Софии русский уголок

Очерки со стихами о русских, покинувших Россию после октябрьской революции 1917 года и последовавшей за ней гражданской войны

Вступление

А как пили! А как ели! И какие были либералы!..

На эту некогда модную тему написано уже свыше пятисот статей, очерков, книг, заметок и прочая и прочая.

Для небольшой страны, где нашли свой второй дом тысячи русских беженцев (подсчет весьма затруднителен уже потому, что если большинство исследователей склоняется к цифре в 30–40 тысяч человек, то один из болгарских русских князь Андрей Мещерский пишет о 10 с небольшим тысяч русских), это очень много.

Первенствуют и переписываются темы, связанные с доступной всем культурой. В ее поле воссоздаются и герои многих исследований, прежде всего ставшие уже хрестоматийными Н. Н. Глубоковский, Н. О. Массалитинов, П. Н. Бицилли, которым посвящены десятки трудов.

Среди авторов доминируют болгарские исследователи. Из увидевших свет работ назову книгу «Бялата емиграция в България. Материали от научна конференция София, 23 и 24 септември 1999 г.» (София, 2000) с объемной вводной статьей Лизбет Любеновой и Ганки Рупчевой «Извороведски и историографски проблеми на бялата емиграция в България», а также монографию «Руската емиграция в България» (София, 2002) Цветаны Кьосевой, автора многочисленных и оригинальных трудов по этой проблематике. Из отечественных историков, давно работающих в этой области, можно назвать Андрея Николаевича Горяинова, посвятившего многие страницы исследований культуре. Из мемуаристов отмечу Ивана Григорьевича Тинина, написавшего интереснейшие по стилю, композиции, информации воспоминания «Бытие Исход Второзаконие (история глазами очевидца) Династия Тининых и иже с ними Воспоминания» (Волгоград, 2001), и книгу князя Александра Леонидовича Ратиева «То, что сохранила мне память. Мемуары» (София, 1999).

И прежде чем входить в русскую Софию, я хотел бы поблагодарить болгарских историков и архивистов, которые сделали очень много для памяти «братушек» на своей Родине.

Выражаю свою признательность болгарской балерине Вере Кировой, Евгении Васильевне Бесчастновой (в девичестве Левковой), Татьяне Константиновне Пчелинцевой, любезно предоставивших материалы из своих личных архивов, поделившихся воспоминаниями, а также Евгении Владимировне Клевцовой.

Благодарю руководство и сотрудников Центрального Государственного исторического архива Болгарии, прежде всего Лиляну Цветкову и Огняна Пунева за предоставление иллюстративных материалов.

Приношу благодарность сотруднице Центрального Государственного исторического архива Болгарии Лиляне Владевой, а также журналисту и историку Иво Жейнову, откликнувшихся на просьбу о нужных для меня сведениях.

Благодарю предоставлявшего результаты своих научных разысканий председателя совета правления Русского академического союза в Болгарии Сергея Александровича Рожкова, а также председателя общества Союз русских инвалидов в Болгарии Владимира Петровича Гаристова, делившегося со мной информацией.

И конечно, само появление этой книжки связано с именем моей давней коллеги Лизбет Любеновой, которая не только присылала необходимейшие материалы, но и своими советами помогала мне во время работы.

Итак, я начинаю с «Вопля!»

Итак, я начинаю со стихов в софийском «Вопле!»:

«Большие силуэты»

Немного о героях.

Юрий Захарчук, поручик, любимец дам, франт, организатор в 1923 г. первой в Софии команды пожарных. Позволю привести здесь обширную выдержку из мемуаров князя Александра Ратиева о бравом брандмейстере. Поводом к началу его возвышения послужили его «незаурядная энергия, знания и распорядительность при спасении посетителей Государственного народного театра во время катастрофического пожара вечером 11 февраля 1923 года… попав на пожар случайно и видя растерянность местных пожарных при спасении блокированных огнем зрителей в горевшем здании, он энергично выделил из толпы собравшихся праздных зрителей наиболее энергичных и разослал их по соседним домам – искать и приносить к месту пожара большие ковры. По мере их доставки он заставил других зрителей держать их у стен горящего здания, а зрителям внутри театра, загнанным на верхний этаж и крышу, очутившимся в безвыходном положении, приказал прыгать вниз на ковры. На следующее утро тогдашний министр-председатель Александр Стамболийский вызвал Захарчука к себе и выяснив, что его инициатива не случайна, а что он окончил специальную школу пожарных командиров в Петрограде, сразу же его назначает шефом пожарного дела в столице. В очень короткий срок своею взыскательной строгостью в сочетании с непрестанными заботами о быте своих подчиненных и, конечно, благодаря незаурядным административным и организаторским способностям, пожарное дело в Софии Захарчук поставил на такую высоту», которая вскоре появилась поговорка: “Юра Захарчук является на пожар за пять минут до его начала”». Начальниками пожарных команд во многих городах Болгарии стали его бывшие подчиненные. За эти долгие годы службы Ю. П. Захарчук стал самой популярной личностью не только в Софии, но и в Болгарии. Так, например, попав на выставку в Пловдиве в 1937 году, Ратиев, как он пишет, не был удивлен, увидев вывеску – «Моды дамских шляп “Юра Захарчук”». В 1930 г. его команда на международном смотре пожарных завоевала первое место4.

Не обошел его вниманием в своих воспоминаниях и Бернард Розенберг, писавший, что на пожар Захарчук выезжал на белом коне со следовавшими чуть поодаль двумя конными сигнальщиками, передававшими необходимые распоряжения с помощью своих труб. О самом начальнике всех пожарных говорили, что он был ранен при пожаре и часть его черепа покрыта платиновой пластиной. Его пожарное депо, размещавшееся в здании между улицами Раковски, Экзарх Иосиф и Тетевенска, часто посещали высокие гости, которых встречал Захарчук в красивой темносиней униформе. Он всегда был горд тем, что когда платок одного из гостей, которому он предлагал провести им по металлическим частям пожарной машины, оказывался таким же чистым, как и прежде5.

Его, как вспоминал И. Г. Тинин, «как огня, боялись дельцы, которые пожаром старались прикрыть свои махинации, потому что им, как правило, это не удавалось». 9 сентября 1944 г., в день прихода к власти коммунистов, он застрелился6. Жизнь кончилась. Можно было ставить точку. Большевики догнали его в Софии!

И таких, как он, было немало, уходивших на тот свет, не желая мириться с происходившим в этом мире.

«Академик и капрал» – видимо, генерал А. В. Арцишевский, уполномоченный Всероссийского союза городов в Болгарии, занимавшийся там организацией русского учебного дела. Вианорыч – герой рассказа Александра Куприна «Мирное житие» Иван Вианорыч Наседкин, регулярно оповещавший начальство о нарушениях «правил жизни» своими согражданами и пр. Архиерей – владыка Серафим).

Сама атмосфера в Софии с прибытием русских стала разнообразней, цветистей. И если в Париже они шли в таксисты, то в Софии – в маляры, раскрашивая жилища столичных горожан7.

Курьер генерала Врангеля вспоминал:

«Из всех столиц, которые мне суждено было проезжать, София оставляла самое неотрадное впечатление. Уже самый вокзал, грязный, наполненный солдатней и селяками, – около него жалкая площадь с одинокими провинциальными извозчиками и рядом трамвай, тоже общипанного вида.

Сам город расположен на высоте 550 метров над уровнем моря у подножья гор. Витошь. Климат довольно суровый, летом колеблется между + 35 градусов Р. до -20 зимой.

София в то время еще не оправилась от войны 1914–1917 гг.: оккупация союзников и революционные выступления, которые заставили Царя Фердинанда отречься от престола и спешно уехать в Австрию. На престол вступил его сын Царь Борис, крестник нашего Государя, который искусно справился с народным положением и сумел завоевать любовь и доверие своего народа.

В центре города, около Дворца и русской церкви, город имел характер хорошего русского губернского города. Дома здесь были выше и лучше, публика более нарядная. Главная улица этой части города – Бульвар Царь Освободитель – представляет широкий бульвар, упирающийся в громадный парк «Борисова Градина». В знак благодарной памяти России за освобождение Болгарии от турецкого рабства в 1877–1878 г. многие улицы получили названия или в честь прославившихся в ту войну русских генералов (Бульвар Скобелев, Бульвар Дондуков, Бульвар Граф Игнатьев) или в память особенно упорных боев (ул. Шипка), а также наименования русских городов (напр. Московская улица).

В различных частях города были поставлены памятники: Царю Освободителю – благодарная Болгария, медицинскому персоналу, погибшему во время войны (докторский памятник), и вообще русским, павшим за освобождение Болгарии (Русский памятник).

На шоссе, идущем в Софию из Этрополя при въезде в город, стояли памятники Н-[ачальни]ку 3 гвар[дейской] Пех[отной] Див[изии] Генералу Каталею, павшему на этом месте при занятии Софии.

Хорошие гостиницы, которых было немного, стоили очень дорого, а гостиницы средней руки и многие дома кишели клопами (дервеница).

Все местные жители безусловно понимали по-русски, многие из них окончили средние учебные заведения и корпуса в России. Почти все говорили на «ты», причем при отрицании качали утвердительно головой и, наоборот, что часто бывало причиной комических недоразумений.

Из достопримечательностей города в первую очередь следует поставить построенный по проектам русских архитекторов, с чудной живописью внутри русских (Васнецов), чешских и болгарских художников, прекрасным, художественно-исполненным иконостасом и великолепным троном для Царя – Собора памятник св. Александра Невского. Затем большой парк «Борисова Градина», русская церковь, построенная и расписанная в русском стиле и отличные бани, действительно прекрасное заведение, построенное с большим восточным комфортом, и с горячей минеральной водой, бившей тут же из под земли и обладавшей целебными свойствами.

Продовольствия было вдоволь и сравнительно недорого… рестораны и пивные были по вечерам полны публикой, ужинавшей под звуки румынской музыки и подхватывающей хором куплеты любимых песен, среди которых большим успехом пользовалась песня “Шуми Марица”» 8.

Песня имела множество вариантов, связанных с войной с турками, а также с сербами в 1885 г. Привожу текст, ставший гимном страны на многие десятки лет. После 1944 г. текст был изменен.

Русские стремились, как и везде, устроиться по-своему – со своими магазинами, лавками, ресторанами, библиотеками и прочим, что позволяло им быть почти как в России.

Между «быть и не быть» жила эмиграция.

Про «не быть» не буду: это просто уход в себя, отречение от себя, от прошлого, забвение…

«Быть» – это:

И, конечно, «быть» это быт.

Тут и модный дом Пелагеи Видинской (ул. Алабина, 30)10, первый мануфактурный магазин «Волга» (ул. Царь Симеон, 88)11, ателье одесского и петроградского портных С. Шамраева и Д. Белобоскина (ул. Левского, 16)12, русский парфюмерный магазин (ул. Мария-Луиза, 77)13, и самая старая в Софии русская сапожная мастерская А. Камкина (ул. Раковского, 53)14, русская сапожная мастерская «Петроград» (Регентская, 46) Федора Приходы15, кофейный магазин «Клементина» (ул. Клементины, 17) и Русский деликатесный магазин (Московская, 25)16, и русская московская колбасная (бул. Дондуков, 24) 17, туда всегда к 11 часам подвозили такие деликатесы, как лебервурст, свежую пражскую ветчину18.

К услугам любящих «источник знаний» – книгу – действовали среди прочих книжный магазин «Печатное дело» (ул. Царь Освободитель, 6)19, книжный склад «Зарница» (ул. Врабча, 6), французский книжный магазин «Наука и литература» (ул. Царя Освободителя, угол ул. Бенковского), библиотека при Русском доме (ул. Московская, 9) и располагавшаяся там же библиотека Всероссийского союза городов. Купить нужные газеты можно было у букиниста Манько у русского посольства. Там же шла покупка и продажа старых и новых книг20.

Из библиотек перечислю еще несколько: при Обществе галлипо-лийцев, Русской гимназии, Союза русских студентов21.

Около 5 000 томов насчитывала у себя Пушкинская библиотека Всероссийского союза городов и Земского комитета городов (ул. Царь Шишман,1, что около памятника царю Освободителю). Там можно было найти и новинки литературы и книги довоенного издания (беллетристика, история, публицистика, периодические журналы). Были французский, английский отделы. Действовала своя читальня22.

За удовольствие надо было платить: при записи вносили залог в 50 левов и ежемесячно платили по 30 левов. Это были совсем небольшие деньги, ведь килограмм белого хлеба стоил 12 левов, мяса – 24 лева, поденный рабочий получал в день 50 левов23.

Небольшое добавление. Размещавшиеся в двух комнатах книги Пушкинской библиотеки были в 1944 г. растащены советскими солдатами и офицерами24.

Впрочем, почти такая же судьба ждала и библиотеку Русского дома в Белграде. Русские люди всегда уважали печатное слово и оказавшись за границей не могли не удержаться от искушения «взять в полон» понравившуюся книгу!

У многих русских имелись свои библиотеки, любовно собиравшиеся ими на протяжении многих лет.

Так, по воспоминаниям Мещерского, «жемчужиной среди жемчужин» было его книжное собрание, посвященное России – ее политике, истории, литературе, философии. Другой библиотеки с таким богатством представленных в ней эмигрантских изданий не было ни в Болгарии, ни в Элладе. После вхождения Красной Армии в Софию вся эмигрантская литература была объявлена антисоветской, на что у новых властей имелись основания. В этой ситуации Мещерский, который подвергся кратковременному аресту и конфискации у него нескольких десятков книг, подарил библиотеку (около 2 000 книг, не считая периодики) Пушкинскому дому, спасая ее от гибели25.

Из Софийских русских приметных фигур можно упомянуть брата и сестру Калугиных, о которых князь Ратиев писал: «Как утверждали… они якобы лишились рассудка, когда у них на глазах были убиты отец и мать. Брат зимой и летом ходил в полинявшей фуражке и шинели какого-то русского политехнического института. По улице они двигались не вместе, а порознь, на каком-то расстоянии друг за другом. Робкими голосами они предлагали: “Не желаете ли купить газетку?” Так как протягивали они встречным газеты исключительно русские, то я ни разу не видел, чтобы кто-нибудь покупал их товар. Чем они поддерживали свое существование – неизвестно. Все же бродили они по софийским улицам не менее лет десяти»26.

К середине тридцатых годов в Софии появилась еще одна заметная фигура – поэт «Колосовский-Пушкин», требовавший в Комитете по делам русских беженцев «выдать ему удостоверение в том, что в него действительно вселился дух А. С. Пушкина». На этот ему кротко заявляли в том же стиле: «Приведите с собой двух свидетелей, а мы вам выдадим настоящее… свидетельство. Скажите только, какие произведения у вас имеются готовыми». На эту просьбу бедный больной Колосовский заявлял: «Долго думать я не стану – историю мира напишу.». Потом еще долго, несколько месяцев, он искал «свидетелей», но, увы.27

Были в Софии и свои фотоателье: 1-я русская фотография «Фотофильм» (бульвар Дондуков, 36)28, электрофотография «Миниатюра» (ул. Александра I, 10 и угол ул. Алабина)29.

Любители истории могли купить, заказать, починить обувь у сапожника Александра Македонского (ул. Алабина, 19, угол ул. Царя Самуила)30. Sic transit Gloria mundi.

Свободное время можно было потратить и на модное кино. В 1930-х гг. ходили на немецкую «фильму» «12 стульев», действие в которой происходило в Германии, смотрели многосерийного «Тарзана» с Джонни Вейсмюллером в главной роли. Популярны были и ковбойские фильмы. В синема можно было увидеть и русскую «развесистую клюкву» о любви князя к дворовой девке31.

Иван Тинин в своих занятнейших воспоминаниях воспроизводит блистательную пародию Дона Аминадо (Аминодав Пейсахович Шполянский, творчество которого высоко ценили такие таланты, как М. Горький, З. Гиппиус, М. Цветаева) на сценарий голливудского «шедевра»:

В общем, эти троглодиты начали громить замок. Князь вышел на крылечко.

А Марфушка тем временем вышла из замка задним ходом, села в сани и вперед.

Конец первой серии голливудского фильма о русских в стихах таков:

Вторую серию Дон Аминадо начал так:

В основном шли фильмы американского, немецкого, французского производства. Захватывали фильмы с Гретой Гарбо, Мери Пикфорд, Иваном Мозжухиным33. О Мозжухине, «халифе на час, идоле и жертве европейских психопаток, герое европейского экрана», Дон Аминадо (А. П. Шполянский) напишет, что он умер от туберкулеза, «промотав небольшой талант, сумасшедший успех и сожженную алкоголем молодость»34.

В середине 1920-х гг. русские эмигранты могли смотреть документальный фильм «300-летие царствования Дома Романовых».

В конце 1929 г. в Болгарии был снят фильм «После пожара в России», поставленный по повести Пенчо Михайлова «Под землей», в котором сыграла одну из ролей гимназистка Таня Тарновская, исключенная из школы за свой «возмутительный» дебют35.

Но это уже традиция: в России и за гораздо меньшие «вольности» исключали с «волчьим билетом». Стоит перечитать того же Дон Аминадо.

И все же самыми, самыми… были творения советских режиссеров и артистов. Первый советский фильм «Чапаев» шел несколько месяцев подряд. Этот фильм среди изгнанников посеял смуту: «Одни говорили, что этот фильм – воспоминание о Гражданской войне, другие утверждали, что все это брехня, третьи признавали, что это большевистская пропаганда. Но главное здесь то, что все спорили о нем и смотрели его по нескольку раз». Второй советский фильм, вызвавший смятение был «Тринадцать». И. Тинин подчеркивал в своих воспоминаниях, что «фильмы из России всегда очень болезненно и трепетно воспринимались русскими эмигрантами. Они были для взрослых и желанным напоминанием об утраченной родине и одновременно вызывали душевную боль по утрате»36.

Любители русской песни могли ходить на разнообразные концерты. Случались и праздники души, когда выступал в Софии хор С. Жарова, пели А. Вертинский, Н. Плевицкая, на концертах которой зал «заливался слезами», в особенности при исполнении песни «Занесло тебя снегом, Россия»37, с ее первыми строками:

И не могу не напомнить здесь пронзительно-печальных строф Георгия Иванова

И все же у поэта были и иные строфы о России:

Но это все высокая поэзия.

Приземленными были строки Дон Аминадо:

Надо было жить, устраиваться, приспосабливаться, обустраиваться…

По сути дела братская болгарская земля все же с трудом становилась своей. В чем трудность? – в стиле, который в жизни русского и болгарина был различен. В подтверждение – только одна картинка:

«Поведение русских. было странно и непонятно болгарам, вызывало их осуждение. Русские мужчины целовали руки у замужних женщин, причем не только у пожилых, но и совсем юных. Русские женщины свободно ходили в одиночку по городу, без стеснения встречались и разговаривали со знакомыми мужчинами. Летом они носили привезенные с родины легкие белые платья из «шитья» с вышитыми или вырезанными медальонами, «мережкой» и другой «сквозной» вышивкой. Под платьями у русских женщин были красивые нижние юбки с воланами, кружевами и вышитыми медальонами, которые служили для защиты от нескромных глаз прозрачных частей надетого сверху платья, но воспринимались болгарками в совершенно противоположном смысле. Доходило до того, что болгарская женщина хватала русскую за подол платья, поднимала его и, завидя более нарядную, чем верхнее платье, нижнюю юбку, кричала: ”Смотрите, они приехали соблазнять наших мужей!“, причем это иногда происходило в присутствии мужа-болгарина. Как это ни обидно и несправедливо, русских женщин часто называли “развалена рускиня”, то есть “развратная русская”»39.

Болгарки, привыкшие к традиционному платью, зачастую просто не воспринимали русских женщин, одетых по-европейски. Именно о таких модницах в юмористическом листке «абсолютно независимой мысли» под названием «Вопль!» в 1929 г. публиковались следующие стишки: