Сердце Ангела. Преисподняя Ангела

Глава 1

На дворе у нас пятница, тринадцатое число, а вчера была метель, и на Седьмой авеню теперь что ни шаг – то проклятия и зубовный скрежет. Ноги по щиколотку увязают в слякотной кашице. По ту сторону Седьмой возвышается терракотовая башня – здание газеты «Таймс», перехваченное светящейся лентой. По кругу бегут электрические буквы, слова складываются в заголовки: «232 голосами против 89 палата представителей окончательно одобрила присвоение Гавайям статуса штата; президент Эйзенхауэр готов подписать законопроект…»

О Гавайи! Благословенная земля сладкоголосой Халелоке[1], где солнце золотит ананас, где под треньканье гитары и бормотание волн тропический бриз играет травяными юбками местных красоток…

Я крутанул кресло, и взору моему предстала Таймс-сквер. Джентльмен с рекламы сигарет «Кэмел» пускал пухлые колечки настоящего дыма поверх автомобильной пробки. Этот элегантный красавец с губами, застывшими на выдохе в вечно-удивленном «О-о!», – наш бродвейский посланец весны. Пару дней назад он вдруг оброс лесами, на которых повисли бригады рекламных живописцев. В их руках темная фетровая шляпа с ленточкой преобразилась в канотье из панамской соломки, а зимнее пальто с бархатным воротником – в полосатый льняной костюм. Конечно, у нас здесь все обставлено проще, чем в Капистрано[2], и ласточки с рыжими хвостиками не прилетают к нам после долгой зимы, но, в общем и целом, суть перемены ясна.

Дом, в котором находилась моя контора, был построен еще в прошлом веке – четырехэтажный кирпичный инвалид, кое-как склеенный уличной копотью и голубиным пометом. Сооружение сие венчает что-то вроде короны из разноцветных реклам: туристические фирмы зовут в Майами, нескончаемые пивовары расхваливают свой продукт. На углу поместилась табачная лавка, рядом с ней – заведение, где играют в китайский бильярд, потом две палатки с хот-догами, и по центру – кинотеатр «Риальто». Вход зажат в узком простенке между магазином порнолитературы и сувенирной лавкой, выставляющей напоказ целые груды подушек-пукалок и гипсовых собачьих кучек.

Я трудился на втором этаже по соседству с косметическим салоном мадам Ольги («Удаляем ненужные волосы»), аудиторской конторой Айры Кипниса и мелкой импортерской фирмой под названием «Слезинка». Двадцатисантиметровые золотые буквы оттеняли мое превосходство над прочей публикой: «Детективная контора „Перекресток“». Название, как, впрочем, и саму контору, я выкупил у Эрни Кавалеро, моего бывшего шефа. В войну, когда я еще только приехал в Нью-Йорк, Эрни взял меня к себе с тем, чтобы я носился по городу и добывал для него сведения.

Я уже собирался пойти выпить кофе, как вдруг у меня на столе зазвонил телефон. Где-то далеко, на том конце провода, секретарша нежно пропела: «Мистер Гарри Ангел? Вас беспокоят из конторы „Пиппин, Штрейфлинг и Шафран“. Сейчас с вами будет говорить мистер Штрейфлинг».

Выслушав мое учтивое мычание, дамочка нажала кнопку селектора.

Вслед за тем трубку наполнил до сладострастия сдобный голос. Герман Штрейфлинг отрекомендовался поверенным, а это означало, что время его стоит недешево. Служители закона, без затей именующие себя юристами, берут, как правило, на порядок меньше. Зачарованный руладами собеседника, я предоставил ему полную инициативу.

– Я позвонил вам, мистер Ангел, дабы удостовериться в том, что в данный момент мы можем рассчитывать на ваши услуги.

– В смысле – ваша фирма?

– Не совсем. Я говорю от лица одного из наших клиентов. Так вы готовы предоставить ему ваши услуги?

– Смотря в чем там дело. Расскажите поподробнее, тогда я вам отвечу.

– Мой клиент предпочел бы побеседовать с вами лично. Он приглашает вас отобедать с ним сегодня ровно в час дня в ресторане на Пятой авеню. Это «Три шестерки», последний этаж.

– Хорошо, может быть, вы мне тогда хотя бы имя скажете? Или как мне его искать: по цветку в петлице?

– У вас есть, на чем записать? Я вам продиктую по буквам.

Я записал в блокнот. Получился какой-то Луи Цифер.

– Так. А как это произносится?

Мистер Штрейфлинг, с шиком грассируя, изобразил нечто французское.

– Он что, иностранец?

– У господина Цифера французский паспорт, но какой он национальности, право, не знаю. Я думаю, он сам с радостью ответит на все ваши вопросы. Так мне сказать ему, что вы придете?

– Да. «Три шестерки», ровно в час.

Прожурчав пару прощальных реплик, поверенный Герман Штрейфлинг дал отбой.

Я же извлек из коробки сигару «Монтекристо» – одну из тех, что берег с Рождества, – и торжественно закурил. Случай стоил того.

Глава 2

Дом номер 666 по Пятой авеню вырос на отрезке между Пятьдесят второй и Пятьдесят третьей улицей за два года до описываемых событий. Он являл собою неудачный гибрид международного «функционального» стиля и наших доморощенных полированно-хромовых тенденций. Фасад, отделанный рельефными алюминиевыми панелями, больше всего напоминал гигантскую терку. Внутри же все сорок этажей и миллион квадратных метров были отданы под всевозможные конторы. Правда, в холле было устроено железное подобие водопада, но и эта деталь не спасала общего впечатления.

Скоростной лифт вознес меня на последний этаж. Получив от гардеробщицы номерок, я некоторое время любовался видом города, покуда метрдотель осматривал меня так, как инспектор саннадзора осматривает сомнительный кусок говядины. Даже то обстоятельство, что Цифер действительно значился в списке посетителей, не смягчило его сердца. Под благопристойный шепоток воротил, обсуждающих за ленчем свои дела, я проследовал за ним к столику у окна.

Цифер уже ждал меня. Он был в синем костюме в тонкую полоску, явно от хорошего портного, и с кроваво-красным бутоном розы в петлице. На вид ему можно было дать и сорок пять, и все шестьдесят. Белоснежные острые усики и квадратная бородка контрастировали с зачесанной назад черной гривой над высоким лбом. Что еще? Солидная осанка, загорелая кожа, глаза – голубой ледок. На бордовом шелке галстука золотом поблескивала булавка – перевернутая пятиконечная звездочка.

Метрдотель выдвинул мне стул.

– Я Гарри Ангел, – сказал я. – Мне звонил Штрейфлинг, адвокат, и сказал, что у вас ко мне разговор.

– Люблю, когда сразу переходят к делу, – заметил Цифер. – Выпьете что-нибудь?

Я, недолго думая, заказал двойной «Манхэттен». Цифер побарабанил отполированным ногтем по своему бокалу и попросил повторить. Ох ты, какие руки! К таким рукам пошел бы хлыст. Должно быть, у Нерона были такие. И у Джека Потрошителя. Холеные длани императоров и убийц. Хищные пальцы сужены книзу, как злые когти. Безвольный взмах отвердевает в мертвую хватку. Руки для недобрых дел.

Когда официант отошел, Цифер чуть подался вперед и одарил меня заговорщицкой улыбкой:

– Знаете, сам я ненавижу формалистику, но мне все же придется попросить вас показать документы.

Я достал бумажник и показал ему фотокопию удостоверения и значок почетного полицейского:

– Еще есть лицензия на оружие и водительские права.

Изучив содержимое пластикового кляссера, мой собеседник улыбнулся еще лучезарнее и возвратил его мне.

– Я-то привык верить человеку на слово. Это все мои юристы – они настояли.

– Перестраховаться не вредно, – заметил я.

– Надо же. Я думал, вы, что называется, человек рисковый.

– Только в крайних случаях.

Я все прислушивался, пытаясь уловить хоть малейший намек на акцент, но Цифер говорил безупречно ровно и правильно, его голос был словно отполирован крупными банкнотами, не переводившимися у него с пеленок.

– Может быть, перейдем к делу? – предложил я. – Я не мастер вести светские беседы.

– Весьма похвальное качество.

Цифер достал из нагрудного кармана оправленный в золото кожаный портсигар и выбрал себе тонкую зеленоватую панателу.

– Не желаете?

– Нет, спасибо.

Цифер обрезал кончик сигары складным серебряным ножиком и погрел ее над огоньком газовой зажигалки.

– Вы часом не помните такого Джонни Фаворита?

Я задумался.

– Это тот, что до войны еще пел в каком-то свинговом ансамбле?

– Именно. Это была мгновенная сенсация, как выражаются пресс-агенты наших звезд. В сороковом он выступал с оркестром Симпсона по прозвищу Паук. Названия пластинок я не помню, я этот свинг всегда терпеть не мог, но у него было несколько громких вещей. В театре «Парамаунт» публика с ума сходила – Синатры тогда еще и в помине не было. Да вы, наверное, помните: «Парамаунт» – это же в ваших краях.

– Во времена Фаворита я был еще мальчишкой. Я в сороковом только-только закончил школу в Мэдисоне, пошел работать в полицию. Мэдисон – это в Висконсине.

– Так вы со Среднего Запада? Никогда бы не подумал. Мне казалось, вы местный, коренной нью-йоркец.

– Здесь местных вообще нет. В центре, по крайней мере.

– Тонко подмечено. – Цифер исчез в голубом табачном облачке.

Судя по запаху, сигара была отменная. Я даже пожалел, что отказался.

– Нью-Йорк – город пришлых. Я и сам такой, – добавил он.

– А вы откуда?

– Скажем так, я путешествую.

Цифер отогнал колечко сигарного дыма, причем на пальце у него блеснул изумрудный перстень, поцеловать который не отказался бы даже папа римский.

– Понятно, – кивнул я. – А зачем вам этот Фаворит?

Официант материализовался возле нашего столика, поставил бокалы и так же незаметно исчез.

– Что ни говори, у него был приятный голос. – Цифер по-европейски, молча, поднял стакан на уровень глаз, кивнул мне и продолжал: – Сам по себе свинг я не переношу: слишком громко. Суетливо как-то… Но Джонни – это другое дело. Джонни, когда хотел, пел, как херувим. Когда он только начинал, я взял его, если можно так выразиться, к себе под крыло. Он был этакий гаврош из Бронкса: круглый сирота, тощий, нахальный. На самом деле его звали Джонатан Либлинг – почти то же, что Фаворит, только по-немецки. Он потом для сцены сменил фамилию. Фаворит ведь лучше звучит – не находите? А потом… Знаете, что было потом?

– Понятия не имею.

– В январе сорок третьего года его призвали. Поскольку он пел, то попал в особую часть, ездил по фронтам с концертами. В марте его включили в тунисскую концертную бригаду… Собственно, я не так уж много и знаю. Знаю, что однажды вечером во время представления немецкие бомбардировщики разнесли эстраду. Почти вся труппа погибла, но Джонни выжил. Его ранило в голову и в лицо… Хотя слово «выжил» здесь вряд ли подходит. Жизнь как таковая для него закончилась. Я не врач, не могу сказать точно, но, по-моему, его контузило.

– Контузило? Знакомо.

– Так вы воевали?

– Пару месяцев, в самом начале. Мне повезло.

– Ну вот, а Джонни – нет. Когда его привезли обратно, это был не человек, а овощ.

– Невеселая история. Только вам зачем я? Что именно вы от меня хотите?

Цифер потушил сигару и повертел в руках пожелтевший от времени мундштук из слоновой кости в виде свернувшегося змея с головой петуха. Петушиный клюв был раскрыт в крике.

– Прошу вас, имейте терпение, мистер Ангел. Окольным путем я подвожу вас к главному. Как я уже говорил, я помог Джонни в начале его карьеры. Агентом его я не был, но использовал кое-где свое влияние. И поскольку я принимал в нем довольно большое участие, мы с ним заключили договор. Есть некий залог, который должен быть выплачен в случае его смерти. Больше я, к сожалению, ничего не могу вам сказать: по условиям договора не имею права раскрывать подробности. Но это и неважно. Важно то, что Джонни был безнадежен. Его отправили в больницу для ветеранов в Нью-Гэмпшире, и казалось, что он проведет там остаток жизни. Тогда много было этих несчастных мальчиков. Но у Джонни были друзья, и у него были деньги. Немалые деньги. Он был далеко не скуп, но в последние два года зарабатывал столько, что даже ему не под силу было все это промотать. Часть этих денег он вложил в какое-то дело, причем его агент имел право распоряжаться доходами.

– История осложняется, – заметил я.

– Именно, мистер Ангел, именно.

Цифер задумчиво постукивал мундштуком по краю опустевшего бокала. Хрусталь звенел, словно далекий колокол.

– Друзья перевели его в частную клинику на севере штата, там применяли какие-то радикальные методы. Скорей всего, обычное шарлатанство: по крайней мере, Джонни эти методы не помогли. Но теперь деньги шли уже не от государства, а с его счета.

– А эти его друзья – вы их знаете?

– Нет. Надеюсь, вы не сочтете меня чудовищем, если я скажу вам, что судьба Либлинга интересует меня постольку, поскольку мы с ним связаны договором. С тех пор как Джонни ушел на фронт, я его больше не видел. Единственное, что мне нужно было знать, это жив он или умер. Мои поверенные пару раз в год связывались с больничным начальством и получали письменное подтверждение того, что Джонни еще жив. Так продолжалось до прошлого воскресенья.

– А в воскресенье?..

– В воскресенье случилась странная вещь. Я был по делу в Покипси и решил заехать в клинику: там недалеко. Так сказать, проведать старого приятеля. Зачем – не знаю. Может быть, из любопытства. Хотелось взглянуть на него: каково это шестнадцать лет не вставать с постели? Но меня к нему не пустили, сказали, что посещения – вечером по будним дням. Я настаивал. Тогда вышел его врач и сказал, что Джонни сейчас проходит курс терапии и его нельзя беспокоить до будущего понедельника.

– Такое впечатление, что вас хотели спровадить.

– Мне тоже так показалось. Этот врач – что-то мне в нем не понравилось…

Цифер убрал мундштук в жилетный карманчик и опустил на стол сложенные вместе ладони.

– Я остановился в Покипси, дождался понедельника и пошел в клинику – на этот раз уже точно в часы посещений. Доктора я не видел, но когда я сказал, что иду к Джонни, дежурная спросила: вы родственник? Я, естественно, сказал, что нет, и тогда она мне сообщила, что посещения разрешены только родственникам.

– А в первый раз вам этого не говорили?

– Нет. Честно сказать, я тогда слегка погорячился. Кажется, даже устроил скандал. Это, конечно, была ошибка. Медсестра пригрозила, что вызовет полицию, если я немедленно не уйду.

– И вы ушли?

– Ушел. Что же мне еще оставалось? Это частное заведение, я не хотел неприятностей. Поэтому мне и понадобились вы.

– Вы хотите, чтобы я съездил туда и все выяснил?

– Именно.

Цифер воздел ладони, словно желая показать, что ничего не скрывает.

– Прежде всего, мне нужно знать, жив он или нет. Это самое главное. Если жив – я хочу, чтобы вы его нашли.

Я извлек из нагрудного кармана блокнотик в кожаной обложке и механический карандаш.

– Похоже, дело несложное. Так. Что это за клиника и какой там адрес?

– Клиника «Аркадия» имени Прозерпины Харвест. Это на востоке, по дороге на Плезант-Вэлли.

Я все записал и спросил еще, как звали того подозрительного типа.

– Фаулер. Не то Альберт, не то Альфред…

– Так. А этот Джонни там записан как Либлинг?

– Да. Как Джонатан Либлинг.

– Хорошо. На первый раз достаточно.

Я спрятал блокнот и встал.

– Как мне вас найти?

– Лучше всего через поверенного, – сказал Цифер, кончиком пальца разглаживая усы. – Погодите, вы уже уходите? Я думал, мы пообедаем…

– От угощения я обычно не отказываюсь, но если выехать сейчас, то я еще успеваю в клинику до закрытия.

– Но там все время кто-то есть.

– Да, дежурный врач. А мне нужна картотека: кем бы я ни представился, все равно мне путь один – туда. Да и вам накладно ждать до понедельника: у меня такса полсотни в день плюс расходы.

– Что ж, если вы справитесь, цена разумная.

– Справлюсь. Об этом можете не беспокоиться. Как только что-нибудь узнаю, позвоню Штрейфлингу.

– Прекрасно. Рад был знакомству.

Принимая от гардеробщицы пальто и дипломат, я обернулся: на устах метрдотеля все еще играла презрительная усмешка.

Глава 3

Мой шестилетний «шевроле» дожидался меня в гараже «Ипподром» на Сорок четвертой улице неподалеку от Шестой авеню. Гараж! А ведь когда-то на его месте был театр. Легендарный театр «Ипподром», видавший Анну Павлову, гремевший собственным оркестром под управлением Джона-Филиппа Сузы! А что теперь? Бензиновая вонь да музычка из радиоприемника, прерываемая испанским тарахтением диктора-пуэрториканца.

Но сантименты побоку. В два я уже катил на север по Вестсайдскому шоссе. Пятничный исход горожан на природу еще не начался, и дорога была свободна. Чтобы было не так скучно, я остановился в Йонкерсе и купил пол-литровую бутылку бурбона. К тому моменту, как я миновал Пикскил, она наполовину опустела, и я убрал ее в бардачок: надо же оставить и на обратный путь.

Вокруг все было засыпано снегом, выдался хороший тихий денек, и мне совершенно не хотелось портить его еженедельным радиообзором гнусавых эстрадных подвываний. После городской желтоватой кашицы мир казался красивым и чистым, как картинка из детской книжки.

В три с небольшим я добрался до Покипси и выехал на дорогу, ведущую в Плезант-Вэлли. Несмотря на то, что в сих краях находится славный женский университет «Вассар», на пути своем я не встретил ни одной ученой девицы. Зато в пяти километрах от города я увидел кирпичную стену с затейливой аркой чугунных ворот, ограждающую дом и участок земли. На кирпиче красовались бронзовые буквы: «Аркадия». Неврологическая клиника имени Прозерпины Харвест». Я свернул на извилистую дорожку, посыпанную гравием, и, проехав еще с полкилометра в тоннеле из разросшейся туи, остановился перед шестиэтажным зданием красного кирпича в стиле короля Георга, больше походившим на университетское общежитие, чем на сумасшедший дом.

За приятным фасадом, однако, скрывалась типичная больница: стены казенного бледно-зеленого цвета и отдраенный донельзя серый линолеум. В случае необходимости местные хирурги могли бы оперировать прямо на полу. Напротив ниши, в которой помещался покрытый стеклом стол дежурной, висел большой портрет маслом. С холста на меня мрачно взирала весьма мужеподобная дама, облаченная в траур. Не удостоив вниманием небольшую табличку, привинченную к золоченой раме, я решил, что это и есть Прозерпина Харвест. Передо мной простирался длинный сияющий коридор, по которому белоснежный санитар катил пустую коляску. Потом он свернул и пропал из виду.

От лечебных заведений меня тошнит: слишком долго я провалялся по госпиталям после ранения. Меня угнетает деловитая стерильность, яркий свет, резиновые подошвы безликих накрахмаленных санитарок, шелестящие вдоль коридора, пропахшего хлоркой. Здесь никогда ничего не меняется – до такой степени, что даже вынос судна возведен в ранг ритуала. Собственные больничные воспоминания накатили на меня душным ужасом. Клиники, как тюрьмы, все похожи одна на другую.

Дежурная оказалась невзрачной девушкой в белом форменном платье с черной бирочкой, на которой красовалось имя во французском духе: «мисс З. Руно». В задней стене ее закутка был вход в комнату, заставленную картотечными шкафами.

– Здравствуйте. Слушаю вас.

Голос мисс Руно был нежнее пуха из ангельского крыла. В толстых стеклах ее лишенных оправы очков отражался свет флюоресцентных ламп.

– Здравствуйте. Надеюсь, вы сможете мне помочь. Меня зовут Эндрю Конрой, я из Национального института здравоохранения.

Поставив на стол дипломат из телячьей кожи, я показал ей одну из моих фальшивок. Для этих целей я даже ношу с собой второй бумажник. Распрощавшись с Цифером, я зарядил в прозрачное окошечко соответствующую карточку – и вот я уже ученый.

Дежурная недоверчиво посмотрела на меня. Ее бледные глаза плавали за толстыми стеклами, словно пара тропических рыб. Мой мятый костюм и галстук с пятнами от супа не внушали доверия, но, по счастью, солидный дипломат достаточно веско говорил в мою пользу.

– Кто именно вас интересует? – мисс Руно попробовала слегка улыбнуться.

– Да вы мне, наверное, сами подскажете. – Я убрал бумажник и оперся о стол. – Нас интересуют пациенты с невосстановимыми нарушениями мозговой деятельности, вызванными травмой. Я собираю информацию по частным клиникам. У вас ведь есть такой пациент?

– Имя-фамилия известны?

– Джонатан Либлинг. Вы не волнуйтесь, мы ничего разглашать не собираемся, в отчете даже имен никаких не будет.

– Одну минуту. – Невзрачное существо с ангельским голоском удалилось в картотечную и выдвинуло нижний ящик одного из шкафов. Вскоре мисс Руно вернулась с коричневой папкой, положила ее на стол и пододвинула ко мне.

– Да, был такой, только его давно уже перевели. Видите: «Переведен в клинику для ветеранов в Олбани». Тут только общие данные, все его бумаги там.

Действительно, перевод был оформлен по всем правилам, и дата была проставлена: 5 декабря 1945 года.

Я выписал кое-что в блокнот.

– А кто был его лечащий врач?

Она потянулась за папкой, перевернула ее и прочла надпись:

– Доктор Фаулер. – Она постучала пальчиком по буквам.

– Он у вас еще работает?

– Конечно. Он сегодня как раз дежурит. Позвать его?

– Если вам не трудно.

Еще одна натужная улыбка:

– Сейчас проверю, может быть, он занят…

Мисс Руно прошла к селектору и склонилась над небольшим микрофоном. Ее тихий голос, усиленный динамиками, эхом улетел в даль коридора.

– Доктор Фаулер, подойдите, пожалуйста, к дежурной. Доктор Фаулер…

– А в прошлые выходные вы не работали?

– Нет, взяла отгул на несколько дней: у сестры свадьба была.

– Ну и как, букет поймали?[3]

– Куда там.

На матерчатых подошвах по-кошачьи неслышно и неожиданно подошел доктор Фаулер. Это был старик лет семидесяти, под два метра ростом, сутулый, почти горбатый. Голый череп его был еще кое-где прикрыт серо-седыми волосами. Коричневый костюм в елочку был ему здорово велик и висел на нем мятым мешком.

Мисс Руно познакомила нас, и я повторил свою легенду, правда, на этот раз с небольшим дополнением:

– …Так что если у вас что-нибудь есть по Джонатану Либлингу, я бы вам был очень благодарен…

Доктор повертел в руках папку. Пальцы его дрожали: это могло быть и старческое, но мне почему-то так не показалось.

– Да, помню. Дело давнее. До войны он был артистом. Тяжелый случай. Внешне – никаких признаков неврологических нарушений, но при этом он абсолютно не поддавался лечению. Держать его здесь смысла не было – деньги идут, а улучшений нет. Мы его перевели в Олбани: он же ветеран, государственная койка ему обеспечена до конца жизни.

– Значит, его теперь в Олбани искать?

– Вероятно, да. Конечно, если он еще жив.

– Ну все, доктор, спасибо, больше вас отрывать не буду.

– Пустяки. В общем-то, я ведь вам ничем не помог…

– Что вы! Еще как помогли.

И это была истинная правда. Раз взглянув в его зрачки, я понял все.

Глава 4

Я вернулся в Покипси и притормозил возле первой же забегаловки. Первым делом я позвонил в Олбани. После недолгой возни с бумагами на том конце ответили, что никакого Либлинга у них нет и не было. Ну, разумеется. Я поблагодарил собеседника за помощь, оставил трубку болтаться на шнуре и принялся искать в справочнике фамилию Фаулер. Ага, вот: адрес и телефон. Переписав все к себе в блокнот, я набрал номер славного эскулапа, но его не оказалось дома. На двенадцатом гудке я повесил трубку.

Опрокинув стаканчик, я спросил бармена, как проехать на улицу Киттридж, дом 419. Тот взял салфетку и начертил мне некое подобие карты, с напускной небрежностью заметив, что район это дорогой. Произведение бармена привело меня куда нужно. Мне даже довелось лицезреть пару вассаровских студенток в качестве бесплатного довеска.

Киттридж оказалась приятной обсаженной деревьями улочкой в нескольких кварталах от университетского городка. Деревянный дом доктора Фаулера был выстроен в викторианском готическом стиле[4]. Один из его углов венчала круглая башенка, а карнизы, обильно украшенные кружевной резьбой, были как воротничок на бабушкином платье. Вокруг всего дома шла широкая веранда с дорическими колоннами, а высокая живая изгородь из сиреневых кустов скрывала двор от взглядов соседей по обе стороны.