнюю. Нанетта прошла к королеве, но та еще лежала в постели, чувствуя себя усталой и не в духе.

– Я еще полежу немного, Нан, – сказала она, – и поднимусь к обеду. Не волнуйся, просто я переутомилась.

Нанетта испытующе взглянула на нее – в четвертом браке заветной мечтой Екатерины было родить ребенка. В предыдущих браках отсутствие детей можно было объяснить возрастом мужей, так что это была не ее вина. Поэтому сейчас Нанетта гадала, не является ли это недомогание первым признаком беременности. Екатерина, без труда прочтя мысли подруги, улыбнулась:

– Кто знает, Нан? Но не говори ничего – это не к добру. Не прогуляешь ли пока моих собак в саду? Они такие нервные, не хочется посылать слугу.

– Охотно, – согласилась Нанетта и, взяв у служанки поводки двух повизгивающих белых собачек, повела их на прогулку.

Она как раз собиралась спуститься по лестнице, как вдруг услышала наверху какие-то крики и визг, протестующий женский голос. Нанетта повернулась и быстро взбежала по лестнице. Последней комнатой на этом этаже была спальня леди Елизаветы. Когда она достигла лестничной площадки, дверь комнаты отворилась, и оттуда вышел адмирал. Он слегка раскраснелся, как от какого-то напряжения, чему-то посмеивался и выглядел очень довольным. На нем была ночная рубашка, и Нанетта не поняла, есть ли на нем что-то еще.

Нанетта инстинктивно отшатнулась, и адмирал, не заметив ее, направился сквозь анфиладу комнат к другой лестнице с этажа. Когда он исчез за дверью, Нанетта ринулась в комнату принцессы. В гостиной собралось несколько оживленно беседующих камеристок, и на лицах некоторых были такие улыбки, какие Нанетта предпочла бы не видеть. К Нанетте подошла и присела в книксене главная камеристка леди Елизаветы, ее гувернантка Кэтрин Чамперноун:

– Мадам, что вам угодно?

– Я услышала шум и пришла посмотреть, что происходит. Кэт, здесь был адмирал!

Кэт Чамперноун смущенно взглянула на нее и ответила, понизив голос:

– Он пришел пожелать моей госпоже доброго утра, мадам.

– В ночной рубашке? – удивилась Нанетта. – А где сама госпожа?

– Но, мадам, – еще сильнее обеспокоилась Кэт, – она еще в постели.

Нанетта пристально посмотрела на нее, в глазах гувернантки застыла мольба.

– Адмирал пришел в ночной рубашке навестить леди Елизавету в постели. Как ты могла, Кэт, впустить его?!

– Я просто не могла воспрепятствовать ему войти, мадам. И, в конце концов, он отчим моей госпожи.

– Муж ее мачехи, ты хочешь сказать. Кэт, это больше не должно повториться. Это неприлично. Посмотри на этих женщин – ты думаешь, они не разнесут эту историю по дворцу?

– Этого больше не будет, мадам, можете быть уверены.

Однако это случилось еще, и адмирал, возможно предвидя возражения, заручился помощью Екатерины, часто приходя с ней, чтобы разбудить принцессу, сидя у той на кровати и по-отцовски целуя ее и дружески пошлепывая. Наконец Нанетта решила поговорить с Екатериной.

– Ну, Нан, это же только шутки, – улыбнулась Екатерина, – ты ведешь себя, как Кэт, она тоже приходила ко мне и просила не Приводить больше адмирала, чтобы разбудить его падчерицу.

– Но это неприлично, – возражала Нанетта, – она ведь уже не ребенок...

– Не глупи, Нан, она всего лишь девочка, и что может быть неприличного, если я тоже там?

На это трудно было что-то возразить – слепо любящая мужа Екатерина не могла увидеть очевидного и только подыгрывала остальным двум игрокам, играющим по своим правилам. Там, где дело касалось Томаса, королева словно слепла – и ей предстояло закрыть глаза на еще большее. На Рождество ей показалось, что она беременна, а после Нового года она совершенно уверилась в этом, и тут Екатерина до такой степени потеряла бдительность, что даже придерживала принцессу во время ее возни с адмиралом, пока тот не доводил ее своим щекотанием до изнеможения.

В феврале они переехали из Челси в Ханворт, чтобы первый дворец освежили и привели в порядок, но посещения принцессы адмиралом не прекратились. Уверенная в своей беременности и видящая все в розовом свете, королева только смеялась их забавам. Но вот как-то утром они все трое прогуливались по парку, а Кэт с другой камеристкой шли чуть поодаль. Леди Елизавета надела новое черное бархатное платье, очень элегантное, и Нанетта, занимавшаяся составлением букета для королевы – это была ее обязанность, независимо от того, куда переезжал двор, – была потрясена, увидев возвращающуюся из парка девочку только в нижнем белье и рубашке, а от черного платья остались какие-то клочья на ее плечах. Нанетта вскочила, но принцесса пронеслась мимо нее и взбежала по лестнице. Ее лицо раскраснелось, но она улыбалась. Кэт бросилась за ней. Нанетта схватила ее за руку на ходу:

– Кэт, что происходит? Глаза Кэт злобно блеснули:

– На этот раз он зашел слишком далеко, а королева совсем ничего не хочет замечать! Я просто не знаю, что делать. Это опасная игра, она не доведет до добра, но они не хотят меня слушать!

– Что случилось с ее платьем?

– Адмирал разрезал его кинжалом!

– Что? – ужаснулась Нанетта.

– Да, вот так! Она хвасталась новым платьем перед королевой, а адмирал сказал, что это слишком взрослый наряд для такой девочки. Принцесса стала кричать, что она не девочка, а адмирал настаивал на своем: это платье ей не годится и его надо снять. Она прижала его к себе, и тогда он вынул кинжал и разрезал его на куски. – Кэт дрожала от ярости при воспоминании об этом. – И это королевская дочь! Как смел этот простолюдин так обращаться с ней!

– А королева? – спросила Нанетта, задержав дыхание при мысли об этом. – Королева стояла рядом и смотрела?

– Королева, – горько ответила Кэт, – держала руки моей госпожи сзади, пока он разрезал платье, смеясь, словно все это была шутка.

Женщины пристально посмотрели друг на друга.

– Нужно что-то сделать, – проговорила Нанетта.

– Да, но что? Я не могу разговаривать с ними, они не поймут.

– Что, если я поговорю с твоей госпожой? – спросила Нанетта с сомнением в голосе. – Возможно, если она не поощряет его...

Кэт покачала головой:

– Попробуйте, мадам, но мне кажется, она так же упряма, как ее царственный отец, и я думаю, что она почти любит адмирала.

– Кэт!

– Да, мы все такие, так или иначе, – спокойно ответила Кэт. – Но попытайтесь поговорить с ней, мадам, только подождите, пока я одену ее.

Принцесса приняла Нанетту в своих покоях неохотно, только чтобы не огорчать Кэт, которую очень любила. Теперь на ней было зеленое бархатное платье, которое, однако, не скрывало синяков на ее плечах. Это зрелище снова потрясло Нанетту, но она сдержалась и сделала книксен, понимая, что это больше соответствует этикету и понравится леди Елизавете, которая любила формальности.

– Итак, миссис Морлэнд, что привело вас ко мне? – высокомерно спросила девушка.

Нанетта начала издалека:

– Ваша светлость, я видела только что, как вы проходили мимо меня.

– Ну и?

– Мне кажется, вашей светлости должно быть понятно, что неприлично появляться в таком состоянии раздетости.

Елизавета нахмурилась:

– Если вы собираетесь делать мне упреки, как Кэт, то вам лучше удалиться. Я не позволю говорить со мной в таком тоне.

– Но мне придется. Извините, ваша светлость, но вы не должны позволять адмиралу вести себя столь фамильярно. Это совершенно неправильно, учитывая, с одной стороны, ваше высокое положение, а с другой – то, что он муж вашей мачехи, вдовы вашего царственного отца, под чьей опекой вы находитесь.

– Вы забываете, что моя мачеха присутствовала при этом все время и именно она держала меня, чтобы я не сопротивлялась. Я приказывала адмиралу прекратить, но если она позволила это, что же я могла сделать?

– Вы должны отлично понимать, что если бы вы не поощряли его, он не осмелился бы вести себя таким образом. Не нужно так смотреть на меня – в ваших глазах я вижу столько огня, что если бы вы захотели, то давно бы испепелили Томаса Сеймура. Если бы вы в самом деле велели ему прекратить, он прекратил бы.

Елизавета покраснела так, что ее лицо по цвету сравнялось с ее пылающей шевелюрой, а черные глаза сверкали. Она выпрямилась в полный рост:

– Как вы смеете так говорить со мной? Как вы смеете предполагать это?! По какому праву вы, миссис Морлэнд, предписываете дочери короля, как ей себя вести?

– По праву любви к вам, госпожа, и заботы о вас, – спокойно ответила Нанетта и, понизив голос, бессознательно придвинулась поближе к принцессе. – Я служила с вашей матерью при дворе, дитя мое. Я была ее другом и спутницей. Мой отец был другом вашего отца. Мой кузен играл и охотился с братом вашей матери. – Никто еще не осмеливался упоминать при Елизавете, опасаясь вспышки гнева, ее родственников по материнской линии. Лицо принцессы из красного стало бледным, а в ее взгляде читалась уже даже не ярость, а какая-то тоска и мольба. Нанетта продолжала: – Елизавета, когда вы родились, я стояла рядом с вашей матерью и я приняла вас из рук акушерки. Я очень любила вашу мать, и только поэтому я осмеливаюсь говорить с вами об этом. Я не могу молча смотреть, как ее дочь навлекает на себя позор.

– Позор?! – тихо повторила Елизавета. Нанетта печально посмотрела на нее:

– Да, ваша светлость. Сверьтесь с собственной совестью, она никогда не солжет вам, ибо сам Господь дал нам этого стража, и даже если другие обманывают нас, а мы – их, ее внутренний голос не солжет. Вы знаете, что ваши поступки неприличны.

Елизавета пристально посмотрела на нее. Этой девочке нельзя было отказать в мужестве, в том лучшем сорте мужества, которое позволяет признавать свои ошибки.

– Вы поговорите с королевой? – спросила она наконец.

– А вы хотите, чтобы я сделала это?

– Нет. Я больше не позволю ему вести себя так со мной. И я не хочу расстраивать королеву.

– Отлично, ваша светлость, я думаю, вы правы – лучше оставить ее в неведении.

– Спасибо. Вы можете идти.

Это была попытка сохранить достоинство, и Нанетта подыграла ей, низко присев в книксене и почтительно удалившись. Снаружи она кивнула Кэт:

– Она обещала дать ему отпор и просила ничего не говорить королеве.

– С Божьей помощью с этим будет покончено, – приободрилась Кэт.

– Лучше было бы, если бы она уехала отсюда, но как сделать, чтобы королева согласилась на это? – спросила Нанетта.

Однако королеве подсказала сама жизнь. До поры до времени королева упрямо не хотела замечать истинное положение вещей, но ситуация изменилась. Как-то в начале марта королева в сопровождении Нанетты и других фрейлин решила навестить Елизавету в ее покоях и, войдя в гостиную, обнаружила там принцессу с адмиралом. Королева попятилась и закрыла дверь со словами:

– Нет, тут ее нет. Где же она может быть? Однако Нанетта успела увидеть через ее плечо то, чего не видели остальные: адмирал обнимал принцессу, и та напряженно смотрела на него. Это был вовсе не тот взгляд, которым смотрит дочь на отца, а адмирал выглядел так, словно его пожирал голод. Королева увела фрейлин в свою комнату, а позже, когда они с Нанеттой остались одни, она посмотрела на подругу и поняла, что та все знает.

– Ты знала об этом все время?

– Так же, как и вы, – осторожно ответила Нанетта.

Екатерина сердито взмахнула рукой:

– Я могла бы ожидать честности хотя бы от своей подруги?

– Он виновен лишь в том, что обращается с ней так же, как с остальными женщинами, – ответила Нанетта. – Не думаю, что для него это очень важно. А она обманывает себя, как и вы. Она полагает, что это все невинные игры. Не осуждай ее, Кэт.

– Я виню себя в собственной слепоте, – горько проговорила Екатерина. – Я сама поощряла его. Почему ты не сказала мне ничего раньше?

– Как я могла? И если ты сама была слепа, как я могла намекать на то, что это не столь уж невинно? Но она поклялась, что будет сдерживать его, так что вряд ли произошло что-либо дурное.

– Разве это выглядело как отталкивание? – спросила Екатерина.

– Мы видели только, что она смотрит на него очень серьезно – вероятно, она как раз говорила ему, чтобы он удалился.

– В его объятиях?

– Он ведь очень силен.

– Нет, Нан, нет. Я была слепа, но я не глупа. Она молода и неопытна, и я не осуждаю ее. А он... он не может совладать со своими страстями. Я должна винить только себя. Но что же теперь делать? Как мне поступить?

Нанетта промолчала, но королева сама без труда нашла решение:

– Я должна уберечь ее от дурного пути. В любом случае, не нужно, чтобы это выглядело как наказание. Можно отослать ее погостить.

– Возможно, к Денни?

– В Чешент? Да, это хорошая идея – добрый Денни, преданный Денни. И ей нравится леди Денни, она будет счастлива там. Я отошлю ее немедленно.

– Кэт, но только не будь груба... – Нанетта коснулась ее рукой.

– Я же сказала, я не виню ее.

– Не вини никого. Я полагаю, это была только забава, как ты сама сказала. Но иногда вещи принимают сами по себе такой оборот, что вряд ли стоит винить кого-то – люди всего лишь жертвы обстоятельств.

Екатерина вздохнула и положила руки на живот:

– Я устала, Нан, смертельно устала. Не говори со мной больше об этом, я не хочу ничего слышать. Я была дурой – так пусть моя глупость останется при мне. Пошли за Елизаветой.

Пришла испуганная и покорная принцесса и, с тревогой посмотрев на Нанетту, обратила умоляющий взгляд на мачеху.

– Елизавета, я решила отправить тебя погостить на праздники. Мне кажется, что перемена обстановки будет благотворна для тебя. Не хочешь ли ты нанести визит сэру Энтони Денни в Чешенте?

– О, ваша светлость... мадам... пожалуйста, не сердитесь...

– Я не сержусь, Елизавета.

– Я говорила ему, правда, – расплакалась принцесса, обращаясь не только к мачехе, но и к Нанетте. – Я говорила ему, что это неприлично, но он не имел в виду ничего дурного, и я тоже. Это все только шутка. Не отсылайте меня, пожалуйста, мама.

При последнем слове Екатерина вздрогнула, но потом холодно ответила:

– Я знаю, Елизавета, и верю тебе. Я отсылаю тебя для твоего же блага, так как считаю, что вам обоим лучше находиться подальше друг от друга. Я не сержусь на тебя, дитя мое, ступай. Я сообщу тебе, когда все будет готово. И ты ступай, Нанетта. Оставьте меня, я хочу побыть одна. Я устала.

Они вышли, и принцесса умоляюще посмотрела на Нанетту.

– Это правда, я сказала правду, – всхлипнула она.

– Я знаю, – ответила Нанетта, – она справится с этим.

– Я надеюсь. Я буду молиться об этом. Я ни за что не причиню ей больше вреда. Она ведь для меня все равно что мать.

Нанетте было жалко принцессу, гордую и страстную, пойманную в такую же ловушку, что и ее мать. Какое будущее открывается перед ней, незаконнорожденной принцессой? На девочке не женится ни один иностранный принц, а за англичанина она не может выйти, так как это могло бы привести к гражданской войне. Она одновременно и слишком важна, и никчемна, она не может быть счастлива. Нанетте захотелось обнять ее, но это было невозможно по отношению к леди Елизавете, хотя ее глаза умоляли об этом. Поколебавшись с минуту, Нанетта присела перед ней в реверансе, и та, в одну секунду вновь обретя свое достоинство, кивнула ей и вышла прочь.