Не достигнуть координаты «икс»

Виктор без умолку трещит об этой Джин Бэттерс. Каждую пару по физике, каждую третью сигарету, каждую прогулянную физкультуру он решает скрасить собственной копилкой мифов об этой девчонке.

И он в неё, поверьте, не влюблён.

Я скоро свихнусь с ним.

Джин Бэттерс – нетипичная отличница нашей типичной школы. Её чуть ли не каждый месяц отправляют на международные конференции, вечно хвалят учителя и закидывают предложениями о грантах в лучших университетах США.

Половина моих знакомых её ненавидит.

Завидуют.

Джин Бэттерс можно описать в трёх словах: необщительная, скрытная, асоциальная. У неё нет друзей. После школы она идёт сквозь толпу и с наглым видом прикуривает красное «Мальборо» прямо за воротами.

Многие считают это позёрством.

Некоторые из моих знакомых говорят, что она курит неправильно: не «в затяг», да и фильтр сосёт, как трубочку коктейля. Говорят, что у неё одной и той же пачки хватает на месяц. Говорят, что за поворотом она блюёт от сигаретного дыма и пользуется жвачкой, чтобы родители её не спалили.

Она живёт со мной в одном подъезде – Хаскис-таун, четыре, квартира восемьдесят первая. Я живу на два этажа выше. Мы редко пересекаемся в лифте и иногда здороваемся.

В школе нас сводит целых четыре кабинета в день: классы математики, физики и социальных наук повышенной сложности, а также английский язык бытового уровня. На физкультуру Джин не ходит – по сердечной слабости. Но, если верить Виктору, то прогуливать физкультуру девчонка начала из-за травли в средней школе.

Также, по мнению того же Виктора, Джин Бэттерс к себе ни на метр не подпускает – если твой балл не выше трёх и восьми.

Но я сидел с ней на физике. Она изучала работы по квантовой механике, а я шутил, не приходится ли Шрёдингер ей отцом. А она усмехнулась.

Мой средний балл – три тридцать восемь.

Если честно, когда Виктор рассказывал мне пугающие истории про Джин Бэттерс, я в них не верил. А потом оказалось, что зря.

Ведь в самом страшном мифе Джин Бэттерс живёт.

А(-04;08)

В тот день в школе прорвало трубу, и занятия после обеда решили отменить.

Несмотря на возможность провести внезапно освободившееся время в абсолютно любом месте, все ученики столпились во дворе школы и ещё очень долго не решались разойтись – обсуждали произошедшее. Всем так не терпелось разобрать проблемы отопления, надежды на отмену завтрашних занятий и контрольной по алгебре.

Я не стал исключением.

Парочка моих одноклассников и Виктор Полански, любезно втянувший меня в компанию, бурно дискутировали о марках сигарет. Я не курил уже часов пять, двое приятелей – минут сорок, а Виктор тянул третью сигарету за этот диалог. Предметом нашего обсуждения стали «Марко Поло» за семь баксов, которые я вчера купил Виктору.

– Даже «Филлип Морис» лучше, – сплюнул Виктор. – Чёрт возьми, ещё раз возьмёшь «Марка» – я тебе пепел за шиворот стряхну.

Виктор – мигрант из России. В нашей школе Полански с прошлого года, но он так быстро вжился в нашу компанию, что мы всё время забываем о его национальных странностях: ходить в доме без обуви, приглашать гостей на кухню, а не в гостиную, и его абсолютную неулыбчивость.

Ненависть к дорогим сигаретам из этого же числа.

– Упаси меня Господи от гнева Виктора Полански, – саркастично бросаю я.

– Он тебе не поможет, – фыркает парень.

Мэтт Фриман – светловолосый худой юноша – нагло берёт сигарету из рук Виктора и делает затяг. Виктор возмущается. Андрэ Стюарт, «скинхэд» нашей тусовки, громко усмехается.

Я смотрю на соблазнительную войну взглядов Фримана-Полански и говорю:

– Презервативы не забудьте.

Вдалеке слышится грохот школьных дверей, и Виктор, забирая свою сигарету, замучено затягивается. Стюарт смотрит куда-то за моё плечо и прыскает:

– Чёрт возьми, кто идёт!

Я оборачиваюсь.

Полански прячет пачку «Марка» в карман пальто, Фриман торопливо протягивает всем руки на прощание и пытается скрыться, но Стюарт, явно не разделяя его страха, лишь насмешливо бросает:

– Куда собрался? Сейчас всё самое интересное пропустишь.

В направлении к воротам идёт Джин Бэттерс – всё той же наглой походкой, всё так же наплевательски достаёт пачку «Мальборо» и закуривает прямо во дворе.

Уголки моих губ приподнимаются, и я неосознанно поправляю причёску.

Как в замедленном кадре и неудачном дубле, я приоткрываю рот. Начинается комедийно-романтическое кино. На языке крутится с тысячу вариаций приветствий, испытывающих всю мою оригинальность и опытность, а времени всё меньше и меньше.

Джин уже в пяти метрах от меня.

Я слышу грубый хохоток за спиной.

В двух.

– Бэттерс, не переводи товар зря, – с отвращением отпускает Стюарт. – Курить для начала научись.

Внутри меня все сжимается.

Я зависаю с открытым ртом и не могу и слова вымолвить.

Виктор закатывает глаза и понижает тон:

– Стюарт, постыдись на девушку гнать.

Меж тем, Бэттерс тут же реагирует на фразу и оборачивается.

Девчонка затягивается и безразлично пускает:

– Научишь?

Скинхэд ухмыляется.

Бешенством от него веет за километр.

Джин подходит к нам и выжидающе смотрит на Стюарта. Тот немедленно достаёт пачку «Винстона», выуживает одну сигарету и протягивает ей:

– Выкури её за три затяга.

Виктор громко испускает русский мат под улюлюканье Фримана.

У меня сбивает дыхание и вздрагивают руки.

– Стюарт! – взывает Полански. – Постыдись! Гнать! На девушку!

Оба игнорируют его слова. Бэттерс берёт сигарету и прикуривает, делая первый длительный затяг и не сводя глаз со Стюарта. Ухмылка скинхэда дрожит от недовольства, а во взгляде искрится издевательская жажда победы.

– Жвачку дать? – не унимается он. – Или скажешь, что друзья накурили?

Стюарт начинает хохотать и сплёвывает:

– А, да, у тебя же нет друзей.

Теперь Виктор в ещё большем бешенстве.

Джин наклоняет голову вбок и, стряхнув пепел, делает второй затяг.

Я чувствую жжение в груди. Дышать тяжело. Я ловлю абсолютно безразличный взгляд Бэттерс, только и думая о том, для чего ей всё это?

Виктор мотает головой и цедит сквозь зубы:

– Именно поэтому у тебя нет девушки.

Стюарт продолжает сверлить взглядом отличницу и, громко гоготнув, замечает:

– В разборках у меня не бывает скидки на пол.

Девчонка вскидывает брови и затягивается в третий раз. Стюарт молча наблюдает за её телодвижениями, видимо, ожидая подвоха. Виктор тоже смолк.

Мы все безгласно взглядом провожаем окурок «Винстона», падающий в урну, а Джин выпускает дым в сторону Стюарта.

С долей заигрывания в голосе девчонка спрашивает:

– Доволен?

Скинхэд задумчиво качает головой.

Джин разворачивается и уходит, вновь пропадая в толпе.

Стюарт докуривает остатки своего «Винстона» и провожает девчонку взглядом. Он отводит глаза, бросает сигарету и, сдавленно усмехнувшись, произносит:

– Поди блюет за поворотом.

Виктор закуривает снова.

«Скинхэд» продолжает тараторить что-то дальше о слабом здоровье, присущем каждой девушке в этом мире, и говорит о том, что Джин Бэттерс физически бы не перенесла такого унижения. Её наверняка сейчас тошнит. Его речам внимает Фриман, влюблённо, словно в Иисусий рот, уставившись на лысину своего дружка.

Но Андрэ Стюарт не прав в двух вещах.

Унизили ведь его.

А тошнит теперь меня.

Позади наших спин слышатся чудные голоса высоких красивых девиц из Нильского проспекта – нашей святой тусовки. Их тоненькие, гладкие ручки уже тянутся к нашим шеям, скручивают наши тела в своих жадных сладостных объятиях, а их голоса шепчут наши имена. Но посреди их арий слышится вопль – меня кличит Стюарт:

– Господи, Прэзар! – кричит он. – Ты что, за Бэттерс побежал?

За меня ответил Виктор:

– Он единственный достойный мужчина в нашей компании.

Я уверенно бреду к цели через толпы людей, через всяческие преграды, через множество бычков и банок от энергетиков, разбросанных по двору школы. За воротами мелькает фигура в синем пальто – но уже слишком далеко от меня. Поэтому, собрав всю волю в кулак и затаив дыхание, я бегу через цепочки подростков прямиком к ней – фигуре в синем пальто.

Дыхание резко перехватывает.

Я едва ли падаю с ног.

Буквально через тридцать секунд я хлопаю девчонку по плечу и тут же бросаю:

– Дорогая Джин Бэттерс, все парни тупые, не могла бы ты принять извинения от меня и от всего нашего мужского рода?

Джин поворачивает голову в мою сторону и, прищурившись, ухмыляется.

В качестве бонуса я предлагаю ей послушать порнушный стон вместо дыхания.

Курение до добра не доводит.

Мы останавливаемся.

– Привет, Коул, – говорит Джин.

Я непонимающе вскидываю брови.

– Привет, Джин.

Я чувствую, как мои ноги дико подкашиваются, а мне самому хочется провалиться сквозь землю. На моём лице – только глупая улыбка, растянутая до ушей.

Вдалеке слышится писк светофора.

– Ты бежал за мной?

Я безнадёжно смотрю на девчонку.

Та вопросительно вскидывает брови и произносит:

– Ты хотел что-то сказать?

Дышать ещё тяжелее.

Я киваю:

– Как дела?

Джин оценивающе смотрит на меня и внезапно, с издёвкой в голосе, протягивает:

– О боже, я, что, сплю? Сам Коул Прэзар за меня переживает?

От этой фразы начинает колоть в груди.

Я выпрямляюсь, поправляю волосы и пытаюсь устоять на ногах.

– Любовь сильная, понимаешь? – говорю я. – Подъезд один, душа тоже. Ты торопишься?

Джин мотает головой.

Я молча достаю пачку несчастного «Поло» и предлагаю девчонке закурить.

Джин отказывается.

– Извини, забыл, – я убираю пачку подальше, вспоминая недавний случай.

– У меня свои, – тут же вставляет Джин.

Она вытаскивает из кармана пальто пачку красного «Мальборо» и показывает мне в ответ.

Только две сигареты.

У меня сводит челюсть от зависти.

Мои любимые.

Я корчу обидчивую мину, а Джин по-детски хихикает.

– Сигарету хочешь? – передразнивает она. – Клас-сика «Мальборо».

Пугающая история от Виктора номер один – гордость школы и пример для подражания Джин Бэттерс курит после школы.

Видимо, частенько курит.

– Тебе не жалко? – неуверенно роняю я. – У тебя же последние.

Либо курить не умеет.

– Последняя у меня только попытка выжить, – тут же отвечает Бэттерс. – Красивым мальчикам стрелять люблю просто.

Я с актерским мастерством хватаюсь за сердце и вздыхаю, не забывая выхватить сигарету из её пачки. Джин с ухмылкой наблюдает, как я нежно придерживаю её презент меж зубов и затем по-идиотски улыбаюсь, глядя на неё.

Как только мы подкуриваем от одной зажигалки, девчонка с подозрением всматривается в экран своего телефона, неожиданно появившийся в её руке. Она успевает сделать пару затягов, потушить сигарету о свои же гриндерсы, выбросить её в урну и горько усмехнуться:

– А теперь я тороплюсь.

Джин протягивает мне руку на прощание, а я её приобнимаю – привычка.

Через несколько минут после расставания мне на телефон приходит смс-сообщение от Виктора со следующим текстом:

«Помнишь, я говорил тебе, что в одном из мифов вы познакомитесь?»

А1(-07;13)

Когда мне было десять, на летние каникулы мама подарила мне велосипед – оранжевый, лакированный, с багажником и звоночком на руле.

Вы бы видели меня десятилетнего – у меня лицо от счастья блестело.

Я гонял на нём каждый день.

При первом серьёзном осмотре мне в голову вдарило, что багажник и рулевую колонку стоит перекрасить в чёрный. Весь следующий день я простоял в подъезде с баллончиком краски и пару раз выслушал замечания от соседей. Зато у меня появился личный гонщик, гроза всего Хаскис-тауна.

Его звали Рэкс.

Дело в том, что в третьем «Форсаже» один из главных героев гонял на «Mazda RX-7» чёрно-оранжевого цвета. Тогда я грезил стать гонщиком. Мои первые скоростные путешествия начались именно с Рэкса – чёрно-оранжевого гоночного велосипеда.

Моя мама работала тогда с одиннадцати утра в ресторане на Нильском проспекте. Этот район находится в двух улицах от нашего, поэтому я, с геройским видом хватая Рэкса, провожал её до работы. Мама целовала меня в щёчку и на прощание всегда говорила:

– До вечера, настоящий мужчина.

Встречать с работы она не позволяла – смена заканчивалась в полночь.

Я смиренно ждал её в спальне и засыпал не укрытый в постели.

В один из июльских будней я, по расписанию, попрощался с мамой у чёрного входа «О’Нилла» и залез на свой байк. День был замечательный: солнце не жарило, южный ветер продувал слегка вспотевшие волосы, а людей на дорогах было мало. Понедельник. Я закрыл глаза и вдохнул воздух, как всегда пахнувший дорогой рыбой и вином.

Я закрыл глаза и представил свой дальнейший маршрут – хотелось, чтобы он отличался от повседневного. Мама всё время идёт на работу через Хаскис-парк, но на обратном пути я встречаю неприятных мальчишек из своей школы. Они всё время хотели украсть мой велик.

Но это мой велик!

Открыв глаза, я решил – сегодня поеду через «Пятидесятое» шоссе.

Меня всегда интересовало, почему это шоссе назвали так – «Пятидесятое». Даже если объездить все улицы Прэтти-Вэста, пятьдесят штук не насчитаешь – папа Дэнэла Кита, моего друга, сказал, что их сорок семь. Да и шоссе не могли открыть в пятидесятом году, потому что Прэтти-Вэст существует с шестьдесят второго.

А ещё, когда мне было десять, мы с Китом часто спорили, как правильно говорить – Прэтти-Вэст или Прэтти-Вейст. В качестве аргумента я показывал на таблички с названием города и говорил, что слово «запад» произносится «вэст», потому что наш город расположен на западе. Дэниэл считал, что наш город – свалка, и поэтому говорил Прэтти-Вейст. Его папа тоже так говорил.

С возрастом Вейст1 также вжился в мою речь, и я согласился с мнением Кита.

На «Пятидесятом» шоссе можно было лицезреть огромную разницу между двумя соседними районами – Нильским проспектом и Хаскис-тауном.

Стеклянные витрины Нильского приятно поблескивали на солнце; на этих улицах всегда было чисто, людно и шумно. На парковках стояли дорогие машины, начищенные до блеска. Тут, по белому тротуару, гордо цокали каблуками немолодые женщины, и их гордо вели под руку немолодые мужчины. Подростков тут было маловато: в принципе, как и в Хаскисе.

Хаскис-таун называют красным пятном Прэтти-Вейста неспроста – все жилые здания здесь построены исключительно из красного кирпича и плотно, строго жмутся друг к другу. Ржавеющие трубы и крыши тут не редкость. Несмотря на отсутствие новых дорог со дня основания района, автомобилей здесь полно. Хаскис – центр автомобильных сервисных услуг.

Я сворачиваю вглубь Хаскиса и еду напрямую к дому. Среди окон на втором этаже я замечаю лицо миссис Кит и активно машу ей рукой. Она смеётся. Я уезжаю со двора и направляюсь к трассе – там был спуск. Я всегда мечтал прокатиться по спуску, но мама запрещала.

Моё время пришло.

Я осмотрел издалека, не едут ли машины, и, не приметив ни одной, отошёл назад. Руки крепко схватили руль, глаза сощурились, и я, грозно глядя вперёд, готовился к спуску.

Я мчусь вниз.

Ветер звенит в моих ушах: я не чувствую рук, не чувствую ног, но чувствую, как огонь кипит в крови. Дух захватывает. Педали крутятся по собственной воле, я практически лечу в пространстве, и на моём лице всплывает та самая, любимая тупая улыбка.

А потом в ушах звенит сигнал автомобиля.

На меня едет огромный белый грузовик.

Я тут же хватаюсь за тормоза, сворачиваю к тротуару, но натыкаюсь на камень в дороге – тело летит в кусты, велосипед остаётся на трассе. Грузовик только тормозит. Я не вижу, что происходит на дороге, но отчётливо слышу, как под большими колёсами что-то продавливается с гадким скрипом.

Мой велосипед!

– Чёртовы дети! – грозно ругается мужчина, выпрыгивая из грузовика. – Все в Хаскисе такие, отбитые. Вот найду тебя и…

Следом за ним выходит второй мужчина, с более человечным тоном.

– Да пожалей ты его, – говорит тот. – Зато съехать сообразил. Живой, в кустах валяется поди.

– Живым не будет, – не унимается первый. – В тех кустах?

– За убийство сажают. Да, в тех.

Двое мужчин подходят к тем самым кустам, куда меня отправила инерция. Они пытаются найти того самого «отбитого мальчугана из Хаскиса» среди зелёных острых веток, но меня там уже нет.

Мама говорила, что при любой опасности мне нужно тут же бежать до Хаскис-таун, два, к семье Кит.

Я наизусть знаю лишь три номера телефона: свой, мамин и участкового.

Вот тогда я и сидел к Кита дома – зареванный, раненный и испуганный. Миссис Кит успокаивала меня, латала раны, а Дэниэл ставил пластинки и напевал песни «Битлз».

Мама вернулась за мной в шесть – гораздо раньше смены.

Она поблагодарила семью Кит за сохранность своего ребёнка и за руку повела меня домой. Мы молчали всю дорогу. Я тихо плакал и ждал, когда она начнёт меня ругать.

За велосипед.

В итоге я не выдержал и завопил на всю улицу:

– Я не хотел грохнуть велик!

Мама с ужасом посмотрела на меня.

На улице никого не было.

Она села на корточки, крепко прижала меня к себе и тихо на ухо прошептала:

– А нужен ли мне этот велик без тебя, мышонок?

Когда мы подходили к подъезду, я услышал знакомый голос. Это был тот мужчина – более дипломатичный, пожалевший меня. Он стоял во дворе в клетчатой рубашке вместе с мальчиком-подростком – не сильно старше меня. Подросток держал в руках что-то металлическое, оранжевое.

У меня перехватило дыхание.

– Ваш гонщик? – спросил мужчина у моей мамы.

Она кивнула.

Мужчина протягивает ей руку и продолжает разговор:

– Мы только сегодня заехали. Я Холден Бэттерс, – они жмут друг другу руки, и мужчина показывает на мальчика рядом. – Мой сын Ник. На площадке дочурка бегает. А жена в ужасе.

Моя мама смеётся и представляется. Я отчаянно туплю взгляд в ноги и слышу, как взрослые начинают о чём-то говорить.

Надолго.

Я решаю пойти на детскую площадку, к своей новой соседке.

Может, она начнёт ругать меня за велик.

Как оказалось, на площадке никто не бегал: единственная девчонка здесь сидела на лавочке и пялилась в небо, порозовевшее на закате. Ей тоже было десять: волосы светлые, по плечи, на нос сползают очки, а все руки были в чёрных чернилах.

Я подошёл к девчонке, присел на лавочку и тоже задрал голову к небу.

Мы молчали.

Я не знал, сколько времени прошло, и не могу понять до сих пор – ощущение такое, будто целая вечность. Нас обоих окликнули родители, и девчонка обернулась в сторону дома первая. Затем она посмотрела на меня и сказала:

– Мне жаль велик.

Я очень долго смотрел на неё в ответ и не мог и слова произнести.

В итоге я просто протянул ей руку и тихо прошептал:

– Меня Коул зовут.

Девчонка пожала руку и ухмыльнулась:

– Джин Бэттерс.

Следующий велосипед у меня появился в десятом классе – в тот раз он был красным.

Я не стал именовать его, да и гонщиком уже не хотел быть.

Вместо этого я приехал на нём в первый учебный день в старшей школе. У ворот меня ждал повзрослевший Дэниэл Кит. Во дворе школы тусовались повзрослевшие неприятные мне мальчики, которых я так часто видел в Хаскис-парке. Я надеялся, что они забыли меня.

Пока я парковал велосипед у школы, Дэниэл стоял рядом и вёл монолог о гаражном искусстве – он мог долго говорить на такие темы. Затем он неожиданно отвлёкся, важно поднял руку и кивнул.

Я повернулся – мимо нас шла повзрослевшая Джин Бэттерс.

А2(04; -11)

Мой вечер четверга всегда занят.

Еженедельный контроль знаний по физике я заваливаю, а у моего профессора другого свободного времени для школьников нет. Балл по физике у меня ужасный – еле натягиваю на три. Я отчаянно конспектирую лекции под бубнёж Виктора Полански, хожу на все консультации, регулярно пишу домашку, но каждый раз, оказываясь с учебником один на один, засыпаю в его же страницах.

Я поступаю в технический колледж.

Профессор Уольтер, устало натягивая прямоугольные очки на нос, хмуро смотрит в измазанный красной пастой листок и качает головой.

Мой очередной научный провал.

– Давай ты напишешь этот тест ещё раз, – говорит Уольтер деловым тоном, делая ударения на каждое слово. – А я сделаю вид, как будто ты с первого раза его сдал.

Меня всегда удивлял Уольтер.

За его плечами – образование в Кембридже, докторская степень, около десяти лет работы в Британском королевском астрономическом обществе, а сейчас он преподаватель сильных групп по физике в скромной школе скромного города. При этом, в нём нет ни капли тщеславия и самолюбия: он готов вечно заниматься с отстающими учениками, прекрасно понимает подростковые проблемы и заинтересован в моральном состоянии своих студентов.

Его уроки всегда казались мне захватывающими. Уольтер мог великолепно подать материал, ни разу не обратившись к учебнику, и открыто взаимодействовал с учащимися. Иногда мы дискутируем на научно-фантастические темы, а профессор хохочет над нашими теориями и выставляет вполне серьёзные аргументы в свой счёт.

Уроки Уольтера я просто обожал, но саму физику терпеть не мог.

Я с неуверенностью смотрю на свой тест и спрашиваю:

– Может, я всё-таки тупой?

Профессор недовольно прыскает и говорит:

– Не тупой, а просто неподготовленный, – мужчина встаёт из-за стола и направляется к партам. – Мы проходили это на прошлой неделе. Надо было всего лишь повторить.

Уольтер кладёт новый тест на одну из парт посреди класса и отодвигает стул, выжидающе глядя на меня. Я молча прохожу к предложенному месту, сажусь и неуверенно кладу ручку на стол.

Я отлично понимаю, что не смогу списать.

Пока я читаю первые вопросы в тесте и горю ярым желанием обратиться к интернету, профессор расхаживает между рядами и будто впервые разглядывает класс.

Окна кабинета выходят на запад; обычно, когда я прихожу на исправление оценок, уже начинает садиться солнце, и весь класс залит медовым светом заката. Я подолгу не могу оторваться от такого зрелища. В оконце амперметра бликуют лучи, а на железных чашах весов то и дело скачут рыжеватые полоски. Меня затягивает это на долгие минуты, даже часы.

Наверное, меня просто сильно тошнит от физики.

– Как ты думаешь, – спрашивает Уольтер, стирая мел с доски. – Занятия у профильного литературного класса закончились?

Я отрываю взгляд от блестящего медного оборудования и жму плечами.

– Не знаю, – говорю я. – Виктор сегодня на них не ходил.

Уольтер удивлённо вскидывает брови.

– А для чего они Виктору?

– На актёра учиться хочет, – усмехаюсь я.

Профессор оценивающе кивает головой и продолжает:

– А кем хочешь стать ты?

Я заминаюсь на этом вопросе.

– Не знаю, – мой голос слабеет. – Я бы пошёл учиться на режиссёра.

Уольтер непонимающе смотрит на меня.

Я с горечью улыбаюсь и развожу руками.

– Режиссёрам ведь не нужна физика? – я неуверенно киваю. Профессор усмехается: – Так что ты тут делаешь? Наш драматургический кружок без тебя пустует.

Теперь я мотаю головой.