В. В. Верещагин и его произведения

XXII. Картины из кампании Наполеона I в России

Следующей серией произведений В. В. Верещагина были картины из кампании Наполеона I в 1812 г. В предисловии к объяснительному описанию этих картин В. В. писал: «Изучение жизни и деятельности такого вершителя судеб своего времени, каким был Наполеон I, представляет большой интерес, – говорю об изучении разностороннем, исключающем поклонение легенде. Обыкновенно сверхъестественное в такой степени примешивается к памяти о великом полководце, что бывает трудно отличить правду от вымысла, и чем блистательнее карьера героя, чем необыкновеннее его подвиги, тем легендарные рассказы о нем чудеснее».

Жизнь Наполеона I, за 20 лет, представляла ряд фактов, до такой степени поражавших воображение, что люди склонялись придавать им значение свыше предопределенных событий, а в самом великом полководце – видеть исполнителя неотразимых приговоров судьбы.

Позже, в кампанию 12 года, Наполеон увлекся до того, что сразу вступил в борьбу с людьми, климатом и пространствами севера и пал, но облик его через это не потерял своего обаяния, а, напротив, украсившись ореолом страдальчества, стал еще боле интересен для всякого мыслящего человека – художника, философа, политика или военного.

Литература всех родов уже занималась изучением этой крупной личности, но живопись – искусство сравнительно отсталое в умственном отношении, как требующее трудной специальной техники – до сих пор почти не затрагивала Бонапарта-человека, пробавляясь Наполеоном-гением, полубогом, стоящим вне условий места, климата и законов человеческой жизни[30].

«Наполеон I – без сомнения, самая яркая фигура XIX столетия, а кампания 12 года – наиболее выдающееся военное событие этого века: громадность замысла, быстрота событий и важность их последствий невольно приковывают внимание к делам, имевшим влияние на все XIX столетие.

Представляя в картинах несколько черт характера героя и его наружного облика, я хочу в то же время обратить внимание читающего эти строки на некоторые мало выясненные факты его жизни.

К числу таких фактов, способных до некоторой степени осветить причины настойчивого недоброжелательства Наполеона к России, надобно отнести: 1) прошение поручика Бонапарта, поданное в 1789 г. русскому генералу Заборовскому, о принятии его на царскую службу – прошение, на которое последовал отказ, из-за претензии просителя на майорский чин[31]; 2) намерение императора Наполеона породниться с императором Александром женитьбой на одной из его сестер, неудавшееся из-за нерасположения к жениху матери невесты.

Конечно, несправедливо было бы сказать, что оскорбленное самолюбие поручика-императора было единственною причиною почти постоянной вражды его к России, но, с другой стороны, нельзя смотреть на эти факты, как на второстепенные, при данных темперамента и характера героя.

В кампанию 12 года Наполеон проявил столько стремительности и противореча, составил столько порывистых, непрактичных планов, что одним желанием отомстить за несоблюдение каких-то условий трактата нельзя объяснить всего этого, – очевидно, в деле замешалось смертельно уязвленное самолюбие.

При всех бесспорно высоких качествах ума, Наполеон после второй женитьбы на австрийской принцессе – за отказом русской – как будто теряет свою прозорливость и, несмотря на ясно сознанную пользу союза с великою Северною державой, бьет на разрыв с нею, увлекается, теряет терпение и, по привычке действовать стремительно, решительными ударами, быстро идет к погибели.

Даже оставивши в стороне первую, как весьма отдаленную, попытку вступить в добрые отношения с Россией (поступлением в русскую службу), нельзя не признать, что вторая неудача, – неудача сватовства, при которой, с одной стороны, было пущено в ход, а с другой отвергнуто обаяние мужчины, императора, героя, – прямо и непосредственно повела к известной развязке.

Еще за время Тильзита Наполеон кидал взоры на великую княжну Екатерину Павловну, но, лишь только намерение его стало известно, молодую принцессу поспешили выдать за герцога Ольденбургского. Французский император не признал себя, однако, побежденным и посватался, хотя тоже секретно, но уже с соблюдением всех форм, к великой княжне Анне Павловне. Когда и тут дело стало затягиваться – вместо предложенного срока 48 часов, на многие и многие недели – Наполеон понял смысл проволочки, резко оборвал переговоры и тотчас женился на австрийской эрцгерцогине; а русская императрица-мать, Мария Федоровна, не довольствуясь сделанным афронтом, еще увеличила его, сосватав и эту дочь за одного из мелких немецких князей. Это было уже слишком – и Наполеон разразился: выгнал герцога Ольденбургского из его владений, пообещавши ту же участь всей немецкой родне Александра, стал решительно готовиться к войне.

За подбором и подтасовкою фактов, за эффектными трескучими фразами о необходимости похода цивилизации против варварства, которое должно быть изгнано из Европы в Азию, нечего было много тратить времени, так как приниженное общество Европы, при полном сознании славы Франции и величии ее повелителя, а также и своего бессилия перед его решениями, было вполне готово к принятию всякого нового откровения этого воплощенного Провидения.

Не невозможно, что вначале Наполеон желал только застращать своего противника грандиозностью военных приготовлений и заставить его публично, перед всею Европой, смириться; так, по крайней мере, понимали французские приготовления к войне русский канцлер Румянцев и многие другие лица; то же, очевидно, допускал и император Александр, потому что до последней минуты не терял надежды на возможность сговориться. Но когда он отказался сделать к этому первый шаг, императору французов не оставалось ничего иного, как, по собственному его выражению, „выпить откупоренное вино“.

Тут начинается одна из самых поучительных и драматических страниц современной истории: всесветно признанный ум и военный гений, наперекор указаниям своей опытности и опытности всех своих ближайших помощников, не может, несмотря на многократно выраженное твердое намерение, остановиться, а фатально идет все вперед и вперед, идет в самую глубь вражеской страны, на сознаваемую всеми окружающими его гибель! Постоянно памятуя и поминая пример Карла XII и высказывая решение никак не повторить его ошибки, делает именно эту же ошибку! Видя, что чудная армия его гибнет, тает как лед на знойных, утомительных переходах, чувствуя себя поглощенным громадностью пройденного (но не завоеванного) пространства, обманутым тактикою неприятеля, превзойденным его твердостью, – все-таки идет вперед, буквально устилая путь трупами!

В Витебске Наполеон объявляет кампанию 12 года конченною: „здесь я остановлюсь“, говорит он, „осмотрюсь, соберу армии, дам ей отдохнуть и устрою Польшу. Две большие реки очертят нашу позицию; построим блокгаузы, скрестим линии наших огней, составим карре с артиллериею, построим бараки и провиантские магазины; на 13-м году будем в Москве, в 14-м – в Петербурге. Война с Россиею – трехлетняя война!“

Есть все основания думать, что если бы этот план остановки в Литве был приведен в исполнение, благодушный Самодержец России теми или другими мерами был бы приведен к соглашению и миру. Но Наполеон теряет терпение, покидает Ветебск и идет вперед. Правда, он решается идти только до Смоленска, „ключа двух дорог, – на Петербург и Москву, которыми необходимо завладеть, чтобы быть в состоянии выступить весною сразу на обе столицы“. В Смоленске он собирается отдохнуть, окончательно устроить все и весною 1813 года, если Россия не подпишет мира, прикончить ее! Но, наперекор этому, французская армия покидает Смоленск и идет вперед!

В Москве должна была начаться агония громадного предприятия, участники которого устали, а руководитель потерял голову, – нельзя иначе выразиться о поведении Наполеона относительно Александра, поведении не только унизительном, но как бы рассчитанном на то, чтобы выдать затруднительность и безвыходность своего положения: и стороною и прямо он пишет письма с любезностями, с уверениями в дружбе, преданности и братской любви; посылает генералов с новыми предложениями мира, не получив ответа на старые: „Мне нужен мир“, говорит он Лористону, отправляемому с такою деликатною миссией в русский лагерь, „мир, во что бы то ни стало – спасите только честь!“

Разрешение грабежа и гнев на невозможность остановить его, намерение идти на Петербург, т. е. на север, перед самым началом зимы; приказ о закупке в совершенно разоренном, выжженном крае, громадного количества провианта и фуража, а также 20,000 лошадей, – все это факты, граничащее с насмешкою.

Потом обратное движение, с его рассчитанною медленностью для сохранения награбленного солдатами добра, давшею возможность русским предупредить французские войска и преградить им дорогу; разделение армии на отдельные самостоятельные отряды, один за другим побитые, почти истребленные; приказ систематического выжигания передними войсками всех окрестностей пути – в прямой ущерб остальной армии; наконец, святотатственное отношение к религии страны, поблажка осквернению храмов, убийствам, замариванию голодом всякого люда, попадавшегося под руку под именем „пленных“, – все это поступки, вызвавшие страшные проявления мести со стороны озлобившегося населения, поступки, о которых „свежо предание“, но которым „верится с трудом“.

Там и сям, как под Красным и при Березине, блещут еще искры гениального самосознания великого полководца, но эти отдельный проявления силы духа и военного таланта, эти последние лучи закатывающегося светила не в состоянии уже предупредить „величайшего из представляемых историю погромов“.»

Картины этой серии следующие: 1) Наполеон I на Бородинских высотах; 2) Перед Москвой – ожидание депутации бояр; 3) В Успенском Соборе; 4) В Кремле – пожар! 5) Зарево Замоскворечья; 6) Возвращение из Петровского дворца; 7) В Городне: пробиваться или отступать? 8) На этапе – дурные вести из Франции; 9) На большой дороге – отступление, бегство… 10) Маршал Даву в Чудовом монастыре; 11) «Не замай! – дай подойти!»; 12) «С оружием в руках – расстрелять!» 13) «В штыки! Ура! Ура!»; 14) Ночной привал великой армии.

Кроме объяснений к картинам[32] наш художник собрал в отдельную книгу много интересных сведений: это характерные выдержки из воспоминаний современников-очевидцев о пребывании Наполеона в России в 1812 году, с сохранением, по возможности, простоты и безыскусственности рассказов[33].

XXIII. В мастерской В. В. Верещагина (В окрестностях Москвы)

Мастерская покойного В. В. Верещагина тем более представляет интерес, что она была для В. В. тем интимным уголком, где сосредоточивались главные интересы его духовной жизни, где происходила его энергичная, ежедневная художественная работа. По описанию покойного В. А. Сизова в «Рус. Ведом.», в самых мелких предметах обстановки, занесенных сюда самим художником из Индии, Туркестана, Кавказа, Китая, Японии, Палестины, чувствуется внутренняя живая связь этих предметов с творческими интересами художника, – с пережитыми им впечатлениями в этих далеких странах.

Василий Васильевич, – как свидетельствует Сизов, – всегда стремился создать и сохранить интимный характер этого священного для себя уголка и потому не открывал сюда дверей постороннему посетителю. Самое устройство такого уединенного жилья требовало больших хлопот. Ставя непременным условием уединенность места вдали от людского шума и вместе с тем возможность любоваться ласкающими глаз далями, художник долго искал подходящее место в окрестностях Москвы и, наконец, решил построить себе мастерскую и поселиться на земле крестьян деревни Котлы, невдалеке от Серпуховской заставы. Избранный им небольшой участок земли представлял собою пустырь в 2 Ґ десятины, лишенный всякой древесной растительности, но зато с этого пустыря открывался прелестный вид на Москву, а передний план картины оживлялся Москвой-рекой, протекавшей по низменным лугам; при закате солнца этот вид производил особенно чарующее впечатление[34].

С обычною горячностью В. В. Верещагин принялся за устройство своего участка, занимаясь посадкой деревьев и устройством своего жилья по своим рисункам. Уже в 1890 году, проезжая в с. Коломенское через деревню Котлы, можно было заметить его скромный деревянный дом, выстроенный в русском стиле, окруженный длинным рядом молодых, подстриженных деревьев. Центральную часть жилья и составляла мастерская, к которой уже затем постепенно пристраивались новые комнаты. Кроме этой главной мастерской во дворе им было устроено три отдельных помещения, служивших временными мастерскими для писания с натуры на воздухе, в которых можно было работать, приноравливаясь к обычным изменениям солнечного света в течение дня. Эти три мастерские заменяли ему до некоторой степени подвижную мастерскую в Maison Laffitte, близ Парижа.

Самая мастерская представляет собою обширную комнату, хорошо освещенную влево от входа огромным квадратным окном, обращенным на север. В глубине комнаты, против входа и справа, по освещенным стенам развешаны картины различных размеров – от огромных полотен до маленьких картинок в изящных рамах. Прямо против окна, почти посреди комнаты, возвышается густой, темно-зеленый филодендрон с его широкими, вырезными листьями, окруженный несколькими пальмами в горшках; вся эта группа растений придает мастерской какой-то приятный, жизнерадостный характер. Письменный стол вблизи этой группы растений служил для литературных занятий, которым покойный художник посвящал много времени, работая здесь ежедневно с самого раннего утра, когда в доме все еще спали и когда работать возможно было только при свечах. С появлением дневного света художник обыкновенно принимался за палитру и работал кистью настойчиво, долго, иногда до самой темноты. Гипсовый бюст художника в натуральную величину, сработанный венским скульптором Тильнером, заставляет живо вспоминать полное энергии характерное лицо В. В. Тут же у стены небольшая гипсовая фигура работы Гинзбурга мастерски изображает художника за работой перед мольбертом. На той же стене развешено оружие, – ружья, винтовки разных систем, изящная английская офицерская сабля, среднеазиатские кинжалы, – и, наконец, интересное воспоминание Русско-Турецкой войны – большой железный ключ от города Адрианополя и изодранный боевой значек Скобелева и его походный сюртук.

Эта часть мастерской, – ближайшая ко входу, – устроена весьма уютно: вдоль стены тянется широкая лавка, покрытая прекрасным персидским ковром; на стене, над лавкой, на ветвистых рогах оленей развешены красивые японские фонари; над ними в разных летящих позах висят чучела ястребов, служивших для его картин; тут же в углу находится в клетке чрезвычайно ручной и ласковый какаду, привезенный покойным художником из Владивостока; на полке стены, ближайшей к этому углу, расставлены интересные образцы японской, китайской, индейской индустрии; особенное внимание привлекает индийское зеркало в оригинальной деревянной раме, богато украшенной инкрустацией из кости и перламутра; на этой же стене висят портрет германского императора – его подарок художнику – и портрет баварского регента.

Пол перед лавкой прикрыт большим индийским ковром с красивым голубым фоном; средину ковра занимает комфортабельное по фасону индийское кресло, сделанное все из темного дерева, украшенное сплошь мелкою резьбой, точно филигранью, и с двумя плоскими, длинными, выступающими вперед ручками, покрытыми также богато резьбой и придающими этому креслу весьма оригинальную форму. Рядом – небольшой деревянный шкаф представляет образец резной по дереву работы ростовских мастеров. На этом шкафу выделяется большой раскрашенный бюст Наполеона I. Направо от входа небольшой, примыкающий к стене павильон или палатка, обитая темно-вишневым бархатом, – точнее манчестером, – служила спальней художнику. Снаружи стены бархатной палатки или спальни украшены превосходными японскими панно с изображениями крупных водяных птиц, переданных чрезвычайно характерно посредством шелкового шитья. Висящие на тех же бархатных стенах портреты супруги художника написаны им в красивых тонах и отличаются жанровым и пейзажным характером, выражающим природу и обстановку южного берега Крыма.

Все описанные предметы, как образцы художественной промышленности различных отдаленных стран, очевидно, представляли собою в то же время приятные для художника воспоминания об его художественных путешествиях. Но само собою разумеется, что самый живой интерес для посетителя в мастерской покойного художника представляют его полотна, покрывающие стены, стоящие на мольбертах и даже на полу у стен.

При входе в мастерскую, прежде всего, обращает на себя внимание большое полотно, высоко висящее на стене против входа. Оно изображает снежную вершину Казбека, освещенную ярко первым лучом восходящего солнца в то время, когда передний план, представляющий долину, еще утопает в холодных, синеватых тонах утра. В этой картине особенно сильно и эффектно схвачены контрасты холодных тонов, еще не затронутых светом, и яркие горячие тона освещенной вершины Казбека; в общем, в картине чувствуется грандиозная величавость этой природы.

Другая большая картина в богатой золотой раме направо от входа представляет высеченный в скале в форме арки проход к гробницам израильских царей; эта гробницы, или склепы, виднеются за аркой на заднем плане картины; прорвавшиеся сюда, в это скалистое ущелье, лучи солнца светлыми пятнами играют на полу, на заднем плане картины, производя красивые рефлексы света в самой арке и в других частях первого плана, в котором скалы отличаются серыми, мрачными тонами. Вообще, в этой картине необыкновенно сильны и интересны эффекты перелива солнечного света среди холодных тонов скалистого ущелья; настроение здесь усиливается погребальною процессией женщин, одетых в ярко освещенные белые покрывала; мастерски изображенная игра света на белых одеждах интересно подчеркивается стоящей в стороне фигурой, одетой в ярко-пестрое платье. Василий Васильевич сам особенно любил эту картину, которая отличается весьма крупными достоинствами колорита.