Из воспоминаний придворной дамы о Тюльери 50-х гг.

Графиня Стефания Ташер де ла Пажери – дочь графа Ташера де ла Пажери, который при второй империи во Франции был сенатором и гофмаршалом императрицы Евгении, находилась в числе приближенных при дворе Наполеона III и могла видеть там воочию очень многое. Поэтому её воспоминания, напечатанные под заглавием «Mon séjour aux Tuileries» (1852–1858), должны возбуждать любопытство интересующихся историей этого двора. Графиня Стефания, правда, очень скромна, но все-таки и в её показаниях есть не мало занимательного и даже характерного. Прежде всего посмотрим на портреты самых влиятельных дам двора Наполеона III.

Королева Гортензия (мать Наполеона III):

«Я помню королеву Гортензию, спускавшуюся к нам на встречу по ступенькам своего крыльца, всегда с шляпой на голове, – с, этой шляпой она никогда не расставалась. Я не успела еще разглядеть ее, но была уже очарована её голосом, звуком неподражаемого голоса, какого я ни у кого потом не слыхала. Он был такой трепетный, такой ясный, такой нежный и такой вкрадчивый.

Осмелившись взглянуть на нее, я залюбовалась этим величием, внушавшим мне страх, – но смягчавшимся прелестью, бесцеремонной простотой, исполненной очарования, и в котором чувствовалось столько доброты, столько любви.

Она не была и никогда не могла быть красавицей, в строгом смысле этого слова. По крайней мере, черты её не отличались красотой. Но синие глаза её отражали нежную и поэтическую душу.

У неё длинный нос, рот с толстыми губами совсем не был красив, а между тем чувствовалось, что весь изящный, элегантный и томный ensemble этой женщины способен был внушить нежное чувство, породить страсть. Тем более, что она богато была одарена с духовной стороны; импровизировала и пела свои романсы с неподражаемой прелестью; рисовала и писала красками не без искусства».

Императрица Евгения:

«Императрица Евгения среднего роста, тонкая и изящная гармония её пропорциональности неоспорима. Она могла бы служить моделью скульптору для Гебы или Психеи – на столько линии её тела правильны и тонки.

Продолговато-овальная голова, как мне казалось, грешила несколько вздутием щек в нижней части лица, но правильность линий оттого не страдала, и профиль походил на камею.

Если коснуться деталей, то лоб у неё высок и изящно выпуклый, с такой прозрачной кожей, что можно проследить синие жилки, которые тянутся по вискам. Этот лоб возвышается над овальными глазами; восхитительными по изменчивости их выражения, весьма часто томного и редко очень оживленного. Нос напоминает классичность статуи. Это красивое лицо завершается очаровательно-пропорциональным ртом.

Эта восхитительно вылепленная голова покрыта слегка золотистыми волосами и покоится на классически красивой шее. Такой же красоты бюст, плечи и руки».

Графиня Стефания де ла Пажери смотрела на императрицу глазами подруги. Современники, непричастные двору, уверяют, что императрица была скорее маленького роста, и что пышная красота её бюста неприятно портилась короткой талией, как это, впрочем, наблюдается у всех испанок.

Самая красивая дама при дворе Наполеона III была Кастильонэ:

«В числе женщин, присутствовавших на этом празднестве, была одна, которую неотъемлемая слава ставила выше других. То была итальянка, красавица из красавиц, m-me Кастильонэ. Появлению её предшествовала необычайная репутация, и она настолько сумела оправдать последнюю, что стоило ей только показаться, как все взгляды устремлялись на нее.

Она несомненно была настоящая красавица, красавица с головы до ног; но, на мой взгляд, в ней была красота телесная, а не духовная. Этот род женщин скорее производит на меня впечатление художественных предметов, пригодных для украшения салона и для занятия людей праздных, но мало способных трогать сердце.

Нельзя сказать, чтобы мужчины вполне разделяли такой взгляд, включая самого хозяина дома, бывшего весьма горячим поклонником блестящей итальянки и выражавшего к ней весьма явную склонность. Мне казалось, что он уже слишком забывал о том, что вся Европа была поражена его браком по любви и еще не опомнилась от этого удивления.

Кастильонэ производила на меня впечатление вполне спокойной и холодной личности, подготовлявшей и рассчитывавшей свои эффекты и стремившейся неуклонно к предначертанной себе цели. Настоящим удовлетворением для неё являлось удовлетворение самолюбия.

Владея в высшей степени искусством привлекать и удерживать на себе внимание, на вечерах она была вся в прозрачной кисее, в шляпе, отделанной ореолом из белого марабу. Волосы её, казалось, нельзя было закрутить – до такой степени рассыпались они по плечам. То был туалет привидения, – говорила я себе, – с целью произвести безумный эффект. Сколько надо было добродетели, чтобы устоять против неё, а между тем мужчины на такого рода собраниях если и могли похвалиться, то никак не добродетелью».

Если мужчины не могли похвалиться добродетелью, то ведь и не было там женщин особенно строгих нравов. Об этом можно судить даже по жиденькой заметке, в которой графиня Стефания занесла первые впечатления, вынесенные ею от императорского двора: «Я чувствовала себя словно потерянною посреди всего этого beau monde'а. Сколько роскоши! Какие туалеты! Императрица показывала сама в том пример». «Правда, это состязание в изяществе имело некоторые неудобства: многие молоденькие и хорошенькие женщины ни за что не хотели отставать от других, и расходы, потребные на удовлетворение этой роскоши, повлекли за собой многие искушения. Конечно, клеветы, порождавшейся подчас по этому поводу, было больше чем правды, тем не менее не подлежит сомнению тот факт, что во многих случаях все эти туалеты жен оплачивались не их мужьями».

В рассказах графини де ла Пажери о первых годах второй Империи и о бракосочетании императора, о поездке в Англию и о путешествии королевы Виктории во Францию нет ничего нового. Все сводится главным образом к этикету и ничего больше. За то ею набросана весьма любопытная картинка компьенских «series». Если положиться на показания графини, то придется признать это пребывание на императорской даче столь же скучным, как дождь.

Послеобеденное время проходило за охотой или на более или менее забавных экскурсиях. Затем, вот как заканчивался день обедом и «кружком» государей: «во все время обеда раздается превосходная военная музыка, взятая из различных полков в Компьенском гарнизоне. Подают так скоро, что более часу никогда не остаются за столом. Затем начинается придворный вечер, походящий на все придворные вечера, какие давались и будут даваться впредь. Присутствие государей делает его более натянутым и безжизненным.

Это вполне естественно, так требуется этикетом. И даже, если бы император удалился с вечера, этот этикет парил бы невидимкой посреди собрания и сохранил бы его характер. Это, впрочем, хорошо для обаяния, каким должны быть окружены царственные особы. В самом деле, Двор, гоняющийся за слишком свободными или чересчур шумными удовольствиями, так легко подвергается осуждению! Чего только ни говорили о празднествах в Компьене и в Фонтенебло! А между тем, Бог видит, что по справедливости ни один голос не мог бы раздаться, чтобы сказать, что все развлечения не были приличны».

Правда, всегда оставалась ночь и утро для тех, кто обладал воображением; энергией и инициаторским духом, необходимыми для того, чтобы внести некоторое разнообразие в удовольствия официальной дачной жизни. Графиня не дает на этот счет никаких разъяснений. По-видимому, она сохранила о Компьене впечатления монотонности. Быть может, не все приглашенные подчинялись, подобно ей, скучной серии установленных входов и выходов. Они только приглашали в участию в своих увеселениях графиню Ташер, которую гарантировало её положение девицы, обойденной замужеством, и это забвение, конечно, не было обидой. Но тем не менее, для неё не было тайной, что среди императорских приближенных существовал «клан» прожигателей жизни, требовавших от деревни кое чего иного, помимо буколических вдохновений. И представителям «клана» было совсем не худо при дворе. Графиня заметила это во время пребывания своего в Фонтенебло.

«Это молодые, в большинстве случаев холостяки, в них именно хотелось бы мне встретить ту учтивость, связанную с прекрасными и изящными манерами, которую должно было внушать им памятование о дворцовой обстановке. К сожалению, избалованные некоторыми дамами полусвета, вокруг которых они тяжеловесно увивались, они ничуть не отвечали тому идеалу, какой я составила себе о них. Их бесцеремонность и веселость, нередко неуместные, весьма мне не нравились. Императрица терпела их, хотя и не поддерживала их своим молчанием; я иногда сожалела о том»…

Всегда снисходительная и сдержанная, графиня Стефания, по-видимому, скорее готова была притупить свое перо, нежели заострить его, и пожертвовать некоторой правдой, ради любви к молчанию. Однако-же, при императорском дворе были такие две-три личности, которых она не стесняется немного позлословить: «М-me Валевская справедливо считается одной из красивейших женщин при дворе: она сумела внушить весьма горячую симпатию императору и не менее горячую – императрице, что вдвойне говорит в её пользу. В ней больше практичности, нежели ума, но она умеет нравиться всем, – такая она вежливая, любезная, приятная, избегает напускать на себя важность и никогда не кичится великим фавором, каким пользуется при дворе. Она, наверное, лучшая страница в портфеле своего мужа».

«Граф Валевский, действительно, очень красивый лицом и положительно похожий на Бонапарта, – никогда не обладал талантом жены. Для него неведомо искусство создавать себе друзей. Он скорее отталкивает, нежели привлекает к себе. Он со страшной аффектацией позирует великим дипломатом, вечно обремененным делами. Прелестная его жена в данном случае гораздо искуснее его. Если он сочиняет и подписывает бумаги, то она создает и поддерживает его положение. Для своего мужа она – лучший документ в министерстве».

Довольно длинная глава посвящена подвигам «медиума» Юма, наделавшего много шума в свое время. Графиня Стефания де ла Пажери присутствовала на некоторых из сеансов, на которых «духи», вызванные Юмом, проявляли себя императору и его приближенным, предсказывая будущее, помощью ножек столов и кресел. В течение нескольких недель все столы – и все головы – вертелись в каком-то неистовом шабаше. По-видимому, никому не принадлежавшие руки, шалили в драгоценностях и дамских уборах. Дух великого Наполеона заговорил однажды. Целые канделябры, сами по себе, приближались к хорошеньким любопытным дамам, блондинкам и брюнеткам, стукаясь об их смущенные головки, издававшие при том глухой звук полой и пустой фаянсовой посуды. Генеральша де-Лурме, вдова, вызвала своего мужа, и к ней приблизился стул покачиваясь, совсем так, как покачивался покойный генерал.

Графиня Стефания видела все это или нечто в том же роде. рассказав эти вещи, она заключает, что во всех данных чудесах дело не обходится без «чрезмерно возбужденного воображения». Вот это действительно здравое размышление!

«Mon séjour aux Tuileries» заключается 1858 годом. В этом году графиня Стефания совершила путешествие в Германию. По возвращении её император и императрица встретили ее весьма дружелюбно и беседовали с ней в течение почти двух часов. На этом своем триумфе графиня прекращает свои признания, не скрывая своей радости. Она была тогда, видимо, в таком же настроении, как некогда г-жа де-Севинье, польщенная вниманием Людовика XIV. И она явно сдерживается, чтобы не сказать, подобно знаменитой писательнице: «по истине у нас великий император».