Поводырь

Глава 1

Никогда не бываешь вполне готов к концу света. Вот так вот, чтобы в одночасье мир перестал быть таким, каким ты его знаешь. Тающая реальность, капля по капля испаряющаяся из бытия, чтобы быть пожранной неурочной, внезапно нагрянувшей тьмой.

Киуру поднял глаза на долину, где должны были возвышаться Столпы Творения. Там, где обычно вздымались вверх величественные, сверкающие колонны животворящей пыли, сейчас, низко над землей, неровными клочками клубился слабо переливающийся еле угадываемыми цветами серо-серебристый дым. И расползался по земле, точно так же как за секунды до этого растеклись под его руками наметки так и не сформировавшегося портала. Зеркальный Свод блеклыми пятнами отражал умирание мира. Темнота давила, и с каждым дыханием она, казалось, становилась плотнее.

На какие-то мгновения он прислушался к чувствам, бурлившим внутри него, и сам этот факт вызывал смятение, безусловно недостойное образчика безукоризненности и гармонии, каковым должен был являться Хранитель Благоденствия. Внутренний резерв расползался по швам вслед за Столпами Творения, и эта потеря контроля над реальностью заставляла спешить. Торопиться. Интуиция Хранителя, его внутреннее чувство равновесия гнали его туда, где таилась причина, пока еще неизвестная, обрушившейся катастрофы. Чтобы Столпы Творения расползлись по земле никчемным туманом? Не было такого никогда. Чтобы затмение пришло вдруг, ни с того, ни с сего, прямо в середине круга? Немыслимо, против природы. Он консультировался со старейшинами клана Помнящих, и даже они не смогли пролить ему свет на то, что происходило. А значит нельзя терять время. Пока еще не поздно. И если он не может построить портал, если любая попытка материализации рассеивается зыбким туманом под его руками, значит он пойдет пешком.

Долина, обычно наполненная протяжными мелодиями поющих кристаллов, была непривычно молчалива. Все поглотило серое марево умирающих Столпов Творения. Еще одно незнакомое Киуру ощущение родилось внутри, когда над лиловым горизонтом нарисовался скошенный бок одинокого пао — венца опустошенности и распада, что царили вокруг. “Сердце екнуло” — мысль залетела, и вслед за ней: “Что бы это значило?”. И дело было даже не в том, что вместо узорчатых ветвей светящихся кристаллов, проливающихся дождем деревьев фха, внезапно исчезающих и появляющихся тут же неожиданно в другом месте птиц исэ, и всякой другой живности, взгляду Киуру предстала лишь гладкая поверхность кособокой избушки. Что случилось с неуемной фантазией жизни, движимой и недвижимой, что обычно бурлила вокруг любой калухи? Очевидно то же, что и со всем остальным миром. Проблема была в том, что Киуру внезапно понял, чей пао ждал его впереди; кто, видимо, был первопричиной разраставшегося кошмара. И от этого тому, кто страха в принципе не испытывает, становилось страшно.

Если калухи перестали держать мир, то есть ли что-то, что может его спасти? Перед его мысленным взором всплыла насмешливая холодность раскосых темных глаз… заигрывающие блики золотистого вьюна, извечно прикорнувшего на ее плече… горсть сочных, наполненных дурманящим вяжущим соком пьяных кристаллов на точеной ладони, увенчанной темным пятнышком родинки у большого пальца — дань глубокому убеждению калух, что симметрия оскорбительна для природы, что в несовершенстве заключается главная жизненная сила творения… Она говорила “нет” так, как будто не было во всем мире сиру никого, достойного стать отцом ее дочери…

Киуру стряхнул наваждение… Что это еще за бессмысленные стенания об ушедшем? Ему ли, Хранителю Благоденствия, предаваться бесполезным воспоминаниям, когда то самое благоденствие, что призван он был хранить, находилось под угрозой?

Ведьма рыдала… Явление было… неприятным. То, что она рыдала, Киуру знал исключительно потому, что такие катастрофы иногда все же случались с натренированными в практике самосозерцания жителями сиуру. Очень-очень редко. Это держалось в тайне, только самый высший круг посвященных, как правило, привлекался к урегулированию каждой проблематичной ситуации. Но, безусловно, никогда еще это не происходило с калухами.

Женщина с закрытыми глазами покачивалась взад-вперед, поскуливая и завывая. Периодически она страдальчески морщила лицо, обращая свой лик к потемневшим глубинам Зеркального Свода, безразлично внимающего происходящему сквозь прозрачный свод избушки. Обхватывала голову руками, и закрученные в несколько широких спиралей рога сотрясались, как ветви деревьев дикого леса от поступи свирепого гру. Словом, нелицеприятное зрелище. Калуха, одна из старейшин… А ведьмы еще посмеивались над остальными сиуру, что им, дескать, не нужна была практика самосозерцания. Зачем им, когда все и так само по себе пробуждается к жизни от их волшебной силы? И вот, пожалуйста: всего одна калуха вышла из строя, и мир рушится.

— Даже если бы мы верили в богов, Зуур, я не думаю, что они польстились бы на столь нелицеприятную молитву. Мне кажется, такая мудрая женщина, как ты, должна бы уж это понимать.

О, этот взгляд! Любой, кто когда-либо заглядывал в глаза калухи, тут же понимал, почему именно на волшебстве этих ведьм держится мир. Взгляд калухи глубок, практически бездонен, как бесконечная тьма Великой Пустыни. Взгляд калухи цепок, как острые коготки раскидистых ползучих кристаллов, покрывающих старые дома и древние стены. Взгляд калухи пытлив, как мастерство созерцания самых опытных из клана Смотрящих во Тьму. Взгляд калухи пронзителен, как острия копий древних охотников, и погружающемуся в него остается только удивляться, почему он еще и не столь же смертелен. Впрочем, возможно на самом деле так оно и есть, просто никто не способен выдержать взгляд калухи слишком долго. Вот даже Хранителю Благоденствия пришлось отвести глаза, чтобы прервать эту неподдающуюся описанию связь, от которой становилось не по себе до мурашек по коже. Киуру с облегчением отметил для себя, что может быть все не так уж и плохо. Раз уж ведьма все еще сохранила свою силу, то все еще можно исправить. Ибо известно, что нет ничего неподвластного магии калух.

“У страха глаза велики”, подумал он. Откуда пришла ему эта мысль? Как мог знать, каковы глаза у страха, тот, кто до сегодняшнего дня жил в мире, где никто не был знаком с подобными чувствами? Тем не менее, именно эта формулировка пришла ему в голову. Как будто мысль витала в воздухе, и решила погостить в его голове, просто из любопытства. Странные вещи все-таки продолжали твориться.

Громоподобный смех ведьмы рассыпался в пространстве, отскакивая от пустых каменных стен пао, кусочками отпрыгивая, отталкиваясь от холодных камней, создавая сложную мозаику звуков, кружевами повисающую в воздухе. И эта родинка у основания бледной ладони, нервно сжимающей край цветастого пари… Когда-то это пятнышко завораживало его, до потери мыслей, так что резерв распирало потом от необходимости творить… А теперь оно пританцовывало вместе с кусочками смеха: вверх-вниз, вверх-вниз…

— Что, великий хранитель всемирного благоденствия, мысли заходят теперь к тебе непрошеными гостями? — И этот голос, глубокий, бархатистый… Ему всегда казалось, что его можно потрогать… Теперь же он вывел его из этого нелепого транса, что вновь затянул его на дыхание в тунель бессмысленных воспоминаний. — Даже твое хваленое равновесие не защищает от наглецов? Подожди, то ли еще будет. В мире поселился ловец снов, теперь мысли будут плутать, как заблудшие неприкаянные странники. Что им до наших тысячелетий самосозерцания?

И она опять запрокинула рогатую голову. И опять кусочки ее смеха запрыгали по комнате, отражаясь от стен. Только вот смех ли то был? Или очередные рыдания? И Зуур вновь закачалась из стороны в сторону, содрогаясь в конвульсиях и забыв, казалось, о присутствии Хранителя.

— Я слышал слухи о ловце снов. Неужели эта нелепица вывела тебя из равновесия? Что делать ловцу снов в мире, где никто не ведает, что такое сны? И даже если бы это и было правдой, не понимаю, как подобная весть могла привести тебя в это состояние? Что тебе с твоим могуществом до заблудшего скитальца?

— Какое мне до него дело? — сквозь рыдания простонала ведьма. — Какое мне дело вообще до вашего мира, или до какого-либо другого? Зуууна. Зууна. — Женщина вновь посмотрела на Киуру, и ее жуткий взгляд был наполнен отчаянием и усталостью. — Моя дочь ушла от меня. Какое мне дело до всего остального, когда моя дочь ушла?

— Насколько я помню, Зуна завершила круг зрелости еще несколько затмений назад. Она вообще слишком долго задержалась в твоем доме. Ей следовало создать свой пао уже давно. Ты знаешь это гораздо лучше меня, ведьма, это ведь ваши порядки. Тем более тебе не пристало устраивать все это безобразие из-за того, что жизнь идет своим чередом.

— Старый дурак! — лицо ведьмы исказилось, как морда свирепого гру перед смертельным прыжком на свою жертву. — Ты прекрасно знаешь, что она не способна построить свой собственный пао. Никакая энергия не принимает форму материи под ее руками. Она не выживет без меня, бедная моя девочка.

Зуна… Странный случай в истории мира сиуру… Чудо-ребенок, которой в свое время прочили главенство клана. Еще бы! Пока обычные маленькие дети, не контролирующие еще канализацию своей внутренней энергии, спонтанно выплескивали в мир дикие необузданные формы, вокруг Зуны с самого ее рождения не материализовалось ничего. Жители сиуру, выше всего на свете почитающие равновесие и совершенство, очень быстро вознесли девочку чуть ли не в ранг святой, сделав ее объектом паломничества и поклонения. А как же? Если психе не принимает форму вокруг того, кто не освоил еще практику самосозерцания, значит внутри девочки царит идеальная гармония. А потом девочка выросла, и выяснилось, что даже осознанно Зуна не способна была что-либо сматериализовать. Будь она из любого другого клана, жизнь ее была бы затруднительной — какую пользу может принести тот, кто не способен творить? Но Зуна была калухой, а мир не вмешивался в дела рогатых. Калухи сами разберутся. Ан, нет, не разобрались.

— Я всегда знал, что с девчонкой что-то не то.

Слова были тихи, хотя будь ведьма вменяема, даже они не ускользнули бы от нее. Но калуха была занята. Плач ее был похож на протяжное скуление зверя, раненного свирепым гру.

— Это я виновата, — глаза Зуур, те самые, раскосые, о которых Киуру не вспоминал много кругов уже — смотрели в пустоту, и были черны, казалось, как сама Великая Пустыня. — Когда-то я зашла слишком далеко, даже наша магия, мне казалось, не простирается так далеко. Но во мне было столько любви, и я хотела, чтобы эта любовь досталась только ей. И я сделала это. Или это был страх. Да, наверно мне просто было страшно. В нашем мире, не ведающем, что это такое, страх, оказывается, способен на вещи, непостижимые даже для магии калух. Страх и любовь. А она узнала. Я не знаю, как она могла узнать, но она узнала. Как она была страшна, когда обвиняла меня. Даже голодный гру не так свиреп, как была она. Она сказала, что это я виновата, в том, что она такая. Сказала, что не хочет ничего слышать больше ни обо мне, ни о нашей магии. Что она никогда ко мне не вернется.

Киуру только собирался спросить, о чем это лепетала совершенно обезумевшая ведьма, как та, вдруг, подняла на него глаза, как будто только что заметив, собственно говоря, его присутствие.

— Киуру… — И тут, одним резким рывком ведьма оказалась у ног Киуру, и ухватилась за полы его одежд, безумными глазами смотря на него снизу вверх. — Найди ее, Киуру. Поговори с ней. Умоляю тебя. Ты — Хранящий Благоденствие, ведь она тоже нуждается в благоденствии, которое ты хранишь. И я. Как мне жить без нее? Как она будет жить без меня? Прошу, прошу, найди ее, заставь ее вернуться.

Омерзительная сцена. Киуру даже не подозревал, что был способен на подобную брезгливость. Тело само непроизвольно подалось назад, и захотелось отряхнуться. И в любой другой момент Киуру, скорей всего, и ушел бы, оставив калух самих разбираться с этим безобразием. Послал бы гонцов к старейшинам, чтобы навели порядок. Но перед его мысленным взором сейчас стояли рваные клубки серого тумана на том месте, где должны были возвышаться Столпы Творения, и расползающийся, таящий во все стороны портал под его рукой. Все, что произошло затем, случилось как бы само собой, без какого-либо волевого участия самого Киуру. Как будто какая-то другая, чужеродная сила на мгновение взяла управление его телом. Каждый раз, когда впоследствии Киуру вспоминал о случившемся, ему требовалось несколько дополнительных минут самосозерцания, чтобы очистить, наполняя внутренний резерв, тот раздражающий, мерзкий привкус стыда, что в нем просыпался. Но при этом, будучи уверенным, что его поступок спас в тот момент их мир от разрушения, которого он всерьез начинал опасаться, он так же в тайне молча произносил слова благодарности той неведомой силе, что решила вдруг сыграть свою партию в игре, которую, возможно, на мгновение нашла увлекательной. Как бы то ни было, сам того не осознавая — так быстро все произошло — Киуру широко замахнулся, и со всего размаху влепил ведьме звонкую пощечину. Повалившись на пол от силы удара, Зуур ухватила ладонью заалевшую щеку, и уставилась на Хранящего Благоденствие удивленными круглыми глазами. Но во взгляде ее при этом уже не было прежнего безумия. Казалось, она только что отдала себе отчет и в присутствии Киуру, и в своем состоянии. Киуру же обхватил двумя руками черепушку ведьмы и сильным волевым жестом повернул ее голову в ту сторону, где за прозрачными стенами открывалась взгляду некогда переливающаяся изумрудно-рубиновым светом долина Столпов Творения, ныне заполненная серым слабо мерцающим туманом и задавленная удушающей темнотой. Киуру скорее даже почувствовал, чем услышал, как Зуур испустила протяжный отчаянный вздох. Тело ее обмякло, да и колени Киуру сами по себе подогнулись, и он опустился на пол рядом с калухой. Так они и сидели, безнадежно созерцая как медленно, капля за каплей, растекался их мир, который всегда им казался таким незыблемым и непререкаемым.

***

На обратном пути Киуру думал, что пожалуй никогда в жизни он не чувствовал себя таким уставшим. И дело было даже не в усталости тела, но в этот день, ему казалось, он на себе испытал, что имели ввиду древние, когда говорили о разрушительной природе не канализированной должным образом психе. Когда он покидал злосчастный пао, Зуур уже вновь была калухой из мира сиуру, всемогущей ведьмой, силой которой питалась сама природа. Правда при этом, в ее глазах, помимо завораживающей силы видел Киуру еще что-то: то, с чем не был знаком лично, что-то потустороннее, инородное, не принадлежащее этому миру. И почему-то ему казалось, что это и было тем, что в вековых скрижалях называлось “боль души”. Он понятия не имел, что оно означало, и не знал, от чего он так решил. Просто пришло в голову.

Он пообещал Зуур, что поговорит с Зуной, хотя и подозревал, что не в его власти, на самом деле, как-либо повлиять на исход событий. Мир не должен вмешиваться в дела калух. Но… «Полотно Мира рвется», произнесла Зуур на прощанье, и не понятно было, сказала она ему или самой себе. «Кому-то придется сесть за ткацкий станок». Еще одна тайна калух, о которой мир ничего не знает. Ему подумалось, что слишком много развелось, этих тайн. И возможно пришло время миру начать вмешиваться в дела ведьм.

Прервав свои мысли, Киуру остановился. В воздухе разливался еле уловимый, нежный звук: ни с чем в мире не сравнимый звон поющих кристаллов. Киуру поднял взор на долину. Из клубящегося серого дыма, пока еще низко, но уверенно, начинали вырисовываться, стремясь к Зеркальному Своду, Столпы Творения. Мириады частиц животворящей пыли кружились в таинственном танце, следуя одной только природе известным канонам, создавая смерчи, ураганы, воронки и гейзеры. Пронзительный изумрудный свет венчал короны животворящих столбов, стекая тонкими рубиново-кровяными струями от вершин к основам. Разрозненные мельчайшие пылинки, объединенные в единое целое непререкаемой силой — стремлением вверх.

Киуру испустил вздох, и медленно опустился на землю, прямо на тропинке, по которой шел. В течение нескольких дыханий он позволил себе просто наблюдать как медленно, но верно внутренний резерв наполнялся безупречной энергией. Поднял руку и сконцентрировался на том, как сила медленно перетекала из его руки во вне, сплетаясь в сложнообразные формы и уплотняясь. Он сидел так долго, не опуская руки, не теряя внимания, не нарушая концентрации. Когда он наконец закончил, прямо перед ним переливалась серебристая поверхность колодца портала — маленькое отражение Зеркального Свода. Если бы сиуру верили в богов, Киуру бы возможно вознес им молитву благодарности. Все возвращалось на свои места. Удовлетворенный, Хранитель поднялся с земли и сделал шаг.

Глава 2

Ребенок доставлял слишком много беспокойства. Ильзе присела на краешек стула, недовольно прислушиваясь с маленькому перевороту у себя в животе. Она бы, пожалуй, прочитала лекцию о правилах поведения воспитанных детей своему нерожденному еще сыну, если бы не считала разговоры с самой собой чем-то еще более неуместным, чем нарушение правил приличия расшалившимися детьми. Поэтому она просто молча терпеливо ждала, пока ребенок угомонится, надеясь, что даже в утробе он сможет почувствовать ее строгий взгляд, точно так же как она в детстве, даже спиной, и даже на расстоянии, чувствовала, когда мать ее была недовольна ее поведением. Ребенок, видимо, действительно оценил, что доставлял неудобства, революция очень быстро затихла, и Ильзе с удовлетворенной улыбкой несколько раз ласково провела ладонью по животу. Хорошее поведение надо поощрять.

Было в этом ребенке что-то неправильное. Не только потому, что он пихался, ворочался, доставлял неудобства — в общем, хулиганил. Дело в том, что с самого первого момента беременности Ильзе начала ощущать приступы необъяснимой тоски. Тоска была протяжной, бесконечной, как звук расстроенной скрипичной струны, тянущийся от одного конца горизонта к другому. Тоска эта не была связана ни с чем конкретным, ни о чем, ни к чему. Она просто подступала к горлу, как отрыжка, обматывала сердце холодной режущей леской, изводила душу никчемными, нежеланными, скупыми слезами, и отступала так же неожиданно, как и приходила, пряталась в каких-то неведомых Ильзе подземельях до следующей атаки. И самое главное, Ильзе совершенно точно знала, что тоска эта была не ее: это была тоска этого ребенка. Но знание это, как и сама тоска, было настолько необъяснимо, что она всегда старательно прятала его в самые укромные закоулки своего сознания и старательно отвлекала себя домашними делами.

Дел по дому было много, но Ильзе решила, что может позволить себе минутку отдыха, раз уж присела. Стул стоял рядом с окном, через него был виден кусок двора, где Аарт, муж, возился с рубанком. Опять мастерил то ли домик для кошек, то ли очередную волшебную лодку, или еще какой-нибудь невероятный артефакт. Привычное раздражение неосторожно закипало, как суп, в области солнечного сплетения, но Ильзе напомнила себе, что жена никогда не должна высказывать открытого недовольства мужем. Только направлять изподтишка, чтобы никто не заметил. Так ее учила мать. Киис, трехлетний сын, внимательно наблюдал за отцом немного поодаль, но участия в развлечении не принимал. Ильзе с удовлетворением отметила, что сын не пошел в отца, и даже в три года уже был гораздо практичней, чем его родитель. Даже смешно. Аарт периодически пытался убедить сына, что в их гараже, где он хранил инструменты и материалы для своих поделок, поселилась парочка каботеров. Трехлетний ребенок изначально отнесся к заявлению недоверчиво, но на всякий случай тщательно исследовал все углы зоны предположительного обитания фольклорной нечисти. После чего авторитетно заявил, что никаких таких каботеров в гараже нет, что вообще все это выдумки и полная чепуха. И сел рисовать в своей тетрадке вполне такие реалистичные и никакие не фантастические машинки.

Аарт был хорошим мужем и хорошим отцом. Он был добр и заботлив. Характер его был мягок, и он всегда шел Ильзе на уступки, старательно избегая каких-либо домашних конфликтов. Чем Ильзе была крайне довольна и даже горда — что-что, а ссоры и склоки в доме совершенно не вписывались в ее представления о семейной идиллии. А так жизнь ее представляла собой вполне тот самый идеал, который ее воображение рисовало ей, когда она была маленькой девочкой: чистый убранный дом, заботливый муж, послушные дети, мир и уют. Размеренность и порядок, каждый день своим чередом, все на своих местах. Мать всегда наводила порядок как средство для борьбы с житейскими невзгодами. Когда в первый раз, по крайней мере на памяти Ильзе, одна из сердобольных соседок пришла к ним, чтобы поведать матери о недобродетельных похождениях отца Ильзе, мать, вежливо выслушав за чаем доброжелательницу и проводив ее за порог, принялась тщательно все натирать и целых два часа расставляла посуду в буфете, добиваясь идеальной симметрии в расположении предметов. Именно тогда-то она и объяснила четырехлетней дочери о том, как должна вести себя с мужем истинная женщина во имя сохранения семейного спокойствия. Девочка мотала на ус, тщательно протирая пылинки с парадного фарфорового сервиза. В последующие дни в доме воцарилась натянутая до предела, как струна, вежливость. Ильзе плохо понимала, что происходит, но инстинктивно чувствовала эту молчаливую напряженность, заполнившую в доме все, и сказала себе, что, видимо, так и выглядит неконфликтивное мужеуправление со стороны достойной жены. А чтобы избавиться от беспокоящего ощущения, что что-то в ее мире было не так, девочка принялась наводить порядок в своем собственном уголке. Хозяйство-то, собственно говоря, было не большое. Две тряпичные куклы. Маленький фарфоровый чайничек, который был отдан ей во владение матерью, потому что у него откололся носик, и посему пользоваться им стало неприлично. Маленькая жестяная коробочка из-под леденцов, в которой хранились: три ракушки, собственноручно найденных Ильзе во время их незабываемой семейной поездки на море; большая, волшебно-изумрудного цвета пуговица, больше похожая на брошь, чем на банальную принадлежность чьему-то гардеробу; и блестящая обертка из-под подаренной когда-то каким-то взрослым шоколадной конфеты. И наконец, венец всего Ильзиного богатства: невозможно прекрасная, из малинового бархата с золоченными тонкими узорами по краям, на длинной изящной палочке, маска, когда-то привезенная неким волшебником из таинственного города под названием Венеция. Каждый день Ильзе раскладывала в строгой последовательности свои сокровища на кровати, усердно добиваясь строжайшей линейности и непререкаемой равномерности, и действительно чувствовала себя лучше. Тревожные чувства отходили, все в ее мире было в полном порядке и под абсолютным контролем.

Когда через несколько лет напряженное молчание между отцом и матерью разразилось-таки бурным скандалом, Ильзе, спрятавшись в детской, рассказывала своей маленькой сестре Элке, тогда еще находившейся в люльке, о том, как на самом деле должно выглядеть семейное счастье. Кто знает, чем бы закончилась вся эта фантасмагория, но наступила война. Во время оккупации отец спрятал у них в кладовке еврейскую семью, целых трех человек. Ильзе никак не могла понять как они там помещались, но нутром чувствовала, что только очень большая нужда могла их заставить туда залезть. И пока родители накаленным шепотом ругались по поводу того, стоило или не стоило им ввязываться во всю эту историю, Ильзе и Элке уже вместе фантазировали о том, как будут выглядеть их счастливые образцовые семьи, когда они вырастут. В те дни Ильзе особенно привлекала идея рутины и размеренности. Повсюду шли обыски и аресты. Ее страх, вызванный каждодневными лишениями, усиливался от того, что она кожей ощущала страх взрослых, который был еще более зловещ, чем ее собственный, потому что вызван был какими-то обстоятельствами, она знала, что злобными, но недоступными ее пониманию. Поэтому в ее идеальном мире один день был похож на другой, все было на своих местах и подчинялось правилам, установленным ею самой.

После войны отцу пришлось много ездить, чтобы прокормить семью, что, наверное, позволило в какой-то степени спустить пары семейной драмы. Продолжал заниматься отец своими неблагочинствами где-то там, в далеких от них всех краях, или нет, кто же знает, но по крайней мере теперь у матери был очень существенный предлог для сохранения лица. В доме вновь воцарился мир и порядок, который мать каждый день усиленно поддерживала: драяла, мыла, натирала.

Когда на горизонте Ильзе появился Аарт, добрый, отзывчивый, покладистый и, по всему было видно, верный, она быстро поняла, что он вполне мог бы быть подходящим ключом к тому идеальному семейному счастью, который она когда-то себе нарисовала. Правда, его увлеченность мистическими мирами и неудержимая фантазия, которую он постоянно воплощал в своих деревянных поделках, несколько портили дело, поскольку это был единственный фактор, который не вписывался в представления Ильзе о размеренной жизни и не поддавался ее контролю. Но она хорошо помнила наставления матери, а также к каким последствиям приводит неумение женщины следовать этим принципам, а потому она была терпелива, постоянно напоминая себе, что подходя к делу с умом, она сумеет обуздать и эту, надо сказать, единственную опасность, заключающуюся в муже. К тому же, была и практическая польза от его увлечений. Дом был полон милыми и к тому же вполне полезными вещицами, выструганными мужем. И работал он учителем в одном специальном колледже для умственно отсталых детей, который находился неподалеку. Там он учил этих несчастных детей мастерству деревообработки, навык, который безусловно может оказаться им весьма полезным в жизни. Так что, все было не так уж и плохо.