Полковник Яковлев. Ученый на старте

– Немецкие самолёты бомбят штаб армии, аэродром, узел связи, склады с горючим и боеприпасами. А наши артиллеристы всё ещё находятся на сборах далеко за городом, – вслух, ни к кому конкретно не обращаясь, сказал Яковлев.

В полках суматоха, офицеры хватают папки, ящики с бумагами. У топографической карты толпятся штабисты. Гадают: началась бомбёжка или это провокация, нарушение границ вражеской авиацией? Или всё же война?

Колонны красноармейцев повзводно, поротно, сопровождаемые командирами и политруками, спешат к месту сбора – в лес. Там воздвигнуты оборонительные сооружения, подведена линия связи к командному пункту, а в овраге, недалеко от КП, установлена рация.

Сначала приглушённый грохот доносится откуда-то издалека. И вдруг совсем близко раздаётся взрыв. Дрогнула земля, лопнули оконные стёкла. Со страшным гулом и грохотом стали рушиться казармы, здание штаба, а в городе – здания почты, телеграфа, железнодорожного вокзала, аэродрома. Немецкие самолёты, танки, мотопехота обрушились на пограничные посты, лагеря стройбатов и сапёров, возводящих оборонительные сооружения и войсковые части, расположенные в зонах, доступных для артиллерийских снарядов.

Яковлев тот летний день 22 июня 1941-го запомнил на всю жизнь. Как обезумевшие неслись куда-то люди – полураздетые, босиком, с плачущими детьми. Громыхали зенитки, дополняя гул самолётов, раздавались взрывы бомб, слышалась винтовочная пальба. Рушились здания. Сотни людей, не успев проснуться, гибли в постелях. Бомбёжка с воздуха, артобстрелы, грохот надвигавшейся лавины танков, автоматчики, движущаяся следом мотопехота – кровавое утро начала войны.

Беженец Саша и его попутчик Михаил из Берёзова присоединились к отряду Яковлева. Шли быстро, держась края леса – так, чтобы просматривалось шоссе, по которому потоком двигались машины, повозки с женщинами и детьми, бегущими от самой границы семьями военнослужащих. А грохот танков и гул самолётов нарастал. Надвигалась беда.

На месте военного лагеря никого не оказалось. Только три красноармейца вышли навстречу отряду. Сержант представился, назвал номер заставы, сказал, что после короткой схватки застава уничтожена, а они чисто случайно остались в живых, потому что до рассвета всем взводом отправились на рубку леса.

– На той стороне границы ничего подозрительного вчера вечером не наблюдалось? – спросил Яковлев.

– За последние дни участились диверсии. Но нам говорили, что это перебежчики, предупреждают о готовящемся нападении.

– И какие меры принял командир?

– Делал то, что ему приказывали сверху: в нарушителей не стрелять, если даже начнут провоцировать на схватку. По ночам заставу дважды поднимали по тревоге. В десять вчера был дан сигнал боевой тревоги, но он не вызвал особого беспокойства, поскольку мы привычны к такому. И даже когда командир сообщил о возможном нападении на заставу, отнеслись к этому с улыбкой.

– Что дальше было?

– Уже в лесу вдруг услышали орудийный залп. Потом другой… Догадались – стреляют по заставе. Прозвучал сигнал тревоги, уже не учебной, а настоящей боевой. Повернули обратно. В тумане увидели, как началось движение. Фрицы в железных касках шли быстро, не пригибаясь, даже когда мы открыли по ним пулемётновинтовочный огонь. Мы заняли круговую оборону.

– Спасибо, что не струсили, вступили в бой.

Яковлев шагнул навстречу, протянул руку.

– А дальше как в кино. Сохраняя ряды, немцы занимали места скошенных пулями. По дороге двигались танки. Наши бойцы бросались под них со связками гранат. Наш небольшой отряд налетел с тыла. Но что мы могли сделать с топорами и пилами? На роту несколько винтовок, и те старого образца. Немцы автоматными очередями погнали нас в сторону леса, всех перебили, мы втроем уцелели.

Сержант-пограничник, рассказывая о случившемся на заставе, озирался по сторонам.

– Надо же, – продолжал он с досадой, – и вы безоружны, а ведь можем напороться на вражеский десант. Поговаривали у нас, что их накануне забросили целыми группами в наш лес.

Яковлев понимал, что творится что-то ужасное. Сколько ни пытались его связисты наладить связь хоть с кем-нибудь, ничего не получалось. До слуха донеслись глухие перекаты взрывов, нарастающий рокот моторов, и он поспешил к небольшой возвышенности, поросшей кустарником, – оттуда далеко просматривалась дорога. Там, на западе, на фоне безоблачного июньского неба он увидел множество тёмных точек, похожих на клин далеко летящих журавлей. Точки образовали треугольник, движущийся остриём вперёд, увеличиваясь, они сияли отблеском белого металла, издавая грозный, монотонный гул. Потом снизились над бурным людским потоком. Завидев самолёты, беженцы, словно стихия, вырвавшаяся из берегов, расплескались по картофельному полю, устремились в ближайшие балки, заросли кустарника. Но бомбардировщики успели накрыть своим смертоносным грузом тех, кто замешкался на машинах и подводах.

Взрывы бомб метали в небо столбы огня, дыма и пыли. Раздались дикие крики, ржание заметавшихся в испуге коней. Перевёрнутые машины были охвачены пламенем. Панический бег растерянных людей, плач и зов на помощь раненых, душераздирающие женские и детские вопли среди ясного утра, превращённого в кромешный ад, казалось, потрясали всю вселенную. Фашистские асы проносились над людьми, поливая свинцом тех, кто в отчаянии метался, ища укрытия, падал и снова бежал.

В сторону открытого поля неслась лошадь, волоча за собой тарахтящую повозку. Перепуганная насмерть, силясь оторваться от упряжки, она становилась на дыбы, дико ржала, кидалась из стороны в сторону. Наконец ей удалось оторвать ремни и вырваться на свободу.

Когда клубы дыма и пыли рассеялись, Яковлев увидел недалеко от себя распластавшуюся на картофельных грядках женщину. Малыш лет двух с громким плачем теребил её волосы, а двое старшеньких – девочка и мальчик, пугливо озираясь по сторонам, звали на помощь. Яковлев бросился к детям. За ним последовали спортсмен и парень из Берёзова. Вражеские самолёты, сделав своё страшное дело, удалялись, набирая высоту.

Капитан Яковлев с трудом оторвал ревущего малыша от тела мёртвой матери. Руки ребёнка были обагрены кровью. Женщину убило осколком, который угодил ей в висок. Захлёбываясь плачем, малыш вырывался из рук Яковлева. Спортсмен взял за руку старшего мальчика лет восьми, который шёл, сдерживая рыдания, и всё время оглядывался на мёртвую мать. Берёзовский парень поднял на руки девочку. Мальчик рассказал, что они бежали из военного городка к бабушке в Барановичи, что мама его здешняя, а папа – военный – с Кубани.

Как только атака стихла, оставшиеся в живых люди, гражданские и военные, подобрав винтовки, двинулись дальше по дороге. Десятка два красноармейцев и шофёры с разбитых машин присоединились к отряду Яковлева и двинулись лесом. Осиротевших детей, малыша и пятилетнюю девочку, поочерёдно несли на плечах. Старшенький, Серёжа, едва успевал за капитаном, то и дело спрашивал, пойдёт отряд в Барановичи или нет. Отряд, усталый и голодный, делал короткие остановки в пути, чтобы отдохнуть и напиться. Парни-попутчики отлично знали эти места и потому выбирали ближайший путь до станции Ивановичи.

Вечер… После небольшого привала снова в пути. Медлить нельзя, поскольку разрывы бомб и снарядов совсем близко. Люди выбивались из сил, шли с трудом, сонных детей пришлось усадить в вещевые мешки и нести на спинах, часто сменяя друг друга. Они уже не плакали, доверчиво прижимались головами к потным солдатским спинам. Яковлев вёл за руку Серёжу. Под утро, когда забрезжил рассвет, спортсмен, протирая слипающиеся от одолевающего сна глаза, первым услышал шум машины и бросился в сторону дороги. Прячась за стволы редеющего леса, он разглядел грузовик и с пронзительным свистом, выскочив на просёлочную дорогу, остановил машину. Яковлев поспешил за ним.

– Браток, ты в какую сторону? – спросил спортсмен шофёра.

– В Барановичи, но у меня в кабине роженица, – шофёр указал на сидящую беременную женщину, – а в кузове яблоку негде упасть.

Яковлев заглянул в кузов и увидел детей и женщин, тесно жавшихся друг к другу.

– Да я не за себя. Детишек подобрал по дороге, мать убило осколком. А их, голодных и измученных, на руках несём. В Барановичах у них родная бабка. Уж уважь, довези, а то, не ровен час, погибнут вместе с нами.

Яковлев строго посмотрел на шофёра и, уже не уговаривая, приказал:

– Это надо сделать, дети обессилели.

– Ну что ж, ведите детей! Эй, бабушки, потеснитесь трошки, – скомандовал водитель, высунувшись из кабины.

– Да куда же ещё, тут зёрнышку упасть негде, – пыталась взбунтоваться женщина.

Спортсмен с дружком принесли детей в вещевых мешках. Беременная женщина, глянув на них из кабины, сказала:

– Давайте маленького мне на руки, и девочка может с нами пристроиться, а болыпенький пусть лезет наверх.

Насмерть перепуганные дети расплакались. Яковлев помог Серёже забраться в кузов. Когда машина тронулась и покатила, поднимая клубы пыли, он облегчённо вздохнул и медленно побрёл к лесной опушке, часто оглядываясь в сторону удаляющегося грузовика.

Тишину леса нарушал треск сучьев, ломающихся под сапогами и ботинками. Уставшие за сутки люди с трудом передвигали ноги, спеша уйти от всполохов огня и ракет, грохота и гула, которые не прекращались в течение дня и ночи, а с рассветом наступившего утра ещё больше усилились. А над всем этим беспокойным и тревожным миром вольным хором разносились трели певчих птиц, радостно встречавших летнюю зарю.

По открытой дороге двигаться легче, но опаснее. На шоссе не иссякал поток колонн, спешащих на восток, – машины, подводы, отары овец, стада коров. Всё живое спасалось от врага.

Гнетущие мысли, словно назойливые мухи, кружились в усталой голове Яковлева, воскрешая в памяти слова странствующего философа Спинозы. Мудрец говорил: «Мир ещё слишком полон рабов, чтобы могло свершиться что-нибудь великое». Да, прошло более двухсот лет. А разве германский солдат не с рабским послушанием исполняет жестокую волю фюрера, отдавая за него жизнь?

«Неужели, – думал Яковлев, – то было предсказание, пророчество философа, которому суждено сбыться? Может, это начало гибели моей России, моего народа? Неужели мы не сможем противостоять этой страшной, всесокрушающей вероломной силе? Как же случилось, что мы оказались застигнутыми врасплох и вынуждены, растерянные и безоружные, бежать?» От этих дум кровь приливала к лицу, уши горели, словно Яковлева самого уличили в чём-то унизительном и позорном. «Может быть, – думал он, – во главе с этим крошечным отрядом мне следует повернуть и пойти на врага, принять верную смерть. Но как нелепо и безумно бросаться с голыми руками на танки, не лучше ли сохранить себя и других, объединиться с бойцами разбитых воинских частей и умереть не задаром, а умертвив хотя бы одного врага?»

«Россия, она слишком велика и могущественна, не так-то просто её одолеть и повергнуть в прах, – молоточком стучало в мозгу капитана. – Нет, проклятый фюрер, не быть по-твоему! Пусть мы уходим, бежим, отступаем – это тоже своего рода тактика. Так было уже не раз. Вольно или невольно так поступали и древние предки-скифы. Настанут дни, когда мы начнём туго затягивать роковые для вас «скифские мешки».

Яковлев верил в победу оружия своего народа, и от этой веры становилось легче на душе. Всех перебить не удастся, Россия – это не Франция, не Чехословакия и не Польша… «Но как всё это случилось? – не давал себе покоя капитан Яковлев. – Как разом всех бросило в бездну?»

318-му артполку, резерву Главного командования, к вечеру приказали вернуться в Гомель. А 49-й стрелковый полк кинули навстречу немцам. Резервными полками пополнили те части, которые понесли большие потери.

Любопытно, что накануне вероломного нападения на страну два немецких солдата-перебежчика сообщили пограничникам о готовящемся нападении и даже назвали день и час. Их сообщению не вняли. В ближайшие леса были заброшены диверсанты в форме командиров Красной армии и работников милиции, которые ожидали сигнала по рации о начале наступления немецких войск. В результате воскресный день 22 июня стал трагическим днём. Некоторые части были захвачены прямо в казармах. Самолёты не поднялись с аэродромов – так и остались стоять под брезентами.

Разрозненные и разбитые части оказывали упорное сопротивление. Бились до последнего патрона, цепляясь за каждый клочок родной земли, за каждый обугленный разрушенный дом, за каждую стёжку-дорожку. Они были стиснуты со всех сторон, их обстреливали дальнобойными орудиями, не хватало винтовок, автоматов, гранат… Город был разбужен страшным грохотом, воем, взрывами авиабомб, гулом самолётов, лязгом и скрежетом танков.

Сначала шли танки, за ними – полосатые бронетранспортёры, грузовики с пехотой, дальше – мотоциклисты. Опьянённые шнапсом, кровью, ослеплённые первым успехом, они надвигались, как саранча, встречая яростное сопротивление русских. С севера через Гродно и с юга от Бреста спешно отходили разрозненные части, бежали от громовых раскатов орудийной пальбы, от разрывов снарядов и бомб, от грохота и гула. Страшное беспорядочное движение воцарилось на дорогах.

Когда проиграли боевую тревогу, роты построились. По приказу командиров бойцы стали выносить со складов ящики с гранатами, коробки с запалами. На Минском шоссе колонна влилась в общий поток. Над дорогой висела густая едкая пыль.

Полковник Орбит, шедший во главе отряда, часто уходил вперёд, выискивал на краю леса холм или бугорок и, поднявшись на него, всматривался в даль. На заходе солнца он рассмотрел за ржаным полем деревеньку, где люди сновали от одной избы до другой. Приказав отряду отдохнуть, отправил в ту сторону разведчиков и, пока они ползли, не отрывал от них глаз. Вернувшись, солдаты доложили, что в деревне встала какая-то волжская часть. Орбит решил вести отряд на соединение с ней, поскольку сам плохо ориентировался в лесах и болотистых местах, терял время на обход.

Небольшую деревеньку окружали подводы, крытые полуторки, пушки, прочая техника. На крайних избах были вывешены флаги Красного Креста. С санитарных тачанок сгружали раненых. У колодца толпились усталые и небритые бойцы с фляжками и котелками. С жадностью пили воду, а затем, отойдя в сторонку, раздевались по пояс и поливали друг друга водой из ведра. Другие, подложив под голову скатку шинели и прикрыв лицо фуражкой, спали прямо под плетнём. Кое-кто бодрствовал, Яковлев прислушался к их разговору.

– Что я могу сделать с трёхлинейкой, когда фриц шпарит из автомата?

– Если б этих трёхлинеек каждому хватало, а то ждёшь, пока сосед выстрелит да передаст тебе. Пока прицелишься, тебя фриц и уложит.

– Нет, братцы, – вступил в разговор кубанец, – я думаю, наша винтовка не хуже немецкого автомата, у него огонь бесприцельный, рассекающий. А в рукопашной я одним прикладом оглушу фрица.

На душе у Яковлева стало тяжело, он остро переживал нехватку оружия.

…Станция Иванцевичи, куда прибыли, забита людьми. Военные, женщины, дети в ожидании поезда устроились на узлах, ящиках, чемоданах, мешках. Город и вокзал дважды бомбили. Следы разрушения и пожарищ ещё свежи. Яковлев кинулся к телефонному аппарату начальника вокзала, хотел связаться со штабом.

– Не пытайтесь, связь прервана со вчерашнего дня, – устало сказал ему начальник вокзала.

– А как с поездами? – спросил Яковлев.

– Принимаем все, грузим до отказа, даже на крышах. Раненых, как только подают эшелон, из церкви доставляем на вокзал.

– Почему из церкви?

– Немцы на храм не сбросили ни одной бомбы, – объяснил начальник и поспешил на перрон. – Следуйте за мной в военный городок, он здесь недалеко.

Яковлеву хотелось найти среди неразберихи и паники какую-нибудь войсковую часть и соединиться с ней. Городка как такового не оказалось, только груды развалин. Там, где были склады с оружием и боеприпасами, зияли глубокие воронки. Автопарк превращён в кучу железа, цемента, земли и камней. Вокруг – ни души. Вернулся на вокзал. Одолевали голод и жажда. Ни в городе, ни на вокзале съестного не купить, прилавки пусты. Ограничился тем, что утолил жажду водой из-под крана. К полудню стали подтягиваться к вокзалу войска. Первым подошёл пехотный полк. Бойцы вооружены штыковыми винтовками. Тяжёлые орудия везут конные упряжки, пулемёты «Максим» несут на плечах. Яковлев представился полковнику Орбиту. Выслушав его, полковник распорядился:

– Присоединяйтесь к моим связистам, наладьте связь со штабом дивизии. Чую, драться с фрицами будем тут.

Яковлев обрадовался такому повороту событий. Не прошло и получаса, как, словно по сигналу, в небе показалась вражеская авиация. Людская волна выплеснулась на соседние улицы и растеклась во все стороны. Бойцы заняли позицию вокруг вокзала и залегли. Капитан Яковлев и несколько связистов, тянувшие провод на окраину города, плюхнулись на влажное дно канавы. Оттуда хорошо была видна немецкая эскадрилья. Вот она приблизилась и зависла, казалось, прямо над их головами. Три стервятника со знаками чёрной свастики на крыльях вырвались из общего ряда и закружили над вокзалом. От массированного бомбометания земля содрогнулась, воздушной волной Яковлева приподняло и выбросило на дорогу, он съёжился и, боясь осколков, закрыл лицо руками. Зенитки в ответ фрицам дали по залпу, но этого было мало. Вспыхнули цистерны с горючим. До слуха донеслись жуткие вопли – это немцы сбросили бомбы на санитарный поезд. Яковлев, стиснув зубы, следил за небом. «Мессеры» исчезли так же быстро, как и появились.

Яковлев поднялся, отряхнул гимнастёрку, галифе, в десяти метрах от себя увидел связистов: один лежал неподвижно, из головы тонкой струйкой текла кровь, другой, сидя на корточках, сжимал окровавленное плечо. Раненых было много. Кто-то перевязывал себя сам, кому-то оказывали помощь санитары, других несли к палаткам, где был развёрнут полковой санитарный пункт. Увидев развороченное железнодорожное полотно, раненые из разбитого эшелона поползли к лесу. Связисты и сапёры вместе с похоронной командой подбирали мёртвых, хоронили тут же, в траншее. Их оружие с разрешения начальства раздали связистам, патроны поделили строго по счёту.

Яковлев пытался наладить связь со стрелковым батальоном. К полку, принявшему бой, присоединилась ещё одна разбитая войсковая часть и залегла на окраине города, ближе к лесу По рации передали приказ: «Поднять всех в ружьё! Батальонам занять оборону вдоль железнодорожного полотна!» К городу приближались мотоциклисты и колонна танков. Завязался бой. Чтобы противостоять такому массированному огню немцев, боеприпасов не хватало. Пришлось оставить вокзал.

За ночь собрались ещё несколько разрозненных частей, вырвавшихся из приграничных зон и растерявших свои подразделения. Каждый из командиров, смертельно усталый, пытался выйти на связь со штабом округа. Но не было даже рации, а проводные линии на всех направлениях повреждены. Никто не знал истинного положения дел.

«Командиры не проявляют воинской строгости к трусам, к тем, кто уклоняется от боя, не навязывает врагу своей воли, – с грустью подумал Яковлев. – Потому отступают».

На вторую ночь одна часть двинулась на юго-восток лесом, другая – по шоссе. Уходили чуть ли не бегом, потому что разведка докладывала: головные отряды оторвались и ушли далеко вперёд. Попадать в окружение никому не хотелось, даже тем, кто умирал на ходу. Командиры посылали в деревни снабженцев, чтобы добыть хоть что-нибудь из еды. Полк, с которым отходил Яковлев, часто натыкался на раненых, подбирали всех. Под утро обессилели, устроили привал. Не успели погрузиться в сон, как караульные доложили: впереди вооружённые люди, численностью примерно с батальон. Полковник Орбит приказал: «Объявить тревогу, но в бой не вступать, у нас мало патронов. Отходя, беречь каждый патрон – пригодится в случае неожиданного нападения».

Форма одежды у неизвестных была наша, и говорили по-русски.

– Если не фрицы, так диверсанты, – не колеблясь, сказал полковник. – В первый день войны я столкнулся с диверсантами, переодетыми в русскую форму. Они неожиданно стали стрелять и отрезали нас от головной части.

Поднятые на ноги бойцы, осторожно ступая и пригибаясь под ветками, направились в ту сторону, где неизвестные устроили привал. И тут собака подняла лай.

– У них овчарки, – насторожился Яковлев.

Полковник Орбит прислушался.

– Нет, это не овчарка, голос этой собаки мне знаком. Если не ошибаюсь, это лает наш Жучок, дворняжка, которая щенком увязалась за начснабом Орловым. Неужели его и собаку схватили немцы?

Лай стал ближе.

– Конечно, это Жучок, – кивнул Кузьма, шофёр полковника, и, пройдя в ту сторону, тихо позвал: – Жучок! Жучок!

Через мгновение чёрный, как сама ночь, пёс, сверкая горящими глазами, радостно закружил вокруг Кузьмы.

– Идите дальше, а я выясню, нет ли среди них майора Орлова. Повадки собак хорошо знаю. Ни одна не останется с человеком, который обидел или убил её хозяина. Кроме того, Жучок возбуждён, он не повёл бы себя так, если б его хозяину грозила опасность.

Кузьма прислушался к шорохам и, вглядываясь в темноту леса, медленно пополз. Он смог разглядеть силуэт дозорного, застывшего на бугорке. Жучок растворился в ночи. Минут десять Кузьма лежал неподвижно – знал, что пёс обязательно вернётся. И в самом деле, Жучок вскоре появился, радостно заскулил.

– Посмотри, что за псина мотается в той стороне, – забеспокоился дозорный.

– Какая псина?

– Да та, что за начснабом бегает.

– Ребята, товарищи! Я свой, – подал голос Кузьма.

Вместо ответа раздались щелчки затворов.

– Ты кто будешь? Выходи!

– Кузьма я, шофёр полковника Орбита, у которого служит тот самый начснаб.

Кузьма поднялся во весь рост и смело шагнул к дозорным.

Отряд оказался остатком батальона разбитого артполка. В ходе боя им удалось опрокинуть подразделение вражеской мотопехоты, всех перебить и захватить три десятка автоматов, ими и вооружились. А потом у самой границы отражали натиск фрицев. Держались до последнего. В ходе сражения снова захватили оружие.

К немцам подоспело подкрепление, стали смыкать кольцо с флангов. Разбитый артполк, от которого уцелела лишь четверть состава, вынужден был уйти в лес со службами и ранеными. Начпрод Орлов присоединился к ним на одной из просек. Артиллеристы, у которых оказались не только боеприпасы, но и трофейные ящики с галетами, поделились с оголодавшими бойцами. На душе у Николая Андреевича Яковлева посветлело – как-никак, заморил голод галетами, усилил отряд людьми и оружием. Не помнил капитан, чтобы когда-нибудь за всю его тридцатилетнюю жизнь на него наваливалась такая усталость. Ноги словно налиты свинцом, особенно болят после привала. Голова тяжёлая. После напряжения, связанного с бомбёжками и пешими переходами, с недоеданием, у него начались приступы слабости и сонливости. Веки смыкались, а остаться и выспаться – значит отрезать себя от своих, попасть в окружение, а то и в плен.

Редколесьем идти легче, к тому же хорошо просматривается трасса, забитая до предела. Покатили за собой два громоздких мотоцикла, отбитые у противника, с двумя установленными на них пулемётами. Когда на шоссе вынырнули несколько бензовозов, кинулись наперерез, хотели выпросить горючего. Первый шофёр отказал, мол, из-за одного ведра бензина не может задерживать всю колонну. Выручил другой – притормозил, бросил канистру на обочину и сказал: «Берите, братцы!»

Солнце палило нещадно. Шли полем и перелесками – так безопаснее и легче, чем на раскалённом шоссе. Всех мучила жажда. Липкий пот струился по лицу, белые разводы выступили на плечах и спине, во рту пересохло.

Полковник Орбит, возглавивший сборный отряд, человек лет пятидесяти, жилистый, крепкий, старался держаться впереди, подбадривал людей словом и спокойной уверенностью. Яковлеву он сразу понравился. Капитан видел, как подчинённые относятся к Орбиту – не просто с уважением, а с теплотой, меж собой называют «батей».

Неразлучен с полковником и политрук Ступаков. Того же возраста, только полноват, рыхловат и по натуре более мягок. Кроме капитана-связиста Яковлева в отряде был ещё артиллерийский капитан и два ротных командира. Туго пришлось транспортникам. Вражеские самолёты с рассвета рыскали в небе, высматривая добычу, сбрасывали бомбы. При появлении «мессеров» ездовые бросали подводы и прятались, кто в картофельном поле или во ржи, кто в кустах. Как только бомбёжка прерывалась, мчались назад к горящим, разбитым или перевёрнутым подводам, полуторкам, хлопотали возле них, потом устраивались на уцелевшем транспорте и двигались дальше.

…Огненные столбы, окутанные клубами дыма, поднялись к небу. Снаряды пушек легко прошивали броню танков, особенно лёгких и средних. Летели под откос куски металла, колёса, пылали охваченные огнём бензобаки. Некоторые танки, словно гигантские жуки, кружили на месте, другие отползали назад, пытаясь выбраться из пожарища, некоторые при развороте сталкивались и застывали на месте. Из люков выпрыгивали танкисты, бросались на землю и, катаясь по ней, пытались сбить пламя. Другие, спасаясь, повисали в люках, до пояса вывалившись наружу. Когда видимость ухудшилась, поскольку всё вокруг заволокло дымом, вдруг ударила вражеская артиллерия – это разведка противника обнаружила отступающий полк. Тут же, как по команде, в небе появились бомбардировщики. Нарастающий гул моторов заглушал пронизывающий вой бомб, потом последовали удары, комья земли летели далеко в небо. Последовал приказ: «Срочно сменить позицию, отойти на исходные рубежи».