Девушки с тёмными судьбами

Эмберлин была благодарна Алейде, тем отчаянным мгновениям, которые скрашивала лишь любовь лучшей подруги, прежде чем их снова поглотит печаль.

– Я не хотела верить, что это снова происходит. Хотя я замечала признаки. Сгорбленная спина, усталость в глазах… Я так надеялась, что это вовсе не то, чего я боялась. Симптомы во многом совпадали с теми, что я наблюдала у Эсме, но состояние Хэзер ухудшалось не так стремительно. В какой-то момент я даже подумала, что она справилась, что это, возможно, было нечто совсем иное. Какая-то болезнь, от которой она излечится. – Эмберлин покачала головой, чувствуя, как горе вновь охватывает ее. Дыхание срывалось с ее приоткрытых губ облачками пара и уносилось вместе с ветром. – Наверное, зря я надеялась. Проклятие, должно быть, действует на каждую из нас по-разному. И убьет всех нас в свое время.

– Почему? – обреченно спросила Алейда. – Почему оно убивает нас?

Эмберлин задавалась тем же вопросом. Малкольм почти ничего не рассказывал о проклятии – только то, что они принадлежат ему и должны поступать так, как он сочтет нужным. И все ради того, чтобы обогащаться за счет таланта и мастерства Марионеток. Однажды вечером, когда алкоголь развязал ему язык, он поведал, что в молодости хотел стать руководителем труппы. Малкольм все же нашел способ обрести успех и богатство и воплотить свои мечты в жизнь. Он знал, что если будет соблюдать осторожность, скрывать, как далеко зашел и насколько известным позволял себе стать, то все зверства сойдут ему с рук. Вот уже много лет сходило.

Эмберлин не знала, как именно ему удавалось контролировать проклятие, но была уверена, что силу свою он постоянно увеличивал только благодаря им. Он утверждал, что сумел раздвинуть границы известной им реальности, поэтому Марионетки не могли никому рассказать о проклятии, о Малкольме или о том, что на самом деле происходит в театре. Он также настаивал, что бежать не имело никакого смысла. Проклятие его было столь сильное, что он в ту же секунду узнает о побеге и вернет их обратно – почувствует это через невидимые нити, которые связывают Марионеток с Кукловодом. А потом последует наказание. Эмберлин понятия не имела, говорил ли он правду или же просто выбрал тактику запугивания, чтобы удержать их. Ей оставалось лишь надеяться, что его влияние не простиралось так далеко, как он утверждал, и Малкольм не мог контролировать их, как и смерть сестер.

Тем не менее он, казалось, не представлял, как помешать этой неведомой силе забирать их. Не знал, как остановить ее, как сделать так, чтобы она не уничтожала его драгоценных Марионеток, не испепеляла их со всей жестокостью.

Только Эмберлин собралась ответить на предыдущий вопрос Алейды, как они обе напряглись. Земля под ними содрогнулась от стука колес, а воздух наполнился неприятным рычанием двигателя. Спрятавшись под капюшонами, они смотрели друг на друга, пока автомобиль не промчался мимо и шум не стих.

– Мы не должны находиться здесь так поздно, – сказала Алейда и оглянулась через плечо. Увидев, что машина скрылась вдали, она вздохнула с облегчением. – Не хочу рисковать, Малкольм разозлится, если мы задержимся.

– Когда еще у нас появится шанс побыть вдали от театра? Кроме того, он наверняка уже напился вусмерть. Хорошо бы просто… подышать. Хоть на несколько мгновений перестать быть Марионеткой. – Словно в подтверждение своих слов, Эмберлин вдохнула полной грудью, впуская в легкие свежий воздух. Здесь, рядом с рекой Халливер, он ощущался иначе. Пах солью, а не пылью.

Алейда отвернулась от дороги. Спустя несколько минут тишины, нарушаемой лишь плеском воды о бетонные стены, она заговорила:

– Ты ведь понимаешь, что это значит? – прошептала Алейда, широко раскрытыми глазами глядя на сестру.

Губы Эмберлин растянулись в болезненной улыбке.

– Проклятие убивает нас – и делает это не в том порядке, в котором мы присоединились к труппе. Любая из нас может стать следующей. – Эмберлин сглотнула страх, комом вставший в горле, и продолжила: – Но это также может означать, что у нас с тобой есть годы в запасе. Мы ничего не знаем.

На мгновение они обе погрузились в молчание. Потом Алейда сказала так тихо, что Эмберлин едва расслышала ее слова:

– Возможно, следующей буду я.

– Пожалуйста, не говори так. – Голос Эмберлин сорвался.

Алейда издала сдавленный звук и вскочила на ноги. Эмберлин последовала за ней.

– Я так сильно устала, Эмбер, – дрожащим голосом сказала Алейда. – Устала танцевать для Малкольма, отказываться от любимой еды, ходить только туда, куда он разрешает, и ни шагу дальше. Устала чувствовать, что мое тело мне не принадлежит, и от этой… гнили внутри меня. Устала бояться, устала от театра, от того, что не могу ничего сделать, кроме как притворяться храброй перед нашими сестрами. Я хочу что-то изменить. Я больше не могу этого выносить.

Бросившись вперед, Эмберлин обняла Алейду, и та разрыдалась. Она горько плакала, уткнувшись в тяжелый плащ Эмберлин и дрожа от переполнявшего ее горя. Все это время Алейда поддерживала ее, и теперь настала очередь Эмберлин не дать подруге сломаться.

– Тише, тише, – бормотала она, успокаивающе поглаживая Алейду по спине.

– Я не могу это терпеть, – снова и снова повторяла Алейда. Ее голос звучал напряженно и отстраненно, так, словно она уже сдалась.

Эмберлин отстранилась, чтобы посмотреть на нее, но Алейда не поднимала головы; ее рыдания перешли в тихие всхлипывания. Эмберлин обхватила пальцами ее подбородок и заставила сестру встретиться с ней взглядом. Желудок скрутило при виде налитых кровью глаз Алейды.

– Мы можем попробовать выбраться отсюда, – произнесла Эмберлин. – Вернуть себе жизнь.

Алейда уставилась на нее, а потом резко усмехнулась, заставляя Эмберлин подпрыгнуть. Она вырвалась из объятий и покачала головой.

– О, Эмбер. – Алейда отступила назад. – Я люблю тебя как настоящую сестру, но иногда поражаюсь твоей наивности. Это смешно.

– Нет, послушай. Я изучала карты, чтобы найти лучший маршрут…

– Да брось, – прервала ее Алейда. – Пора возвращаться. Нет смысла горевать на холоде.

Эмберлин прикусила язык, но позволила увести себя от берега реки. Вместе они побрели к Театру Мэнроу, двигаясь по опустевшим улицам, погруженным в темноту.

Первую половину пути они прошли молча, не отрывая глаз от мерцающего звездного света, льющегося из-за высоких, окружающих их зданий.

– Мы не знаем всех особенностей проклятия, признаю, – через некоторое время сказала Эмберлин. Алейда покачала головой, но не произнесла ни слова возражений. – Может быть, Малкольм говорит правду, может быть, он в самом деле способен выследить нас, куда бы мы ни отправились, и вернуть назад, если мы слишком далеко уйдем от него. – Эмберлин сунула руки в карманы плаща. – Конечно, мы не знаем, что с нами случится, если попытаемся сбежать, и я смирилась с этим, честно. Но ведь раньше никто этого не делал, был слишком напуган угрозами Малкольма. Никому еще не удавалось вырваться из его лап и уйти так далеко, чтобы выяснить, можно ли освободиться от его нитей.

Алейда, стиснув зубы, смотрела себе под ноги. Эмберлин восприняла ее молчание за поощрение и продолжила:

– Но я отказываюсь верить, что нет никакого выхода. Что, если мы уйдем достаточно далеко, и Малкольм утратит над нами контроль прежде, чем обнаружит нашу пропажу? Проклятие может не сработать. И возможно, однажды оно просто-напросто исчезнет. – На эту теорию она возлагала все свои робкие надежды. Эмберлин потянулась и взяла сестру под локоть. – Мы можем вернуть наши жизни, Алейда. Разве это не стоит риска навлечь на себя гнев Малкольма?

– Неужели ты и правда считаешь, что Малкольм позволил бы нам свободно разгуливать по Нью-Коре, если бы мы могли просто… уйти? – спросила Алейда, стряхнув ладонь подруги.

Шумно выдохнув, Эмберлин шагнула вперед и встала у нее на пути.

– Он управляет нами при помощи страха так же, как проклятием. Посмотри на нас. Взгляни, где мы и что с нами стало. Что может нас остановить?

Алейда резко остановилась и печально покачала головой.

– Нас ничего не остановит, Эмберлин, потому что мы не будем сбегать, – сказала она полным скорби голосом и посмотрела поверх плеча Эмберлин куда-то вдаль, в почти непроглядную пустоту. – Неспроста он разрешил нам покинуть театр, чтобы похоронить сестру. Думаю, он говорит правду. Малкольм вполне способен призвать нас обратно, если узнает о попытке побега, а потом наказать. Только одному Богу известно, что он тогда сделает с нами. И мне не хочется этого выяснять.

Плечи Эмберлин поникли. Она прекрасно понимала подругу. И сама чувствовала тот неведомый ужас, когда просто думала о побеге. Она сопротивлялась ему ночь за ночью, в те мгновения, когда была уверена, что сможет сбежать, но потом страх перед тем, что сотворит с ней Малкольм, вонзал когти в плоть и удерживал ее на месте. Так и продолжала она лежать, свернувшись калачиком в постели. Не в силах себя спасти.

Проклятие Марионеток поддерживало в них жизнь. Заставляло их оставаться в сознании, как бы сильна ни была боль, исцеляло каждый синяк и порез через несколько мгновений после того, как они проявлялись на коже, поэтому Марионетки всегда выглядели безупречно. И никак иначе. На их телах никогда не оставалось следов гнилой сущности, скрытой под очаровательной внешностью Малкольма. Эмберлин тошнило от одной только мысли, что он может с ними сделать, если поймает при попытке побега. Как будет пытать их самыми ужасными способами, не обещая скорого избавления от мучительной смерти.

Ужас пробирал ее до костей так долго, что она стала к нему почти невосприимчива. И она была готова встретиться с ним лицом к лицу. А что, если им все-таки удастся сбежать? Что, если Эмберлин была права и они просто боялись того, что могло бы с ними случиться, а не того, как все обстояло на самом деле?

– Разве наши жизни не стоят того, чтобы рискнуть? Подумай об этом. Мы могли бы выбраться из Нью-Коры, найти помощь и спасти всех остальных. Потом отправиться в Итцхак, чтобы найти твою семью…

Алейда схватила ее за руку, глазами умоляя не продолжать.

– Пожалуйста, не надо. Ты же знаешь, что я не помню свою семью. У меня ничего не осталось, ни одного воспоминания. Проклятие украло их уже давным-давно.

Эмберлин сглотнула и переступила с ноги на ногу.

– Кроме того, – продолжала Алейда, – они даже не подозревают, что со мной что-то не так, благодаря тем письмам, которые Малкольм заставляет нас писать. Подумай только! Если мы заявимся к ним с такими дикими заявлениями, они решат, что мы выжили из ума.

– А может, и нет! Мы не знаем наверняка, – пробурчала Эмберлин, дико размахивая руками. – Я готова уйти в любое время, но жду тебя, Алейда. Если сбегать, то только вместе. Мы просто должны быть храбрыми, решительными.

На лице Алейды отразилась боль, когда она посмотрела на нее. Эмберлин улыбнулась в ответ. Волнение и надежда на прекрасное будущее бились в ее груди, обжигая подобно неистовому пламени.

Надежда. Побег.

Жизнь без Малкольма.

– Давай сделаем это, – прошептала Эмберлин. – Давай убежим. Только ты и я.

Алейда нахмурилась.

– Как ты можешь даже думать о том, чтобы бросить сестер?

Сердце Эмберлин сжалось.

Конечно, она не хотела оставлять их. Она защищала каждую из них, помогала всем, кого втянули в эту проклятую реальность. Обнимала, когда они ночью просыпались с воплями, взывая к своим семьям и потерянным жизням. Когда-то Эсме делала для сестер то же самое – поддерживала их до тех пор, пока лица родных и близких полностью не стирались из памяти, пока Марионетки не забывали, по ком они плачут. Эмберлин безмерно любила их всех.

Она посмотрела на свое запястье. Тонкий бронзовый браслет плотно прилегал к коже, а на металле было выгравировано незнакомое ей имя. Флориса. Оно явно принадлежало человеку, которого, как Эмберлин была уверена, она когда-то любила, но уже не могла вспомнить. Тому, кого она, возможно, смогла бы найти, если бы только у нее хватило смелости сбежать. Она провела по имени большим пальцем, ощущая каждую выгравированную букву. Это придало ей сил.

– Если попытаемся бежать все вместе, я гарантирую, что не пройдет и шести часов, как мы окажемся в его лапах и будем замучены до беспамятства. Но у нас с тобой больше шансов спастись. Потом, когда будет безопасно, мы вернемся за ними. Забьем тревогу или пошлем кого-нибудь спасать их. Но, чтобы такое вообще стало возможным, нам придется оставить Марионеток. И я готова на это пойти.

Алейда моргнула, и на лице ее появилась грустная улыбка. Она обошла Эмберлин.

– Ну, а я не готова. Я ни на минуту не оставлю их с ним, – выдохнула она. – Они не должны страдать из-за нас, а Малкольм непременно накажет их за наш побег.

Развернувшись на каблуках, Эмберлин увидела, что Алейда быстро отдаляется от нее. Зияющая пустота в груди, оставшаяся после утраты Эсме, запульсировала с новой силой. Алейда скрылась в темноте, словно призрак, и устремилась обратно к театру. К Малкольму и его бесконечным танцам. К жизни, в которой у них не было иного выбора, кроме как исполнять желания Кукловода. Когда ночные тени поглотили Алейду, Эмберлин глубоко вздохнула.

Наконец, она отправилась следом, делая один крошечный шаг за другим.

Это был еще не конец. Не сейчас, когда они знали, что их медленно толкают в бескрайнюю тьму смерти. Ей нужно было убедить Алейду бежать вместе, пока проклятие не поглотило их обеих. Пока оно не разрушило их разум, тело и души – все то, что Малкольм медленно отнимал у них. Эмберлин была уверена, что если они уйдут от него достаточно далеко, то его проклятие перестанет их контролировать.

В противном случае им не оставалось ничего другого, кроме как гадать, какая из сестер падет следующей. Когда смерть заберет их самих.

Глава III. Танец Марионеток

Воспоминания Эмберлин о жизни до того, как она стала Марионеткой, представляли собой разрозненные крупицы, похожие на осколки треснувшего зеркала с неровными краями. Неузнаваемые, но все же очень знакомые. Ее сестры, однако, не помнили ничего. Из ночных разговоров Эмберлин поняла, что лишь ей одной удалось сохранить в памяти что-то из своего прошлого, пусть и что-то совсем незначительное. Она не знала, что это значит для нее, не знала, почему только она не лишилась всех воспоминаний, но не собиралась отпускать эти кусочки – никогда не отпустит. В моменты тишины она проигрывала в уме все то, что могла вспомнить, словно припев любимой песни.

Дом, приютившийся на тихой улочке. Скрип закрывающихся железных ворот и звяканье ключа в замке входной двери. Стоявший в окружении ярко-оранжевых деревьев небольшой театр на окраине шумного города. Разрушенный, но такой знакомый.

Эмберлин помнила, что имела не так уж много всего, но она была счастлива, полна мечтаний и амбиций. Ее сердце не терзал страх, пока она пыталась вспомнить прежнюю жизнь, пусть даже лица родных выглядели как на размазанной картине. Она подумала о браслете, который надевала, только когда была уверена, что Малкольм его не увидит. О браслете с неизвестным именем. Эмберлин коснулась пальцами запястья, поглаживая голую кожу в том месте, где обычно носила его.

Еще она помнила танцы.

Помнила чувство восторга, когда поднимала руки к потолку, и тишину, царившую в рядах обитых бархатом кресел. Помнила приятное напряжение во всем теле, помнила, как выгибала спину и вставала на пуанты, как закрывала глаза, когда мелодия, которую она больше не могла собрать воедино, достигала мощного крещендо. Помнила единство движений с другими танцорами, чьи лица смешались у нее в сознании, хотя некоторые из них, вероятно, были ее друзьями. Она помнила, как они двигались вместе, словно текущая река. Как мир расплывался, пока она кружилась и вращалась на сцене, как зрители сливались с фоном, а тот, в свою очередь, растворялся в темноте грохочущего аплодисментами зала. Кружилась, кружилась и…

И ловила на себе голодный взгляд Малкольма. Он буквально пожирал ее глазами.

Эмберлин хотела стать знаменитой. Чувствовала глубоко внутри этот ненасытный огонь желания, который невозможно забыть и отринуть, – его пламя пробивалось даже сквозь туман, окутывающий ее сейчас. Испытывала сильнейшую и отчаянную жажду достичь стольких вещей. Чтобы ее имя красовалось на театральных афишах по всему миру и срывалось с уст незнакомцев. Чтобы зрители восхищенно молчали, в неверии наблюдая за волшебством, которое творило ее тело, когда она одна танцевала на сцене. Она хотела, чтобы весь мир открылся перед ней.

Большинство из ее мечтаний сбылись. Но не так, как она всегда мечтала. Она никогда не хотела, чтобы все случилось подобным образом.

– Хочешь славы, девочка? – нашептывал ей Малкольм из тени. – Я вижу в тебе огромный потенциал. Я могу сделать из тебя величайшую танцовщицу, которую когда-либо знавал мир.

Из-за того, как он наблюдал за ней из темноты, как с его губ слетело обещание всего, чего она желала, Эмберлин могла дать только один ответ. И эти слова предопределили ее судьбу.

– Больше всего на свете, – прошептала она мужчине из тени.

Малкольм хищно ухмыльнулся:

– Это все, что я хотел услышать.

Она не знала, на что соглашается. Даже не представляла, что впускает в свою жизнь настоящего монстра.

Эмберлин смотрелась в зеркало в гримерной комнате, а в ушах ее звенели собственные предательские слова. Глаза опухли после бессонной ночи в постели: она боролась с обрывками воспоминаний, которые прогрызали путь в ее сердце.

Эсме больше нет.

Хэзер тоже.

Но Эмберлин все еще оставалась здесь.

– Десять минут до начала, – донесся из-за двери голос рабочего сцены, вырывая Эмберлин из транса, вызванного горестными размышлениями.

Она сидела за туалетным столиком в гримерной, уставленной зеркалами и залитой ярким светом, который только усиливал тревожные чувства. Другие Марионетки тем временем добавляли последние штрихи к своим элегантным нарядам, наносили на веки темные тени и подкрашивали губы. Между прекрасными танцовщицами не ощущалось никакого волнения. Не было ни громкого смеха, ни шуток, которыми они то и дело перебрасывались, как в обрывках воспоминаний Эмберлин о прошлой жизни. Сейчас раздавались лишь приглушенные голоса и тихие разговоры. В воздухе висело принятие того, что должно вот-вот случиться. Удушающая, тяжелая скорбь, когда они внезапно забывали не смотреть на пустой стул Хэзер, заглушала все остальное.

Эмберлин обмакнула палец в горшочек с измельченными лепестками роз, в последний раз нанесла пасту на губы и осмотрела себя в зеркале. Она нахмурилась, яростно дергая огненно-рыжие локоны, каскадом ниспадавшие до талии. Прическа все еще была не идеальна – слишком растрепанная.

– Позволь мне помочь. – Алейда внезапно возникла рядом и отпихнула руку Эмберлин. Лиф ее белоснежного платья блестел в свете гримерной, отчего теплый оттенок кожи казался почти сияющим. Запах духов с ароматом роз коснулся носа Эмберлин. – Нужно нежно проводить по ним пальцами, вот так. Я показываю тебе каждый вечер, – сказала она с легкой укоризненной улыбкой.

Эмберлин встретилась в зеркале с теплым взглядом Алейды и откинулась на спинку стула.

– Волосы меня не слушаются, – выдохнула она.

– Слушались бы, не сгребай ты их, как кучу листьев. Будь поласковее.

С уст Эмберлин невольно сорвался нервный смешок, а потом они снова погрузились в молчание. Она внимательно наблюдала, как Алейда разделяет ее локоны так, чтобы они мягкими волнами струились по спине.

– У нас все в порядке? – тихо поинтересовалась Эмберлин. Она не переставала думать об их вчерашнем разногласии. О резком отказе Алейды податься с ней в бега.

Алейда оторвала взгляд от прически и с удивлением уставилась на Эмберлин.

– Конечно, мы в порядке, глупышка. У нас всегда все хорошо. Иначе и быть не может.

Эмберлин кивнула, но так и не смогла заставить себя улыбнуться. Не тогда, когда ей казалось, что она останется здесь навечно. Не тогда, когда она застряла здесь, не в силах уйти, пока Алейда не согласится бежать вместе с ней. Теперь же Эмберлин сомневалась, что подруга вообще когда-нибудь согласится. Совсем скоро они вновь станут свидетелями того, как Малкольм губит очередную душу, выбранную им для роли Марионетки. Эмберлин не знала, сможет ли выдержать это. Она тяжело сглотнула и снова кивнула, показывая, что услышала ее.

Алейда наклонилась и обхватила Эмберлин за плечи, прижимая к себе так нежно, чтобы не задеть только что уложенные локоны. Затем протянула руку, взяла с туалетного столика опаловую диадему и аккуратно закрепила ее на макушке Эмберлин. Украшение переливалось всеми оттенками розового, голубого и зеленого в зависимости от того, как на него падал свет.

Эмберлин ненавидела эту диадему. Именно она выделяла ее среди других. Делала главной звездой шоу Малкольма. Благодаря ей Эмберлин всегда выглядела на сцене как королевская особа из далекой, далекой страны. Роль ее была настолько проникновенной, что она получила прозвище. Принцесса Нью-Коры.

– Вот так. Теперь ты готова, – мягко сказала Алейда, отступая на пару шагов, чтобы Эмберлин могла встать и получше рассмотреть себя в зеркале.

Белоснежное платье словно излучало свет и мерцало, обнимая ее соблазнительную фигуру. Книзу оно расходилось на множество тюлевых юбок – настолько пышных, что по ширине могли бы посоперничать с ее вытянутой вбок рукой. На шелковых пуантах с жесткими мысками и повязанными вокруг икр лентами не было ни пылинки. Эмберлин попробовала встать на них, растягивая мышцы до сладкой боли, и перенесла вес тела на носки.

В дверь снова постучали, и послышался голос рабочего сцены:

– Ну что, дамы, пора начинать!

Остальные Марионетки поднялись со своих мест, шурша юбками и оставляя после себя шлейф ванильной пудры. Руками привычно разгладили костюмы, хотя все они были не менее чем безупречны. Их обычные лица и невзрачная одежда, которую они носили каждый день, преобразились. В отличие от Эмберлин, их длинные локоны были уложены в надушенные короны, а кожа припудрена так, что казалось, будто проводишь кончиками пальцев по лепестку розы.

Эмберлин и Алейда замыкали шествие, следуя за сестрами по узким коридорам театра. Наряды других Марионеток, как и у Алейды, были менее сияющими и вычурными. Если Эмберлин выглядела как настоящая принцесса, то остальные были простыми аристократками, заискивающими дамами, отчаянно жаждущими внимания Эмберлин на сцене. Малкольм хотел, чтобы его главная Марионетка выделялась. Если не идеальной прической, то хотя бы ослепительным блеском платья.

Но остальные не осуждали Эмберлин за ее высокое положение. За то, что Малкольм был к ней так благосклонен.

Они ее жалели.

Когда Марионетки пришли за кулисы, суета прекратилась. Рабочие сцены, служившие здесь годами, до сих пор спотыкались на ходу и останавливались, чтобы насладиться их божественным обликом. Эмберлин смотрела прямо перед собой, зная, что все внимание приковано к ней. Она была уверена, что живущее в крови Марионеток проклятие делало их еще более привлекательными. Темная магия, струившаяся в их телах, заставляла других поддаться желанию обладать ими. Утонуть во всеобъемлющей зависти.

Когда Марионетки сгрудились в ожидании начала представления, Эмберлин отошла в сторону. Ей было невыносимо стоять рядом с сестрами. Не тогда, когда место Хэзер пустовало. Вместо этого Эмберлин отодвинула край занавеса, отделявшего сцену от зрителей, и вгляделась в темноту.

Там сновала масса разнообразных тел. Безликие люди, чьи черты лица скрывались в тенях и мерцающем свете, который то вспыхивал, то угасал. Оскаленные зубы, сияющие глаза, юбки и костюмы, смех, звучавший в темноте как крики из ночных кошмаров, – и все это вперемешку с запахом сотни духов и дорогих вин. Эмберлин отпустила занавес, и в животе у нее все перевернулось.

– Марионетки, – прозвучал тошнотворно сладкий и рокочущий голос, отвлекая внимание Эмберлин от дурных предчувствий, которые нарастали внутри. При этих словах у нее под кожей закопошилось проклятие, требующее повиноваться.

Малкольм вышел за кулисы сцены, и его глаза сверкнули, когда Марионетки выпрямили плечи и вытянулись в струнку прежде, чем он приказал им сделать это. На нем был черный, как сама ночь, костюм, белая рубашка и кроваво-красный камербанд[1]. В руке он держал трость, а голову его венчал цилиндр, сдвинутый набекрень. Усы торчали в стороны двумя идеальными прямыми линиями.

Он приветствовал работников театра, пожимая им руки и одаривая ослепительной улыбкой; нежно касался плеч тех, рядом с кем останавливался, чтобы перекинуться парой слов. Он кивал тем, кто смотрел на него с самыми обольстительными улыбками на лицах и оживленно перешептывался друг с другом, пока он продолжал свой путь.