Собрание малоформатной прозы. Том 14

В жанре кинобоевиков из фильма в фильм кочует захватывающий приём: смертельная битва двух противоположных героев — «хорошего парня и плохого парня». Кажущаяся победа одного из них разбивается о внезапную контратаку другого. И так повторяется раз за разом, распаляя в зрителях огонь их азартных сопереживаний. А зрителям это и дорого: испытать в сопереживаниях настоящие страсти, такие, чтобы кровь от ужаса стыла в сердце, чтобы мороз от смертельной опасности пробирал до костей!

Не в этой ли сладости настоящих, разрывающих душу страстей, таятся глубинные причины конфликтов разной степени накала и опасности?

Не оттого ли вся история человечества — это история войн?

И за всеми этими страстями всегда стоит та главная борьба, отражением которой являются конфликты между людьми: борьба между силами добра и света с силами зла и тьмы.

Из сумрака средневековья с его идолопоклонством человечество перешло к поклонению Богу Единому. Но и тут некие неочевидные закономерности привели к тому, что Бог Единый оказался разным у его адептов.

Однако и этого оказалось мало для душ, пылающих жаждой настоящих страстей! И они кинулись искать эти страсти в различных сектах, особенно в тех, где имеются жутковатые ритуалы, где поклонение ведёт к порабощению, где восхождение к «вершинам благочестия» проходит через немыслимые страдания, через отказ от всего, что им дорого.

Старые таёжные охотники знают, как уберечься от верной гибели при встрече с опасным хищником, оказавшись при этом без оружия, вдали от надёжного убежища, слабым и беззащитным. Надо замереть на месте, окаменеть и послать в окружающее пространство мертвенно-холодную мысль: «Меня здесь нет…». Так делают все неживые предметы природы: камни, скалы, деревья. Дикий зверь воспринимает их как природный информационный фон и не обращает на них внимания.

Но стоит только поддаться страху…

Устрашение — вот самое сильное оружие завоевателя, поработителя, деспота.

Я испытал это на себе, оказавшись однажды во власти великого и ужасного страха.

Это случилось со мною, когда я неожиданно для себя оказался там, куда нет входа непосвящённым.

Что творилось там в те часы и минуты, когда перед каменным идолом новейшего поколения совершались тайные ритуалы?

Что ожидало бы меня, если бы отмороженные адепты этого страшного культа застигли меня там?

Я устрашился до полусмерти от одного лишь вида того идола. Он был изготовлен по фантастически изумительной технологии неземного происхождения. Материал, из которого он был сделан, выглядел, как камень, но при этом производил впечатление живой и могучей плоти. Вид идола внушал неописуемый ужас тем, что в нём каким-то немыслимым образом сочетались черты, подобные человеческим и звериным, наделяя его облик воплощением абсолютного, беспредельного зла. А самым необъяснимо ужасным было живое выражение его глаз, меняющих и выражение, и цвет. Встретившись с ними взглядом, уже невозможно было свой взгляд от них отвести, невозможно было закрыть глаза ни веками, ни руками, а оставалось только раствориться во взгляде идола, покорившись его злой и безраздельной власти.

С того страшного мгновения, когда наши взгляды встретились, я перестал понимать, что происходит на самом деле, а что является наваждением силы вселенского зла. Поэтому, вспоминая о том диком ужасе, я не могу отделить той реальности от немыслимого, способного только привидеться в бессвязном горячечном бреду на грани жизни и смерти.

Чувство реальности покинуло меня, когда каменный идол… пошевелился (!!!).

Я бросился бежать.

Я знал, что если я оглянусь, то умру от страха. Я слышал у себя за спиной тяжёлую, злобную поступь каменного чудовища, от которой гудела и сотрясалась земля у меня под ногами. Я ускорял и ускорял свой бег, но звук грозной поступи идола казался всё ближе и ближе. И этому не было конца. И я понял, что мне нет спасения от страшной и мучительной смерти.

Когда каменная рука злого идола схватила меня сзади за одежду, я потерял сознание.

Я не знаю, как меня нашли какие-то люди, как меня доставили в ближайшую больницу, а оттуда — к столичным специалистам. Меня долго-долго лечили, восстанавливая мне память, а она упрямо пряталась в потёмках подсознания, оберегая мой рассудок от сумасшествия.

Но по истечении очень большого времени я, наконец, вспомнил всё.

Я точно вспомнил то место, где произошла моя встреча с каменным идолом, наделённым мистической силой.

Энтузиасты-уфологи уговорили меня составить им компанию в походе к тому ужасному месту. Я долго отказывался, а потом, под натиском их уговоров, согласился сопроводить их только к окрестностям места нахождения той жути. Дальше — пусть обходятся без меня.

Прибыв в составе группы отважных уфологов к тем окрестностям, я стал отыскивать ориентиры направления к конечной цели маршрута. Я точно помнил, что туда вела узкая просека, образованная неглубоким оврагом, ведущим прямо к площадке, на которой воцарился тот идол. Мы обошли окрестности вокруг, попом расширили площадь поисков, но просеку так и не нашли. Обратились за помощью к местным жителям, но они тупо и упрямо твердили, что ни о какой просеке не знают и не слышали.

Я догадался, что они просто хитрят из трусости навлечь на себя гнев идола, но что мой единственных голос против множества их голосов?

Уфологи поверили им.

Теперь мне не верит никто.

Есть люди, которые умеют входить в чужие сны.

И не только.

Они ещё много чего умеют…

Хома Чичундрин

Вадиму приснился чрезвычайно токсичный сон, гадкий и устрашающий. Ему приснился человек в чёрном. Его лицо скрывала белая маска, пугающе симметричная, приторно-миловидная. Его голос был отвратителен: скрипучий, механический и садистски-бесстрастный.

Он сказал, глядя Вадиму в глаза:

«Я тебя убью».

Сказал так, что Вадим поверил ему всем сердцем, которое застыло от тех слов и покрылось колючим инеем.

На работу Вадим пришёл в раздёрганных чувствах. Ночной сон не выходил у него из головы. Его преследовал образ белой маски из того сна и слова, произнесённые скрипучим, механическим и садистски-бесстрастным голосом: «Я тебя убью».

Убить Вадима хотели бы многие. Он много зла сделал людям. Но до сих пор ему всё сходило с рук.

Он знал: «Белая стрела» — это миф.

А белая маска?

Неужели она существует на самом деле? Он едва не умер от страха, увидев её во сне! Встреча с нею наяву убьёт его одним только своим видом. Даже упоминание о ней Вадим уже не переживёт!

Вадим вошёл в свой респектабельный кабинет, прошёл за письменный стол, опустился в мягкое кресло и вновь почувствовал себя могущественным, наделённым большой административной властью. Нипочём ему никакие угрозы, тем более, привидевшиеся во сне!

Вадим придвинул к себе перекидной календарь, чтобы, как обычно, начать свой рабочий день с просмотра пометок о том, что выходило за рамки прямых служебных забот. К его удивлению, календарный лист наступившего дня содержал единственную запись, сделанную чужой, «деревянной» рукой:

«Ты скоро умрёшь, негодяй.

«Белая Маска»».

Милашка Нюсенька впорхнула в кабинет и пикантной, возбуждающей походкой внесла Вадиму его утренний кофе и толстую кипу бумаг на подпись.

— Ах! Вадим Петрович! Что с Вами?! На Вас лица нет! Может быть вызвать «скорую»?!

— Спасибо, не надо… Я в порядке… Но все встречи на сегодня отменяю. Мне нужно вернуться домой, отлежаться, принять мои гомеопатические горошинки…

«Кто бы ни был этот таинственный убийца, но сюда он сумел проникнуть, а в мой дом — мою крепость, окружённую высоченным забором с системой видеоконтроля по всему его периметру, с бдительной охраной и сворой сторожевых собак, — он не пройдёт.

Там я и отлежусь, пока мои люди не отыщут и не обезвредят эту «Белую Маску»».

Вернувшись домой, Вадим тут же плеснул себе в стакан хорошую порцию коньяка, выпил её залпом, вслушался, как потоки тепла стали растекаться по стенкам его пищевого тракта, отогревать душу, снимать нервные зажимы с мышц шеи и плечевого пояса.

Вадим подошёл к дивану. Сейчас он приляжет на спину, сделает дыхательную гимнастику и перейдёт через медитативное состояние в мир блаженства и упоительных грёз. Его рассеянный взгляд скользнул по журнальному столику перед диваном и наполнился удивлением: на стопке чистой бумаги верхний лист был испорчен чьим-то чужим почерком.

«Безобразие! Кто это посмел так напроказничать?!!»

Вадим нервно схватил в руки этот лист, впился в него гневным взглядом и… потерял сознание.

Очнувшись, Вадим обнаружил, что он лежит на полу, возле журнального столика. Рядом с ним на полу валяется лист бумаги с убийственно-страшной надписью:

«Я достану тебя и здесь.

«Белая Маска»».

Бежать!

Бежать из этого города!

Как можно дальше!

Через три часа Вадим уже садится в самолёт, направляющийся чартерным рейсом в Южную Америку.

«Прощай, мой таинственный убийца!

Я машу тебе ручкой!!»

Вадим отсидится вдали, за морями и океанами там, куда уже не добраться никакой «Белой Маске», а его люди тем временем отыщут и покарают этого «неуловимого мстителя».

Хмурое небо над аэродромом затянуто сплошной облачностью. Самолёт в наборе высоты пронзает пелену серых облаков и врывается в мир яркой, сияющей синевы. Облака под ним уже залиты ослепительной белизной, ласкающей взгляд и радостно окрыляющей душу.

Как замечательна жизнь, свободная от опасностей и от смертельных угроз таинственного убийцы!

Красивая стюардесса подносит Вадиму блюда с закусками и напитками.

Всё это очень кстати. После череды тяжёлых стрессов у Вадима разыгрался аппетит и пересохло в горле. Ему необходимо подкрепиться.

«Приятного аппетита», — одаривает Вадима солнечной улыбкой красавица стюардесса и уходит, дразня его возбуждающе-манящей походкой.

«Вот откушаю и пообщаюсь с нею поближе», — проводит её замасливавшимися глазками Вадим.

На подносе с едой и напитками Вадим обнаруживает сложенный пополам лист бумаги. С видом благодушного барина, он раскрывает его и…

Встревоженная стюардесса кидается к Вадиму, прикладывает ладошку к его сонной артерии.

Пульса нет.

В руке у Вадима листок бумаги с надписью:

«Ну вот и настигла тебя моя всепроникающая месть.

«Белая Маска»».

А в болоте бесятся, ликуя,

Упыри, кикиморы и черти.

М. Горький «Девушка и смерть»

Чёрный ворон вонзил в Софьюшку строгий повелевающий взгляд и скрипуче прокаркал:

— Ты должна смириться с тем, что чернокрылые ангелы заберут предстоящей ночью твою грешную душу, а я получу на съедение твоё молодое тело.

Эти слова хлестнули по сердцу девушки, как ковш холодной воды на раскалённые камни, и взметнули густое облако её жгучего гнева:

— Не будет так, как ты каркаешь!

Не для чёрных ангелов моя душа!

Не для тебя моё тело!

«Приснится же такое», — содрогнулась от отвращения Сфьюшка, пробудившись от этого сна.

За окном послышалась перекличка Софьюшкиных подружек. Софьюшка наскоро умылась, подхватила походную корзинку и выбежала на улицу, в пелену предрассветной мглы.

Первые солнечные лучи застали девушек уже на подходе к лесу. Подружки, весело переговариваясь, рассыпались по зарослям ежевики, собирая спелые ягоды.

Вдруг послышалось Софьюшке, будто кто-то позвал её по имени. Что-то очень знакомое послышалось ей в этом зовущем голосе, но понять, кому он принадлежит, Софьюшка не могла.

А голос всё звал и звал. И был он сладок, как добрый и дивный сон. И пошла, околдованная той сладостью Сонюшка на этот манящий голос.

Софьюшке казалось, что тот, кто зовёт её, где-то рядом, стоит только сделать несколько шагов, раздвинуть густые ветки — и вот он.

Сколько времени она шла?

Какими петлями и зигзагами кружил и морочил Софьюшку этот таинственный голос?

И вывел Софьюшку этот зовущий голос в глухое мрачное место самой ужасной чащи, на край гнилого болота. Место то с давних пор завещано было всем людям обходить дальней стороной, а к болоту и вовсе не приближаться за многие километры, ибо гибельным было то место, ибо злая нечисть гнездилась на том проклятом болоте.

Тут Софьюшка и увидела того, кто зазвал её сюда, околдовав медовым голосом. Это была младшая дочь хозяина того гнилого болота — водяного Жабоглота — Кикатрина. Она прошла лёгкой манящей походкой по булькающей затхлой жиже к середине болота, остановилась там и, обернувшись к Софьюшке пугающе-ласковым личиком, поманила её рукою со словами:

— Иди, моя милая, ко мне, останься со мною навеки, будь мне любимой сестрою.

И вся нечисть болотная поднялась из зловонной жижи, зазывая Софьюшку в их поганые владения:

— Иди к нам, красная девица, будь нам дорогой подружкой!

А за спиною Софьюшки послышался злорадный визг и хохот лесной нечисти.

И устрашилась Софьюшка пугающего вида, криков и хохота всего того, что мелькало и бесилось вокруг неё. И сдавило ей грудь смрадным запахом глухой чащи и гнилого болота, защемило ей сердце дурным предчувствием. Поняла она, что умрёт от страха, если какая-нибудь лесная или злая болотная нечисть проговорит ей какие-нибудь пугающие слова.

Тут-то и явился перед Софьюшкой чёрный ворон из её ночного сна, встал рядом с нею и вырос до размера племенного бугая.

Одеревенела Софьюшка от страха, а чёрный ворон вонзил в неё строгий повелевающий взгляд и скрипуче прокаркал:

— Ты должна смириться с тем, что чернокрылые ангелы заберут предстоящей ночью твою грешную душу, а я получу на съедение твоё молодое тело.

— Смиряюсь, батюшка ворон, — в страхе пролепетала Софьюшка и в то же мгновение вновь оказалась рядом со своими подружками, весело собиравшими ягоды в зарослях ежевики.

Только Софьюшке уже было не до собирания ягод. С полупустой корзинкой вернулась она домой и поспешила к знахарке.

«Помогла бы я тебе, девонька, если бы ты не смирилась», — сказала знахарка ещё прежде, чем Софьюшка успела поведать ей о своей смертельной опасности.

Я шёл по незнакомой мне местности, придерживаясь торной дороги. На моём пути возникла котловина. Дорога сворачивала в сторону, огибая эту котловину довольно длинной петлёй. Я решил сократить свой путь, перебравшись через котловину напрямую. Спуск на дно котловины оказался сложнее и опаснее, чем казалось сверху. Воздух в котловине был удушливо пряным. В нём витали запахи сырости и гнилостного брожения. Я не заметил, как эти запахи начали производить на меня опьяняющее воздействие своей токсичностью. Пространство вокруг меня заколебалось, солнечный свет сменился полумраком, воздух приобрёл такую вязкость, что каждое движение стало даваться мне с большим трудом. Из-за этого я вскоре обессилил, усталость, разливаясь по всему телу, наполнила свинцовой тяжестью мышцы моего плечевого пояса, рук, груди, поясницы. Мои ноги стали заплетаться. Я потерял ориентир и понял, что заблудился. Дно котловины, казавшееся сверху небольшим, расползалось в размерах, становилось безбрежным, как космос.

Я понял, что я погибну в этом изменившимся пространстве, если не выберусь из него и не добреду до людей, способный прийти мне на помощь.

Слева от меня я вдруг увидел слабо мерцающий свет. Я побрёл на его мерцание и уже из последних сил дошёл до какой-то избушки.

Я подошёл с слабо освещённому окошку и уже поднял руку, чтобы постучаться в него, но оторопел от увиденного: за окном творилось нечто немыслимое, зловещее. Посередине комнаты, освещённой множеством свечей, в центре красной пентаграммы стояла седая женщина в чёрном балахоне до пят. В левой её руке трепыхалась чёрная курица, а в правой тускло поблескивал нож. Узкие губы женщины энергично артикулировали какую-то тарабарщину. Глаза её пылали нехорошим, пугающим огнём.

Я понял, что эта женщина проводила тайный ритуал чёрной магии. Завороженный этим жутковатым зрелищем, я потерялся во времени и вернулся в него, когда нож колдуньи пришёл в движение и из чёрной курицы фонтаном брызнула кровь. В глазах женщины полыхнул алчный сатанинский огонь и в это самое мгновение, раздираемое диким, кричащим ужасом, наши с нею взгляды встретились.

Молния, рванувшаяся из глаз чёрной женщины сразила меня наповал.

Я не знаю, кто был моим спасителем.

Три месяца я находился под наблюдением врачей по причине моего пребывания в летаргическом сне.

Раньше мне приходилось слышать, будто бы во время летаргического сна людям открываются такие истины, о которых они предпочитают никому не говорить. Я не попал в число таких просветлённых. Мои сны во время летаргии были кривыми, уродливыми, наполненными чудовищной жутью.

Помню, что в этих снах я видел, например, древних богов Египта. Я понял, что они присутствуют повсюду одномоментно подобно тому, как одномоментно присутствуют в поле вероятности электроны, сохраняющие принадлежность к своим атомам. Но, в отличие от поля вероятности таких электронов, поле вероятности «древних богов Египта» безгранично.

Они не боги. Это древние египтяне наименовали их таковыми. Те, которые верят в их возвращение, ошибаются в главном: их вера основана на непонимании безграничности поля вероятности «древних богов Египта». В воле «древних богов Египта» не «вернуться», а «объявиться».

Они объявляются Избранным.

Но что мне толку от этих «знаний», коль они так сюрреалистичны?

Наиболее приземлённым из того, что мне вспоминается после моего пробуждения от долгого летаргического сна, — это воспоминания о чёрной женщине, о чёрной курице и о тайном ритуале чёрной магии.

Но были ли они частью того, что привиделось мне в период летаргического сна или это было частью моей яви?

И не было ли это моим токсикологическим бредом, вызванным скоплением вредоносных газов в той котловине, где я был обнаружен и спасён человеком, пожелавшим остаться неизвестным?

Удивительно точные слова о неясных плохих предчувствиях, вдруг входящих в наши сердца, найдены Вадимом Владимировичем Егоровым — советским и российским поэтом, бардом, автором сотен прекрасных песен и поэтических произведений — в его песне «Патриаршие пруды», написанной по мотивам романа Михаила Афанасьевича Булгакова «Мастер и Маргарита»:

Что почувствовал Берлиоз за секунду до гибели?