Поводырь

Сестра же Элке поселилась в Амстердаме. Связалась с какими-то художниками и прочей ведущей неблагочестивый образ жизни богемой, ходила на непонятного толка собрания и боролась за права женщин. Словом, полностью предала их детские мечты о семейном счастье. Думать о сестре Ильзе было неприятно. Словно бы мысли о ней могли замутнить чистые краски ее столь правильно выстроенного рая. При воспоминаниях об Элке действительно маленький мерзкий комочек скатывался в нижней области живота, там где сейчас, по идее, так неправильно вел себя вновь ожидаемый ребенок. Но для этих случаев у Ильзе имелся старый проверенный способ борьбы с угрозой выхода мира из-под контроля. Она занималась уборкой. Драяла, мыла, отчищала, расставляла все по местам. И все действительно вставало на свои места. Все неправильные ощущения, все мысли о сестре, муже и о тоске, принесенной в мир еще не рожденным ребенком, отступали перед начищенным блеском ее царства размеренного порядка.

В такие минуты она любила награждать себя одной маленькой фантазией, секретным грехом, который она тщательно прятала от всех остальных, но который в последнее время стал ее любимым развлечением, как для маленьких девочек - кафе-мороженое. Она садилась на этот самый стул, у окна, закрывала глаза, и слушала шум моря. Длинный-длинный пустынный пляж, как тот, в детстве, где она собирала ракушки для своей сокровищницы. Волны, непрерывно, одна за другой, окатывают холодной водой босые ноги и тут же отскакивают, как игривые, но недоверчивые котята. Песок слишком холоден, чтобы быть приятным, но по мокрому идти гораздо проще, чем проваливаясь в миниатюрные рассыпчатые дюны. К тому же какая разница, какой температуры песок, и вода, и вообще все вокруг, когда кровь кипит, сердце готово выскочить из груди, убежать за горизонт, вновь вернуться и взорваться в небе ослепительным радостным феерверком? Они идут, держась за руки. Не обнимаясь, не целуясь, лишь пальцы их слегка нежатся друг об друга, даже почти не касаясь, оставляя легкий зазор, через который простреливают электрические заряды. Они идут из бесконечности в бесконечность, кровь их переливается из одного в другого. Не разговаривают, не смотрят друг на друга, зачем? Все сказано. Все известно. Нет ни времени, ни памяти, ни обстоятельств. Только он и она. Этот пустынный пляж. Их следы на песке. И шум прибоя, долгий, монотонный, такой же бесконечный как этот пляж, как звук расстроенной скрипичной струны, протянутый из одного конца горизонта в другой. Тоска, как правило, подступала в тот момент, когда Ильзе отдавала себе отчет в том, что мужчина, с которым она ходит по пляжу в этих своих фантазиях — не Аарт. Это был не какой-то конкретный мужчина. Лишь образ, такой же абстрактный как пляж, и песок, и морской бриз. Она даже никогда не представляла себе его лицо. Просто мужчина, с которым она идет по пляжу, опьяненная остановившимся временем. Одно она знала точно — это не ее муж.

Привычным хозяйским движением Ильзе собрала в пригорошню рассыпающиеся горошины чувства вины, задвинула их в тот же дальний душевный ящик, где она запирала непрошеную гостью тоску. Еще какое-то время понаблюдала за хлопотами мужа во дворе. С удовлетворением обозрела ничем не нарушенный вокруг нее порядок, и решительно пошла готовить обед.

***

Было что-то завораживающее в плавном скольжении рубанка по дереву. Инструмент плыл по золотистой поверхности, и веселые завитушки стружек феерверком разлетались в разные стороны. Конечно, для того, чтобы рубанок плыл по дереву, не застревая занозой, не нарушая текучесть деревянного тела, нужно было очень аккуратно следовать правилам мастерства. Рука должна поддерживать постоянное давление на инструмент, а для этого требуется неизменное уравновешенное присутствие в моменте. Это как с лошадьми. Для того, чтобы скакун не сбросил тебя, ты должен стать с ним одним целым. Точно так же и с деревом. Для Аарта эта возня с рубанком была чем-то вроде медитации, по крайней мере, как он себе представлял медитацию, основываясь на одной единственной книжке о дзен-буддизме, которую он когда-то прочитал. Для того, чтобы сконцентрироваться на плавном скольжении инструмента по деревянному телу, ему нужно было отстранить все мысли. Ничто в мире не могло существовать в тот момент, кроме его руки, рубанка и текучести дерева. Беспокойства, сомнения, любопытство, вопросы, поиск ответов и грусть не то чтобы уходили, но отступали в тень, становились полупрозрачными призраками, незначительными в своей бестелесности.

Правда, одно чувство все же оставалось, и даже усиливалось, разбухало, как будто на него смотрели через увеличительное стекло. Аарт долго размышлял над этим и пришел к выводу, что это любовь. Его медитативное колдовство над деревянными телами подпитывалось всей любовью и подпитывало всю любовь, которая обитала в нем: любовь к этому миру, к его так глубоко проросшей корнями красоте; к его земле, ко всему, что из этой земли происходило; к людям, которые его окружали, которые разделяли с ним историю, будни, город; к загадкам, поиск ответов к которым делал жизнь настолько увлекательной; к магии протекающей через каждую пору этого мира; к его семье, к жене Ильзе, такой сильной и такой хрупкой одновременно, и совершенно не осознающей ни своей силы, ни своей хрупкости; и к маленькому Киису, такому смешному и трогательному в его серьезности. Рука Аарта сливалась с рубанком в постоянном движении, рубанок сливался с деревом, и Аарт чувствовал, как любовь огромным светлым теплым шаром разрасталась в его груди.

Но был еще один ключ к тому, чтобы взаимоотношения рубанка с деревом протекали больше как воркование влюбленных, нежели как пререкания политиков. Нужно было уметь слушать дерево. Из любого ствола, из любого сучка, из любого полена невозможно было сделать что-то, чем дерево не хотело быть. Прежде чем пускать свой рубанок в плавание по дереву, Аарт гладил ствол рукой, прислушиваясь к нему, пытаясь понять, к чему стремится этот маленький кусочек мира, чем мечтает стать, и какой у него потенциал, во что он на самом деле может превратиться. Потому что бывает и такое, что мечтаешь стать чем-то одним, а на самом деле предназначение у тебя совсем другое. Это случается не только с людьми, но и с деревом тоже. А если у Аарта была уже идея в голове того, что он хотел смастерить, тогда его предварительное общение с материалом направлялось в другую сторону. Тогда он спрашивал разрешения у дерева сделать то, что он хотел сделать, и долго прислушивался в поисках согласия. Иногда приходилось затратить достаточно много усилий и времени, чтобы найти подходящий брусок, согласный принять на себя предстоящую миссию. Как Аарт это делал, ему всегда было сложно объяснить. Знание, ответы просто приходили к нему, возникали даже не в голове, не в форме мыслей, а как ощущения больше где-то в области сердца. Слава богу, что объяснять все это не приходилось многим. Только его ученикам, а ученики его были люди особенные. Существа, окрещенные обществом как умственно отсталые, они имели преимущество перед остальными в том, что не были отягчены слишком уж грузным бременем рационального мышления. И сердце у них было гораздо вместительнее, любовь чище и больше. А потому им даже не приходило в голову ставить под сомнения слова Аарта, когда тот объяснял им, как нужно общаться не только с деревом, а с миром вообще. Они послушно и вдумчиво поглаживали деревянные поленья, прислушиваясь к своим ощущениям в поисках взаимности и согласия. И, конечно, находили.

Сын же Киис был совсем другой. Для его трехлетнего возраста он был на удивление рационален. Как-то Аарт, для того, чтобы завлечь ребенка в свои забавы, рассказал Киису про Каботеров. Точно так же, как когда-то его дед, от которого Аарт и научился мастерству обращения с деревом, рассказал эту историю ему. По идее, ребенку должно было бы проще принять мысль, что жизнь в мире простирается за пределы того, что можно потрогать. Собственно говоря, вера в этих проказливых духов и позволила Аарту в свое время проникнуть в тайну общения с так сказать неживой природой. И он не променял бы свою жизнь ни на какую другую, именно потому, что он мог жилами чувствовать, как магия пронизывает каждую клеточку, каждый волосок, каждую струйку воздуха этого мира. От этого захватывало дух и делало каждый день непохожим на другой.

Но Кииса история про Каботеров не захватила. Он с самого начала отнесся весьма недоверчиво к идее, что в гараже могли обитать какие-то загадочные существа, которые почему-то раньше не попадались ему на глаза. Проверить он все-таки проверил. Видимо, детское любопытство одержало верх. Но не найдя никаких следов никого и ничего, кроме отцовского рукодельничества, быстро пришел к выводу, что отец его просто разыгрывает. И к занятиям Аарта он тоже остался равнодушен. Нет, машинки, которые Аарт выстругивал сыну, конечно приветствовались. Но это совершенно не вызывало у маленького скептика ни уважения, ни интереса к процессу их создания. В конце концов, игрушки из магазина были гораздо красивее.

Вот и сейчас Киис стоял поодаль, недоверчиво наблюдая за деятельностью отца. На лице у ребенка было написано, что он искренне не понимает, что заставляет отца часами заниматься такой изнурительной и скучной работой. Аарт плавно завершил скольжение, и, не разгибаясь, взглядом из-под руки подмигнул сыну. Тот неодобрительно свел брови на переносице, но все равно постепенно лицо его расплылось в улыбке. Как бы неуверенный, что теперь с этой улыбкой делать, мальчик смущенно отвернулся и, постояв еще немного, ушел в глубь двора, сосредоточенно занявшись машинкой, которую держал в руках.

Аарт какое-то время с улыбкой наблюдал за сыном. Эта его серьезность и совершенно недетская практичность вызывали в нем умиление и нежность. Он не держал обиды на сына за то, что тот вроде как отверг его увлечение, за то, что был совсем другим, не таким как он. Люди, они же как дерево, — у каждого свое предназначение и своя природа. Не имеет смысл пытаться сделать из кого-то то, чем он не является.

Когда Ильзе позвала его обедать, он был весьма доволен проделанной за утро работой. Изначальный брусок начинал приобретать черты более или менее гармоничные со своей сущностью. Но главный источник удовлетворения заключался для Аарта отнюдь не в воплощении собственных замыслов. Он не претендовал на божественные лавры. Ощущение слияния с деревом, с процессом его преобразования, с целым миром, ощущение причастности к его магии — вот, что делало его счастливым. Счастье наполняло его сердце той самой любовью, что раздувалась шаром в его груди, иногда таким огромным, что ему казалось весь мир вмещался в него. Но каждый раз, когда он оказывался рядом с Ильзе и Киисом, он понимал, что та огромность его любви, вызванной непознаваемой силой творчества была только кажущейся. То, что он чувствовал к жене и сыну, не имело пределов и превращало их маленький незначительный мир в безграничную вселенную. А теперь и маленькое, нерожденное еще существо, скрытое в теле Ильзы, открывало в его груди новые вселенные, пульсирующие все более интенсивной любовью в такт его сердцу.

Он знал, что Ильзе не разделяла его чувств. Он понимал, что она не могла, потому что все в ней подчинялось жесткому контролю порядка. Любовь была для нее хаосом. Хаос и бесконтрольность ввергали ее в бездну ужаса. Точно так же, как он прислушивался к сущности дерева, он чувствовал пульсирующую внутри нее боль; боль, которую она сама даже и не осознавала, и ему хотелось как-то облегчить ей ее, но единственное, что он мог, это просто любить жену. Принимая ее так, как он принимал каждый кусок дерева, к которому прикасался его рубанок. И он любил. Подчинялся ее контролю. Следовал ее правилам порядка. Молчал, поддерживая то хрупкое ощущение внешней гармонии, за которую она так отчаянно хваталась. Ему было достаточно.

***

Когда она вышла из ванной комнаты в спальню, уже в сорочке, намытая и ухоленная, Аарт, со смешными очками на носу, сидел в постели на своей половине, читал какую-то книгу. Он, как всегда, поднял на нее свой восхищенный взгляд, влюбленно пробормотал что-то о ее неувядающей красоте. Она, как всегда, лишь тихо и благосклонно улыбнулась. Острожно и тяжеловато (живот уже начинал мешать) забралась на кровать. Долго устраивалась на подушках, в поисках наиболее удобной позы на спине. Муж с нежностью погладил ее уже весьма выпуклый живот, наклонил к нему ухо, прислушался и даже прошептал животу пару умилительных глупостей. Затем, подперев голову рукой, все с тем же восхищением и влюбленностью принялся смотреть на жену. Ильзе, улыбнувшись, похлопала мужа по плечу, выключила со своей стороны лампу и пожелала ему спокойной ночи. Аарт тоже выключил свет, и через несколько мгновений они уже были разделены не только сантиметрами кроватей и одеялами, но еще и сновидениями.

Какое-то время Ильзе просто смотрела в темноту. Она желала, но в то же время боялась закрыть глаза. В конце концов, она их закрыла. Ее ждал сон. Он. Она. Долгий бесконечный пляж на берегу холодного моря. Шум прибоя. Их следы на песке.