Богдан Хмельницкий

14. ЖЕЛТЫЕ ВОДЫ

Тревожное время переживала Украина весной 1648 года. Коронные войска еще в начале февраля двинулись к Черкасам. Там они разделились: сам коронный гетман остался в Черкасах, а товарищ его, польный гетман, отошел к Корсуну. С виду народ как будто и притих при появлении польского войска, но втихомолку все волновалось, все кипело, всюду носились тревожные слухи. Паны не верили в возможность восстания, они еще больше теснили хлопов. Где ни соберется толпа народа, смотришь, и панские слуги тут же с плетьми и палками, разгоняют их, как овец. Устраивается ли на селе пирушка, панские шпионы уже доносят пану, что хлопы собрались на совещание, опять разгоняют их и не принимают от них никаких разъяснений. У кого из поселян увидят оружие, отберут, а захочет сопротивляться, расстреляют без суда. Коронный гетман, по своем прибытии, тотчас же издал универсал к народу, чтобы все бежавшие в Сечь к Хмельницкому воротились домой, если не хотят поплатиться семьей и имуществом. И странное дело, как только он издал универсал, побеги увеличились, целые толпы бежали на Запорожье, особенно из панских поместий с левого берега. Оставшиеся у панов хлопы угрюмо смотрели на своих притеснителей и втайне принимали у себя каких-то богомольцев, странников, юродивых, нищих. Эти бродяги предсказывали, что скоро придет Богдан с запорожцами и тогда, стоит только захотеть, мигом можно избавиться от панов. Так прошли и февраль, и март. Коронные войска все еще собирались, паны не очень-то торопились. По случаю предстоящей войны они чуть не каждый день задавали пиры.

Настал и апрель. Пришло известие, что Хмельницкий уже собрал войско и думает расположиться между реками Тясмином и Днепром. Потоцкий собрал военный совет. На этот совет приехал и Калиновский; в нем участвовал и двадцатишестилетний сын коронного гетмана Стефан Потоцкий, были и Стефан Чарнецкий, и Шемберк, и много еще благородного шляхетства.

Калиновский предложил не медля двинуться на неприятеля:– Нам не надо терять времени; если мы пустим его вглубь Украины, силы его удвоятся, к нему пристанут казаки и хлопы. Он занял позицию между Тясмином и Днепром, но мы должны его оттуда вытеснить и разбить в открытом поле.

Потоцкий и сам не прочь был двинуться со всем войском, но он положил за правило никогда и ни в чем не соглашаться со своим товарищем.

– Пан польный гетман сам не ведает, что говорит, – возражал он Калиновскому. – Его величество всемилостивейший король не затем мне вверил войско, чтобы я завел его в пустыню и оставил край в добычу мятежникам. Да и стыдно посылать целое войско против горсти хлопов. Их можно разогнать плетьми, а не то что саблями. Чем меньше отряд, тем больше ему будет славы.

– Совершенно верно! – подтвердил пан Корецкий, один из полковников, владелец богатых имений в Волыни. – Думаю, что я разогнал бы их один со своими двумя тысячами жолнеров…

– Почем знать, – заметил осторожный Чарнецкий, – может быть силы неприятеля гораздо значительнее, чем мы предполагаем; по крайней мере носится молва, что на этот раз поднялось все Запорожье. Мое мнение послать нарочного к королю, просить у него войска для обороны Украины.

– Позвольте и мне, панове, высказать свое мнение, – проговорил молодой Потоцкий. – Нельзя нам стоять на месте, как будто у нас не хватает храбрости идти вперед навстречу неприятелю. Окрестные жители и так смотрят на нас недоверчиво. Если они только вообразят, что мы боимся, они восстанут поголовно. Поэтому нам необходимо выслать навстречу неприятелю сильный отряд, чтобы он разведал силы казаков и добыл языка.

Это мнение понравилось всем. Большая часть панов были даже уверены, что отряд этот совершенно истребит неприятеля, так как казаки разбегутся при одном виде регулярного войска.

– Кому же вручить начальство над этим отрядом? – спрашивали паны.

– Я полагаю разделить его на две части, – сказал коронный гетман. –Регистровых казаков отправить по Днепру на байдарках и к ним посадить пехотинцев, только заставить их присягнуть в верности королю. Другую же часть, жолнеров и драгун, отправить сухим путем, дать им пушек и телеги со съестными припасами…

– Пан коронный гетман позволит мне заметить, – перебил его Калиновский, – что никакого нет расчета делить войско. Мы не знаем неприятельских сил и можем погубить и тот, и другой отряд. И потом, что за нелепость заставить присягать?.. Неужели пан гетман думает, что это их удержит от измены?

– Пана польного гетмана прошу быть осмотрительнее в своих выражениях! – вспыхнув, закричал Потоцкий. – Я не мальчик, чтобы пан мне читал нотации…

Члены совета попытались замять эту неприятность.

– Я думаю, – благоразумно рассудил Чарнецкий, – оба отряда могут не слишком удаляться один от другого. Регистровых казаков можно послать под начальством пана наказного атамана Барабаша…

– Помилуйте, – вмешался опять Калиновский, – где Барабашу начальствовать над отрядом, да он заснет дорогой и неприятеля проспит.

– Это правда, что он немного стар, но казаки его уважают… Притом в верности его нельзя сомневаться…

– А над сухопутным отрядом прошу панов предоставить начальство мне, –поспешно заявил молодой Потоцкий.

Старый гетман с гордостью посмотрел на сына.

– Иди, сынок мой, и пусть история запишет славу твою. Он будет советником твоим, – продолжал он, указывая на Шемберка. – Пану комисару поручаю общее наблюдение за всей экспедицией, он наставит и направит моего молодого воина. Не возвращайтесь, пока не истребите всех мятежников. Пройдите и степи, и леса, разорите Сечь, а зачинщиков приведите на праведную казнь.

– Позвольте и мне, панове, присоединиться к отряду, – заговорил Чарнецкий. – Я лучше себя чувствую на поле битвы, чем за стенами укрепления. Здесь я вам мало принесу пользы.

– А пан Корецкий? – обратился Потоцкий к владельцу Корца.

– Н-нет, – замялся Корецкий, – я предпочитаю выждать неприятеля здесь.

Коронный гетман недолюбливал заносчивого пана и охотно бы отделался от него.

– Пан Корецкий, ведь, кажется, рассчитывал один со своими жолнерами разогнать мятежников? – обратился он к нему.

– Я ничего не рассчитывал и полагаю, что здесь я буду полезнее… Притом же мне крайне неудобно тащить в степь мой обширный обоз.

Пан Корецкий, действительно, владел таким огромным багажом, что его желание оставаться на месте было вполне естественно.

– Итак, панове, – закончил Потоцкий, мы останемся здесь. Будем надеяться, что наших услуг отчизне и не потребуется. Я твердо верю, что храбрые рыцари уничтожат вполне это, презренное скопище.

Польское войско выступило в поход, сопровождаемое многочисленным обозом; по Днепру спустились байдаки; они должны были одновременно с сухопутным отрядом подойти к неприятелю. Восемь дней шло войско по степи, болотам и лесам и к вечеру восьмого дня достигло наконец потока "Желтые воды". Поляки перешли поток и вдруг совсем вблизи, немного в стороне, увидели укрепленный казацкий лагерь, устроенный из возов.

– Стойте! – скомандовал Потоцкий, когда отряд приблизился настолько, что можно было хорошо различить, что делается в лагере.

– Надо приготовиться к битве! – говорили более опытные воины. –Казаки не утерпят, тотчас покинут укрепления и будут вызывать нас на бой. Весь отряд, выровняв ряды, сомкнулся в густую колонну и замер в ожидании нападения.

Прошло полчаса, еще полчаса, а казаки и не думали выходить из укрепления. Они стояли тихо, торжественно в своем четырехугольнике к великому удивлению ляхов.

– Хмельницкого, должно быть, нет в лагере, – пояснил Чарнецкий, –следует послать разведчиков осмотреть, нет ли где засады или не идет ли на нас еще большее войско… – Отчего запоздали регистровые с пехотой? –беспокоился Потоцкий, – они бы давно должны были приехать.

– Да, заметил со вздохом Шемберк, – сделали большую ошибку, что разделили войско на два отряда.

На берегу Днепра в это время происходило нечто иное. В день прибытия польского войска, за несколько часов до заката солнца, сторожевые казаки, расставленные Хмельницким по берегу Днепра для наблюдения за прибытием регистровых казаков, заметили один байдак, опередивший всех прочих на несколько часов.

На нем находился Кречовский со своим отрядом. Он подъехал к берегу и окликнул казака, которого заметил в кустах.

– Послушай, друже! – сказал он ему. – Пан Хмельницкий недалеко?

– Колли мы тут стоим, пане, – отвечал бойко казак, – значит недалеко. – А силы у вас много?

– Ой, пане, много! – отвечал казак и рассчитывал уже, что его возьмут его в плен.

Каково же было его удивление, когда Кречовский быстро сказал ему:

– Скачи же скорее к пану Хмельницкому и скажи ему, что пан Кречовский желает его видеть. Да не забудь прибавить, что пан Кречовский приехал вперед со своим отрядом.

Казак поскакал и передал известие Хмельницкому.

– Гей, Ивашко! Седлай коня, да скажи Ганже, чтобы он тоже обирался.

– Смотри, батько, не обман ли? – предостерег Ивашко. – Не взять ли с собой казаков побольше?

– Не нужно, мы ненадолго, живо назад вернемся.

Они поскакали к Днепру, где Кречовский уже выстроил свой отряд и приветствовал Хмельницкого:

– Вот, пане гетмане, – с улыбкой сказал он, посматривая на бунчук и булаву в руках Богдана, – пришлось нам свидеться и при лучших обстоятельствах, чем в последний раз. Теперь надо действовать умненько, чтобы заручиться всеми регистровыми…

– А сколько их? – спросил Хмельницкий.

– Шесть тысяч вместе с пехотой. Есть ли у пана гетмана надежный человек, чтобы оставить его здесь, вместо себя?

– Я оставлю Ганжу. А на ваших казаков можно положиться?

– Мои казаки уже давно подготовлены, – отвечал Кречовский. Да вот можешь сам с ними переговорить.

– Братья казаки, – обратился Хмельницкий к отряду. – Будете ли вы нам служить верой и правдой?

– Будем, батько, все пойдем на ляхов! Нам присяга не присяга, ее взяли с нас силой. Мы и Барабаша с другими казаками клоним, а не пойдет добром, так заставим силой, даром, что он теплейший друг ляхов.

– Спасибо, братья казаки! Дай Бог нам удачу…

Отдав несколько приказаний Ганже, Хмельницкий с Ивашком поскакали назад и незамеченными проскользнули в лагерь со стороны, противоположной польскому отряду.

Уже совсем стемнело, когда приплыли и барабашевцы к так называемому "Каменному затону", где их уже ждал Кречовский. Одни причалили к береге и вышли, другие остались в лодках, намереваясь выйти на берег на другой день утром. Начальство все оставалось в лодках. На берегу толклись только казаки да пехотинцы, одетые в немецкое платье. Между ними появился Ганжа. – На черную раду! На черную раду! – скликал он.

Казаки столпились около него.

– Панове казаки! – кричал Ганжа, – я послан от Богдана Хмельницкого напомнить вам, что все мы братья, что всех нас породила общая мать, Украина. Как же мы поднимем друг на друга руку? Как вы решитесь пролить кровь ваших братьев? Да и за что лучше стоять: за костел или за церковь православную?

– Правду он говорит, – толковали в толпе. – Ляхи наши недруги; они заплатят нам неволей, стоит ли помогать им против братьев наших казаков?.. В несколько минут весть о том, что говорил Ганжа, разнеслась по всем лодкам. Все шесть тысяч казаков, как один человек, стали за казацкое дело, побросали знамена, значки, порвали и растоптали их. Шляхтичи, начальники отрядов, попрятались в лодках; они чувствовали, что погибель их неминуема. – Бить изменников! – кричали казаки. – Смерть отступникам!

Барабаш спал в одной из лодок. Услышав шум, он вскочил и схватился за оружие. Кругом он увидел казаков с угрюмыми лицами, с обнаженными саблями. – Он враг церкви святой! – кричали одни.

– Он предатель! – вопили другие.

– Он таил королевскую грамоту! – напоминали третьи.

– Казнил казаков в угодность панам!

Однако никто не решался первым поднять руку на старика. Барабаш стоял бледный, растерянный, предчувствуя, что настал его смертный час. Наконец Филон Джеджалык закричал:

– Что тут долго думать; кто тянет к панам, тот не наш!

С этими словами он с силой вонзил копье в грудь старика, поднял труп его через борт лодки и бросил в Днепр.

Это было только началом. Та же участь постигла и других шляхтичей, их изрубили и побросали в реку. Потом расправились и с казаками, подозреваемыми в преданности панам. Наконец собрали раду и выбрали есаулом казака Кривулю. Новый есаул тотчас послал гонца к Хмельницкому.

Несмотря на то, что было еще очень раннее утро, Хмельницкий уже ходил по лагерю и отдавал приказания. В это время предстал перед ним гонец.

– Регистровые казаки бьют тебе челом, батько! – сказал гонец. – Все мы готовы встать под твои знамена, только распорядись выслать к нам коней. – Кони будут! – отвечал Хмельницкий.

Он тотчас же послал гонца к Тугай-бею, скрытно стоявшему в тылу поляков.

– Скажешь татарину, – наказывал он гонцу, – что все регистровые и пехота перешли на мою сторону. Проси его послать им коней, у татар, ведь, всегда тройной запас.

В польском лагере с самого утра все уже были на ногах, да впрочем в эту ночь никто и не ложился спать, опасаясь внезапного нападения казаков. Потоцкий осматривал войска, Шемберк и Чарнецкий сопровождали его.

– Я снова настаиваю, что надо послать разведчиков, – сказал Чарнецкий.

– Теперь это довольно трудно сделать, – возразил Потоцкий, – при дневном свете их тотчас же изловят, и мы доставим только языка неприятелю… Однако, что это? – сказал он, прислушиваясь. – Как будто конский топот?

Шемберк, всматриваясь в даль, заметил:

– Да, вот и пыль! Это, наверное, барабашевцы! Слава Иисусу! Теперь нам победа легко достанется!

Войска тоже заметили приближающихся драгун и казаков и приветствовали их громкими восклицаниями. По всему лагерю пронеслась весть о прибывшем подкреплении.

– Слава Иисусу! – слышалось со всех сторон. – Теперь разобьем врагов, возьмем в плен самого Хмельницкого и приведен к пану гетману.

Только осторожный Чарнецкий недоверчиво всматривался в приближавшийся отряд и с сомнением в голосе спросил:

– Однако, откуда же они достали коней? Да и кони татарские!

Это простое соображение никому раньше не пришло в голову. Теперь же все с беспокойством смотрели за отрядом.

Барабашевцы, поравнявшись с лагерем, быстро проскакали мимо и направились прямо к казацкому табору.

Поляки не верили своим глазам.

– Это невиданная, неслыханная измена! Они насмеялись над нами. Проклятые казаки, им нельзя верить ни на волос!

В лагере произошло общее замешательство: все кричали, все проклинали; только одни драгуны или, вернее, казаки, одетые в драгунский мундир, стояли мрачные, угрюмые, смотрели туда, куда ускакали барабашевцы. В эту минуту они чувствовали себя тоже русскими, и затаенная ненависть к панам так и просилась наружу.

– Что же, братья, – шептали смельчаки, – долго мы будем против своих же воевать? Если они не побоялись, проскакали мимо лагеря к Богдану, то чего же мы трусим? Эти паны думают, что если они одели нас в немецкое платье, то мы уж и веру свою православную забыли. Не бывать этому, не погубим наших душ!

Хмельницкий на виду всего польского лагеря гарцевал перед своим табором на белом коне с белым знаменем. На знамени красовалась надпись: "Покой христианству". Приблизившись к Богдану, барабашевцы остановились; Кривуля с несколькими выборными соскочил с коней и, отвешивая низкий поклон, проговорил:

– Клянемся тебе, Богдане! Мы пришли служить верой и правдой церкви святой и матери нашей Украине.

– Рыцари молодцы! – отвечал Хмельницкий, – не ради славы или добычи мы взялись за сабли. Нет, мы обороняем жизнь свою, защищаем жен и детей наших. Даже зверям и птицам Бог дал для защиты зубы и когти, как же нам не вступиться за веру, за честь, за вольность. Поляки все у нас отняли, они взяли нас в неволю на собственной земле нашей; они замучили гетманов наших; кровь этих мучеников вопиет к вам, души их просят отмстить за них и за всю Украину.

– Не дадим веры нашей на поругание, – воскликнули барабашевцы, –кровью нашей смоем все обиды…

С криками: "Да здравствует Украина!" поскакали они в казацкий лагерь, где их дружно приветствовали запорожцы ответными криками.

Поляки все это видели и совсем упали духом.

– Приглашаю панов на совет, – проговорил Потоцкий собравшимся около него начальникам.

С понурыми головами, с вытянутыми печальными лицами собрались паны в палатку Потоцкого. Потоцкий стоял поодаль с Чарнецким и о чем-то горячо разговаривал. В кучке панов шли тоже оживленные споры.

– Не стоит нам стоять в бездействии, надо ударить на них, смять и не давать оправиться, – говорили одни.

– Вы не знаете казаков, – возражали другие, – невозможно штурмовать казацкий лагерь без пехоты. А где она у нас?

– Я уверен, что эти низкие хлопы боятся нас, – заметил какой-то длинный шляхтич. – Вот уже второй день, как они не выходят из своей засады. Вытравить бы их оттуда, как диких зверей, да и перебить всех.

– Казаки хитры, – возражали ему, – какая им нужда покидать укрепление. Посмотрите, как прочно установили они свои возы; они выждут, когда мы на них бросимся, потом и устроят нам какую-нибудь облаву…

Спор был прерван: началось заседание.

Говорили много, говорили все, каждый предлагал свое; но все предложения оказались неприменимыми к делу. Чарнецкий молча выслушал мнения панов и, когда все остальные затихли, сам начал речь:

– Правда, панове, – говорил он, – что с изменой барабашевцев всякая надежда на победу пропала. Силы наши так малы, что нам не выбить казаков из лагеря; но если мы хорошо укрепимся, то можем долго продержаться. Казаки выбрали не вполне удобную позицию, нам легко сдерживать их перестрелкой, а тем временем известить гетмана об измене казаков и просить его прислать побольше пехоты; ее нам, действительно, недостает.

Все согласились с мнением Чарнецкого и тотчас же составили письмо к гетману.

– Я предлагаю послать Яцка Райского, – сказал Шемберк. – Он ловок и расторопен, проскользнет, как угорь.

Яцка послали. Стали готовиться к переходу за Желтые воды. Переправа заняла довольно много времени. Особенное затруднение представлял обоз, состоявший из бесчисленных возов со всякой кладью. Паны тащили с собой в поход посуду, платье, провизию, точно они отправлялись не в поход, а на пиршество. При переправе многочиленная прислуга бранилась, суетилась, толкалась около возов, каждый спешил перевезти свое, никто не слушался. Наконец понемногу все переправили, возы установили четырехугольником, а кругом за версту насыпали вал и поставили на него пушки.

Хмельницкий дал полякам вполне устроиться. Казаки несколько раз порывались ударить на врага, но он их удерживал. Табор подвинули к самым Желтым водам, и начали перестрелку. Поляки усердно обстреливали казацкий лагерь из пушек, но Богдан запретил отвечать им сильным огнем: в его расчеты входило дать полякам набраться храбрости.

– Что же, батько, долго мы будем стоять, опустя руки? – недовольным тоном спрашивал его Ивашко.