Звезда по имени Бастет

«Я знаю, чего ты боишься», – услышал Яков голос из ниоткуда и похолодел от страха, швырнувшего его сознание на край пропасти.

Стах был подобен напору ветра, выдавливающего Якова с последних пядей реальности в чёрную пропасть безвременья.

Яков не знал, что ждёт его в том безвременьи, но оно пугало его, как всякая неизвестность, сильнее всех известных ему страхов, поэтому он инстинктивно двинулся навстречу ветровому потоку страха, охватившего его в нашем мире, не понимая, что этот поток и есть порождение бездны, что, удаляясь от края пропасти пугающего безвременья, он попадает вглубь её ветрового потока, в её гибельную пасть.

«Добро пожаловать в безвременье», – услышал Яков тот же голос, который сообщил, что ему известно о глубинных страхах Якова.

Страх Якова взорвался в нём с новой силой.

Резко обернувшись на голос, Яков увидел огромного чёрного истукана с улыбкой, внушающей ужас.

Чёрный истукан возвышался над центром широкой скалистой площадки. Большая кроваво-красная «луна» освещала пространство безвременья зловещим багряным цветом. Все предметы этого мира в свете багрово-красной «луны» казались двухцветными: чёрными с кроваво-багряным отливом. Уже одно это внушало страх и мысли о неминуемой смерти.

«Если „луна“ даёт отражённый свет, значит здесь есть своё „солнце“, но нет времени, следовательно, не будет ни рассвета, ни светового дня, одна лишь вот эта жуткая, кроваво-красная ночь», – понял Яков.

Вокруг громоздкой фигуры чёрного истукана с устрашающей медлительностью зомби передвигались гиганты: люди с головами животных, птиц, рыб и насекомых, как встречающихся в прежнем мире Якова, так и совершенно невиданных, обезображенных чудовищными мутациями. В руках у них были большие чёрные свечи явно оккультного предназначения, а их взгляды, обращённые к Якову, были наполнены трудно сдерживаемой агрессией. Так смотрят людоедских пород собаки, готовящиеся по команде хозяина растерзать попавшегося им человека.

Время для Якова остановилось. Вернее, Яков почувствовал весь ужас того безвременья, в котором он оказался. Этот ужас всё нарастал, разрывая Якова изнутри, и Яков понял, что только смерть избавит его от этого непереносимого чувства. Все дремавшие в нём страхи, унаследованные им на глубинном генетическом уровне, пробудились и дружно заявили о себе предсмертным пронзительным воем.

За спиной Якова раздалось громовое раскатистое рычание. Яков догадался, что так может рычать только монстр с львиной головой. У льва есть много звуковых сигналов, имеющих коммуникационные функции. Самый страшный из них адресуется смертельно опасным врагам и объектам его охотничьей агрессии. Этот рык проникает в среднее ухо жертвы и парализует её.

Такое же парализующее воздействие произвёл на Якова звук, раздавшийся у него за спиной.

Спасение пришло неожиданно.

На рефлекторном уровне Яков вырвался из обуявшего его ужаса в состояние транса, в мир квантовой нестабильности, в котором не действуют правила и законы привычного для Якова мира. Яков вновь оказался на тех последних пядях реальности, где он пытался найти спасение от попадания в пропасть безвременья. Ему вдруг вспомнилось, как должен действовать пловец, подхваченный морским течением, уносящим его от берега:

К берегу плыть нельзя. Течение сильнее человека. Оно обессилит его в борьбе и поглотит в своей пучине. Нужно плыть не к берегу, а вдоль него, до тех пор, пока не выплывешь из захвата гибельного течения. Только тогда можно направиться к берегу и получить спасение.

И Яков, сопротивляясь силе ветрового потока, пошёл не навстречу ему, а вдоль края пропасти безвременья.

Яков вернулся домой после схватки в тем ветровым потоком постаревшим на много лет, поседевшим и с иным пониманием жизни.

Улыбка сильнее слов.

Ослепительно красивая женская улыбка сильнее самых неприступных характеров.

Профессор Спесивцев был счастлив в браке, и это оберегало его от чар посторонних женщин. Его жизнь очень рано вошла в узкие тематические рамки: дом – работа – дом – работа – дом работа.

Географически эти рамки иногда раздвигались: общероссийские и международные симпозиумы, отбывание коммуникационных повинностей: редкие корпоративы, ещё более редкие юбилеи и тому подобные «мероприятия». Профессор испытывал облегчение, когда эти турбулентности заканчивались и он возвращался в свои узкие географические рамки «дом – работа».

«Вокруг нашего профессора так много умных и красивых женщин, что его супруга, наверняка, страдает приступами ревности и под видом «милых обнимашек» агрессивно обнюхивает его при каждом возвращении домой на предмет примеси женских запахов, – думал молодой аспирант Володя.

От проницательного взгляда Володи не укрывались едва уловимые знаки готовности к более приятному общению, исходящие от молоденьких сотрудниц, и адресуемые ничего не понимающему в этих тонкостях профессору.

Профессор был не молод, но и не стар, не смазлив, но вполне привлекателен своей суровой интеллигентностью. И было в нём что-то ещё, то, что невоспринимаемо на уровне ограниченного спектра мужской сенсорики, но подсознательно возбуждающе действующее на утончённое женское восприятие: некий «запаховый код сильного самца». Поэтому молоденькие сотрудницы, эти разрозненные и соперничающие между собою «бойцы невидимого фронта», держали своего профессора в осаде их «мягкой силы».

Володя с интересом наблюдал за этой сложной четырёхуровневой борьбой. Один гениальный военачальник ввёл в военную науку понятие об этих уровнях: тактический, оперативно-тактический, стратегический и политический.

Как это по-мужски!

Умно, наукообразно!

А женщины действуют по правилам этой четырёхуровневой заумности на интуитивной вдохновенности и переигрывают мужчин подобно тому, как советские офицеры переигрывали во время Великой Отечественной войны немецких генералов в тех случаях, когда «туман войны» ставил тех перед необходимостью долгих согласований принимаемых ими решений.

Глава 1

Путь к сердцу мужчины лежит через…

На эту тему есть много версий, потому что тема эта неисчерпаема, как и сама любовь.

Профессор Спесивцев на эту тему не думал. Она не входила в его узкие тематические рамки: «дом – работа», мешала его стремлению к очередным трудно доступным научным целям. Рядом с ним к этим целям следовало много умных и красивых женщин. Своим трудом они активно содействовали достижению выдающихся результатов, незримо окрыляли и ум, и душу профессора. Он ценил их вклад в общее дело. Он всегда говорил: «То, что нам удаётся сделать – это в меньшей степени моя личная заслуга. В большей степени это заслуга всего нашего коллектива». Но при этом понятие «всего коллектива» было у профессора настолько общим, что почти не визуализировалось поличностно. Он постоянно был как бы в том моменте, когда хочется обнять весь мир. А это можно только без поличностной визуализации, только «в целом».