Темная роза

– Просто потому, что недовольные, объединившись, приводят к власти человека, который потом прольет бальзам на их раны. Ведь не может же Дадли рассчитывать, что люди, довольные Хартфордом, помогут ему взять верх над лордом-протектором.

Нанетта согласилась с его объяснением:

– Да, Сеймуры – сильный клан. Возможно, они все-таки удержатся у власти.

Пол покачал головой:

– Дадли найдет трещину в их броне, и, если я не ошибаюсь, этой трещиной будет ваш адмирал. Судя по вашим словам, он неосторожен и глуп. Верно то, что мы слышали о нем и леди Елизавете?

– Не знаю, что вы тут слышали, – напряглась Нанетта, – но полагаю, что это пустые домыслы.

Пол улыбнулся:

– Самка всегда защищает детеныша. Речь идет о флирте и не совсем пристойном поведении – я уж не доверяю слухам о том, что принцесса ждет ребенка от адмирала.

– Как тебе не стыдно! – воскликнула Нанетта.

– Я же говорю, что не верю этому. Но нет дыма без огня.

– Это была лишь невинная шутка, только и всего. Немного клоунады, как часто случается между дочерью и отцом. Королева при этом присутствовала – и отлично все знает. Мне бы хотелось, чтобы ты в дальнейшем не позволял так высказываться в своем присутствии.

– Я буду пресекать эти сплетни, как только услышу об этом, – пообещал Пол. – Но боюсь, что именно адмирал станет причиной падения своего брата. А тогда нас ждут крупные неприятности. У Дадли после захвата власти аппетит только разгорится. Нет, тетя, я думаю, что пока нет смысла восстанавливать часовню, нужно подождать более благоприятного времени. А что вы думаете о моей жене? Разве она не хорошеет с каждым годом?

– Она отлично выглядит, – согласилась Нанетта. – Беременность к лицу ей.

– Да, у нее такой милый животик, – гордо произнес Пол. – А как вам малыш? Такого крупного и умного ребенка здесь еще не видали!

– Мне кажется, он пойдет в прадедушку, если будет расти такими темпами. Ведь он был ростом больше шести футов.

– Я знаю, – печально ответил Пол, оглядев себя – сам он был на фут меньше своего славного деда. – Похоже, он пойдет не в меня.

– Ну, ты не так уж мал для мужчины, – стала успокаивать его Нанетта, – к тому же, слишком много гигантов в семье – не столь уж приятная вещь.

Пол улыбнулся и поцеловал Нанетте руку:

– Так хорошо, что вы приехали. Я бы хотел, чтобы вы поселились здесь, остались с нами.

– Возможно, когда-нибудь это случится. Должна признаться, что устаю от придворной жизни.

– Мне кажется, вам лучше было бы жить у нас. Я чувствую, что на юге назревает смута. Когда умер король, мы сразу поняли, что ее не миновать. Пока тихо, но при юном наследнике и двух потенциальных наследницах эта тишина продлится недолго. Если он умрет – сохрани его Господь! – что тогда? Тетя, приезжайте к нам, здесь вам ничто не будет угрожать, прошу вас!

– Ты говоришь как настоящий северянин, – пошутила Нанетта, – для которого все дурное – с юга. Хотя, возможно, ты и прав. Но неужели ты в самом деле хочешь, чтобы я вернулась? Ведь я только увеличу твои расходы.

– Вы стоите дороже, – ответил Пол. – Ведь Елизавета... ей не так-то просто управлять домом. – Ему было трудно подобрать слова, чтобы не обидеть свою жену.

Нанетта понимающе кивнула:

– Да, это тяжелый труд, если не привыкнешь к нему с детства. Меня так воспитывали в Кендале, чтобы я могла управляться с домом. Мод Парр была образцовой хозяйкой. Ну что же, если ты так думаешь, то я, вероятно, вернусь. Скорее всего это станет возможным в конце года.

– А почему бы вам не остаться сейчас? Вам так необходимо возвращаться?

Нанетта вспомнила, как охотно отпустила ее Екатерина – в ее словах явно звучало предложение не возвращаться. Но ведь дело не только в том, что сказано. Если бы она не вернулась, то винила бы себя в неверности, в измене подруге и госпоже. И кроме того, она хотела быть рядом с Екатериной, когда наступит срок.

– Да, мне нужно вернуться. Но к концу года я, скорее всего, освобожусь.

– Ну, вам виднее. Но я полагаюсь на ваше слово, и знайте, здесь вас всегда ждут.

Нанетте было хорошо дома – погода стояла чудесная, она много охотилась и общалась со своими кузинами и кузенами обоих поколений. Юный наследник Морлэнда оказался чудным ребенком, и если бы не его природный добрый нрав, то его давно бы избаловали обожавшие его мать и няньки, а также кузины, постоянно торчавшие в детской и игравшие с ним, словно он был куклой, а не живым ребенком. Особенно его любили Фейт и Хоуп. Чэрити больше нравились собаки, и ее было не оттащить от псарни. Она то и дело получала нахлобучку от псаря, зато знала о породе, разведении, родословной и качествах знаменитых гончих Пола не меньше, чем псарь и сам Пол.

Джеймса Нанетта почти не видела, так как он все еще соблюдал глубокий траур и не мог посещать различные вечеринки почти до самого отъезда Нанетты. Он постарел и поседел, и Нанетте было искренне жаль его, так как он потерял еще одну жену, оставившую его бездетным. Похоже, ему было суждено умереть, не оставив наследника. Он женился на Элеоноре не по любви, но был добр к ней, и по его поведению было ясно, что он привязался к ней, возможно, из-за ее болезни, так как всегда сочувствовал больным. Один или два раза Нанетте удалось поохотиться вместе с ним, прежде чем она уехала в Глостершир, – Нанетта делала все возможное, чтобы развлечь его.

Разумеется, она не забыла посетить и домик кузнеца, а навестив его один раз, стала бывать там часто, так как малыш ей очень понравился. Медвежонку было уже шесть с половиной лет, он вырос в высокого для своего возраста, черноволосого и загорелого мальчугана с темно-голубыми глазами. Нанетте сказали, что он хорошо успевает в школе, и она, опросив его сама, убедилась, что у мальчика живой ум и хорошая память. Он уже начал знакомиться с латынью, греческим и испанским и овладел азами французского. Тут мальчик далеко обогнал молочных братьев, и было видно, что и сам он считает себя не ровней им.

– Мы не говорили ему правды о его происхождении, мадам, – сказала Мэри, – как вы приказали, но он, конечно, понимает, что он не наш ребенок. Мы сказали ему, что вы его благодетельница, а мне кажется, что он считает вас настоящей матерью. Он быстро соображает и начинает задумываться над этими вещами.

– А он сам спрашивал вас? Или говорил что-то такое, отчего вы решили, что он так думает? – поинтересовалась Нанетта.

– Ничего такого определенного, мадам, но вот когда вы здесь гостили, то я наблюдала за ним и поняла, что его взгляд... ну, в общем, он по-особому следит за вами. Он спрашивал о вас, кто вы и откуда, но я ничего ему не говорила. А вообще-то он очень похож на вас, мадам, – наверно, семейное сходство.

В самом деле, если бы я точно не знала, я бы тоже приняла его за вашего ребенка.

Нанетте это никогда не приходило в голову, но в самом деле – его сходство со своей матерью делало его похожим и на Нанетту. Еще Пол отмечал сходство Нанетты и Елизаветы, а Нанетта всегда с горечью вспоминала, как был похож на Пола Адриан. Так что если ребенок напоминал родителей, то мог быть столь же похож на возможного ребенка Пола и Нанетты. Да, если бы у нее был сын, он был бы похож на Джэна. Однажды запав ей в голову, эта идея укоренилась, и именно поэтому она стала посещать домик кузнеца чаще, чем предполагала раньше. Сопровождавший ее Мэтью, единственный слуга, которому она могла доверять, тоже, наверно, начал думать о чем-то таком, но был слишком хорошо вышколен, чтобы выражать свои соображения вслух. Нанетта, легко завоевав привязанность ребенка, один или два раза брала его с собой покататься на лошади, и оказалось, к ее радости, что он прирожденный всадник, управляющий лошадью как настоящий дворянин, а его руки так же чувствуют лошадь, как и руки его деда. Между ними зарождалась дружба, которую, она знала, ей будет непросто прервать. Это, впрочем, еще один повод для возвращения домой.

Однажды, когда они въехали на вершину холма и остановились, глядя на лежащую внизу долину, и Нанетта как раз показывала ему Морлэнд и рассказывала о том, из каких частей он состоит и в чем их достоинства, мальчик спросил ее:

– Мадам, а что-нибудь здесь принадлежит вам? Нанетта улыбнулась и покачала головой:

– Нет, у меня нет собственной земли. Одно из этих имений должно было стать моим, но не стало.

– А по какой же причине?

– Мне кажется, ты еще слишком мал, чтобы понять это, – ответила Нанетта.

Он молча согласился с таким ответом, а потом спросил:

– А какое из них? Отсюда его видно? Нанетта взглянула вниз:

– Вон там. Ты ведь видишь этот дом? А теперь посмотри, за ним есть озеро, окруженное ивами.

– Я вижу.

– Вот, за этими ивами виднеется труба дымохода – это и есть Уотермил-Хаус. Принадлежащие к имению земли идут на юго-восток, отсюда их не видно.

– А кто там живет теперь? Там красиво? – продолжал спрашивать Джэн, жадно смотря в ту сторону.

– Дом там небольшой, но уютный, теплый, и вид отличный. С террасы видно озеро, где плавают лебеди.

Джэн улыбнулся:

– Это, должно быть, красивое место. Мне бы хотелось посмотреть на него.

– Может быть, ты его увидишь, – ответила Нанетта и подумала, что когда-нибудь придется вводить его в общество. Тут мог помочь Пол – но как, не раня чувства Елизаветы? Видимо, ее лицо омрачилось, потому что Джэн спросил:

– Вы такая печальная, потому что этот дом теперь не ваш?

– Нет, не поэтому. Хотя, отчасти и поэтому, но я подумала сейчас о другом.

– Тогда почему вы такая печальная, мадам? Наверно, из-за меня?

Она пристально посмотрела на него: это просто догадка или же это дитя обладает даром читать в мыслях?

– Да, это связано с тобой, – ответила она. Ее лицо превратилось в маску, и он, словно боясь спугнуть ее и потерять что-то ценное, спросил почти шепотом:

– Вы – моя мама?

На нее вдруг нахлынула нежность:

– Нет, дитя мое, я не твоя мать.

– Но ты знаешь ее.

– Да, я знаю.

– И ты не скажешь мне?

– Не сейчас. Возможно, никогда. Я не могу сказать, когда. Но если это будет возможным, если это будет необходимым, если ты станешь взрослым и это не причинит тебе вреда, я скажу тебе. Но не сейчас. Не спрашивай меня больше об этом.

Джэн отвернул голову в сторону, но она успела заметить, как в его глазах блеснули слезы. Он смотрел на поля, на окруженный ивами дом, и Нанетта молчала, давая ему возможность прийти в себя. Когда же он успокоился, она сказала:

– Идем, Медвежонок, нам пора возвращаться. Мальчик послушно повернул лошадь и поехал за ней. Но вдруг он спросил:

– А почему ты называешь меня Медвежонком? Нанетта улыбнулась:

– Когда-нибудь я скажу тебе и это.

– Но не сейчас, – закончил он за нее и вздохнул, – хотел бы я вырасти побыстрее. Столько есть вещей, о которых я не знаю!

– Время течет очень быстро, – успокоила его Нанетта, – не надо его торопить, когда-нибудь ты можешь пожалеть об этих годах.

Но эта мысль не убедила Джэна.

...Нанетта вернулась в Сюдли в начале августа и обнаружила, что настроение вдовствующей королевы значительно улучшилось, а ее муж с нежностью ухаживает за ней, то и дело заводя разговор о сыне, которого она носит, и о том, сколько богатств и удачи ожидают его в этой жизни. Адмиралу недавно гадали и предсказали «великого сына», что порадовало и его, и жену.

Комната родильницы была отделана с такой роскошью, что можно было подумать, что здесь должен появиться на свет ребенок короля, а не адмирала. Стены были увешаны дорогими гобеленами, пологи кровати сделаны из алого шелка и тафты, сосуды и тазы – золотые, стулья покрыты парчой, младенцу приготовлено великолепное приданое. Благодаря высокому положению будущей матери, с ней рядом постоянно находился врач, Роберт Юик, акушерки, а также ее исповедник, Джон Паркхерст, всегда готовый дать ей духовное ободрение.

Наконец, тридцатого августа, на неделю позже, чем ожидалось, у Екатерины начались схватки. Нанетта находилась подле нее и вспоминала, как в последний раз она помогала при родах королеве. Хотя схватки у Екатерины были не столь тяжелыми и длительными, как у Анны, в остальном все было так же – поздно вечером родилась девочка.

Узнав о поле своего ребенка, Екатерина не слишком огорчилась – роды ее изнурили, тяжелое испытание для женщины в ее возрасте, – и равнодушно отвернулась от поднесенной ей малютки. Однако девочка была изумительная, и сам адмирал, когда ему дали подержать ребенка, воскликнул, что такую замечательную дочь он не променял бы и на сотню сыновей. Он немедленно отправил хвастливое послание своему брату в Сайон-Хаус и призвал священника окрестить девочку, хотя, судя по крепкому виду ребенка, тут не было нужды в спешке. Девочку назвали Мэри.

Екатерина оправилась уже на следующий день, она могла сидеть в постели и принимать пищу, беседовать с мужем, который весь день провел рядом с ней, держа ее за руку и расписывая прекрасное будущее маленькой Мэри Сеймур.

Основной темой его речей было: «Кто только достоин будет просить руки нашей девочки, как не принц?» Даже принимая в расчет рождение еще нескольких братьев, девочка должна была стать богатой невестой. Красота, происхождение и богатство должны были сделать ее подходящей партией для принца. Адмирал не называл короля Эдуарда, но очевидно, что именно его имел в виду, так как обронил фразу: «Одиннадцать лет он может и подождать. Одиннадцать лет разницы, не так уж много».

Весь следующий день адмирал не отходил от жены, а в промежутках между разговорами носил девочку по комнате, чем напомнил Нанетте покойного короля. Он был так же высок и сложен, как король, точно так же носивший взад-вперед маленькую Елизавету. Нанетта вздрогнула при этом воспоминании и помолилась, чтобы у этой девочки была более счастливая судьба. Она даже смягчилась в своей неприязни к адмиралу, – такая нежность к своей дочери и жене не может говорить о человеке плохо.

Второго сентября пришел ответ от его брата, в постскриптуме были поздравления ему и королеве с рождением дочери и слегка ехидное пожелание «великих сыновей» в будущем. Томас с восторгом зачитал жене это письмо. Екатерина улыбнулась, но как-то рассеянно, поскольку ее знобило и она чувствовала себя нехорошо. Леди Тиритт, старшая фрейлина спальни, увела Сеймура, чтобы королева отдохнула. На следующий день ее температура повысилась, и стало ясно, что у королевы лихорадка. Нанетта отправилась к Джону Паркхерсту и вместе с ним усердно молилась о том, чтобы это была обычная простуда, а не родильная горячка, унесшая жизни стольких матерей.

Четвертого сентября королеве стало хуже, начался бред, и к вечеру Юик, покачав головой, предсказал ухудшение:

– Не думаю, что она выживет, – сказал он леди Тиритт. – Полагаю, нужно готовить ее к худшему.

Нанетта едва поняла его слова – все произошло так неожиданно, что она не могла поверить в случившееся. Леди Тиритт также была не готова к такому приговору врача:

– Только не сейчас, пусть поспит ночью, а завтра ей может стать лучше. Роды были такие сложные, она просто устала.

Но на следующий день ей стало еще хуже. Адмирал просидел с ней все утро, держа ее за руку и успокаивая, пока леди Тиритт не выпроводила его, чтобы врач и священник могли подготовить ее к худшему исходу. Екатерина была слишком слаба, чтобы самой написать завещание, и Нанетта написала его под ее диктовку, а доктор и священник засвидетельствовали его подлинность. Она завещала все своему любимому мужу.

– Она не упомянула о ребенке, – прошептала Нанетта леди Тиритт.

Леди Тиритт покачала седой головой:

– Так бывает часто, я видала женщин в родильной горячке. Похоже, Господь заставляет их забывать о причине их состояния. Возможно, им так легче покинуть этот мир, ибо если они вспомнят о ребенке, им будет тяжелее.

– Но может быть, ей нужно напомнить? – спросила Нанетта.

Тиритт снова покачала головой:

– Не бойтесь, адмирал позаботится о ребенке. Паркхерст, возьмите документ. А теперь, пожалуйста, пригласите адмирала, мне кажется, что с ним ее светлости будет легче.

Королева металась все сильнее, и временами наступали периоды бреда, она кричала, что ее использовали и что она брошена. Адмирал не отходил от нее, успокаивая, хотя Екатерина временами произносила какие-то гадости в его адрес и отталкивала его руку. Было ужасно видеть Екатерину в таком состоянии, слышать ее грубый, сердитый голос, смотреть, как голова ее мечется по подушке, стараясь избавиться от съедающей тело боли.

Леди Джейн Грей, леди Тиритт и Нанетта посменно дежурили у больной, не оставляя ее ни на минуту, а чаще их было двое или трое. Королева протянула еще два дня, слабея и теряя рассудок, впадая в забытье, сменяющееся бредом, а седьмого сентября умерла. Хотя ее фрейлины были готовы к этому, ее смерть так потрясла их, что некоторое время они сидели молча, не в состоянии исполнить свои обязанности. Непостоянный по природе адмирал впал в истерику и даже не смог присутствовать на следующий день на похоронах в часовне. Его место главного плакальщика заняла Джейн Грей – она считала королеву своей матерью, и королева в самом деле была к ней добрей, чем родная мать, маркиза Дорсет. Целых два дня двор был парализован горем, наконец адмирал оправился от своего припадка и начал писать письма, а потом появился из своих покоев и объявил двор распущенным.

– Те из вас, кто решил уехать домой – миссис Невилл, вы, в частности, и миссис Морлэнд, – могут уехать как только пожелают. Джейн, тебя я отошлю домой, как только твой отец сможет забрать тебя. Леди Тиритт, вы, я полагаю, останетесь с младенцем. Остальным я найду места. Королева не сделала никаких упоминаний о вас. Но я прослежу, чтобы вы получили работу.

Он резко повернулся и снова скрылся в своей спальне. Женщины, плача, начали готовиться к отъезду.

– Не уезжайте пока, – попросила леди Тиритт Нанетту, – мне нужно будет набрать штат для девочки. Кроме того, он может изменить свое решение. Останьтесь ненадолго.

Но Нанетте здесь больше нечего было делать.

– Я давно хотела попросить отставки и вернулась только для того, чтобы присутствовать при рождении ребенка, после чего собиралась уехать в любом случае. Я так соскучилась по дому – вы понимаете?

– Конечно, – ответила та. – Вам повезло, что у вас есть дом, и я желаю вам счастья. Грустно все кончилось, но мы не можем противиться воле Божией. Она была добродетельной женщиной, и Господь решил забрать ее к себе.

– Я знала ее всю жизнь, – проговорила Нанетта, – мы выросли вместе. Я до сих пор не могу поверить, что она умерла. Такая странная у нее выдалась судьба – хотела бы я понять ее, но вы правы: пути Господни неисповедимы, и мы не можем судить Его. В любом случае, я рада, что возвращаюсь домой.

– Вы не станете искать другого места? Вы ведь долго служили при дворе.

– Мне нет места при дворе, – ответила Нанетта.

– Леди Мария, мне кажется, была бы рада пригласить вас к себе, да и другие есть места...

– Нет, нет, спасибо. Осталось только одно место для меня, – улыбнулась Нанетта.

Леди Тиритт высоко, как птица, подняла голову:

– Мне кажется, миссис Нан, что вы устанете от безделья. И если вы заскучаете, я надеюсь, что смогу вам помочь...

– Я буду помнить об этом, – сказала Нанетта.