Богдан Хмельницкий

– А тебе бы, небось, поскорее в бой хотелось? – шутливо проговорил Богдан. – Поспеешь еще… Если же тебе хочется дела, то вот тебе и поручение. Видишь болото? За этим болотом стоит Тугай-бей.

– Как? – удивился Ивашко. – Болото это за потоком, а Тугай-бей стоял у нас в тылу.

– Прозевал, хлопец! – засмеялся Богдан. – Пока поляки переправлялись, и татарин не дремал, переправился тоже. Теперь он у них по соседству, только медлит, проклятый, хитер. Скачи к нему и скажи от моего имени, чтобы он нападал на ляхов с тылу врасплох, тогда и мы приударим на них. Будет отнекиваться, скажи, что без его помощи казаки битвы начать не могут. Да скачи в объезд, переправа там за болотом удобная.

– Хорошо, батько! – проговорил Ивашко.

Он быстро вскочил на коня и помчался в степь. Долго Богдан ждал его, прошел и полдень, а Ивашка нет, как нет.

– Ой, не случилось ли с хлопцем беды? – говорил Богдан окружавшим его казацким атаманам.

– Что нам его ждать с ответом? Быть может и в самом деле не воротится, – говорили те, – а мы тут сиди. Пусти нас на ляхов, приударим на них со всех сторон, окружим, сомнем, а татары пусть их добивают.

– Нет, храбрые рыцари, подождем; первый удар должен быть силен и верен.

– Ну, пусти нас хоть погарцевать! – просили казаки.

– Что вы, как дети, игрушек у меня просите! – крикнул на них вышедший из терпения Богдан. – Мне каждая ваша голова теперь вдвое дороже…

Казаки примолкли, но втайне ворчали на батька за его медлительность. Перестрелка шла вяло. Казаки подсмеивались, что батько пороху жалел. Богдан не обращал внимания на их шутки, резко и сердито отдавал приказания, и никто не смел ему перечить. Он втайне волновался, не получая известий от Тугай-бея. "Обманет, собака", думал он, "изменит, перейдет к ляхам… Что тогда?”

Закатилось, наконец, и солнце, настала ночь, а Ивашка все не было. Богдан нетерпеливо ходил взад и вперед перед своей палаткой и не думал ложиться спать. Вдруг чуткое ухо его услышало приближающийся топот коня, а привычный глаз в темноте разглядел всадника. Через несколько минут перед ним остановился Бурко и Ивашка соскочил на землю.

– Радостные вести, батько! – крикнул он. Уломал я татарина. Больно не хотел он начинать битву. Целых полдня у нас шли переговоры… А как после полудня у вас началась перестрелка, я ему и говорю: "Смотри Тугай-бей, богатырь ты храбрый, а на этот раз упустишь добычу, надоест казакам, грянут они на ляхов, разобьют, похватают все, тебе ничего и не достанется". Он сейчас послал разведчиков языка добыть из польского лагеря. К вечеру татары притащили жолнера, Тугай-бей сам его допрашивал. Как узнал, что поляков немного, что у них в лагере беспорядки, сейчас же послал отряд им в тыл. Татары засели за пригорком в ложбине, поляки и не чуют этого…

– Это хорошо! – сказал Богдан. – Завтра с утра можно и начинать.

– А вот, батько, и еще известие, – продолжал Довгун, – пойманный лях сказал Тугай-бею, что поляки отправили к гетману какого-то шляхтича с письмом, просят о помощи. Тугай-бей тотчас же отрядил за ним в погоню.

– Это дело! – сказал Богдан. – Пошлем и мы своих, в степи укрыться трудно, всякий сурок виден. А теперь надо отдохнуть перед боем.

Они распрощались и пошли спать; но Хмельницкому плохо спалось…

Задолго до солнечного восхода он уже был на ногах… Скоро радостный клич разнесся по всему табору: "На ляхов, на ляхов!" повторяли все. Трубачи трубили в трубы, литаврщики били в бубны, повсюду неслась лихая казацкая песня, все ликовали. Хмельницкий сел на своего белого коня и велел построиться. Менее чем через полчаса все войско стройными рядами стояло внутри четырехугольника… Хмельницкий подал знак, боевая музыка замолкла, настала мертвая тишина.

– Рыцари молодцы, славные казаки запорожцы! Настал час грудью постоять за веру православную. Вспомните славу дедов ваших, что разнеслась по всему свету; встаньте смело против ляшской силы, добудьте славы и рыцарства вечного… Кто за Бога, за того Бог!

Сказав это он быстро повернул своего коня и властным движением руки указал на польский лагерь.

Как бурное море загудела и заколыхалась безмолвная до тех пор масса воинов.

– Постоим за себя! На ляхов! Не побоимся пугал в леопардовых кожах, не застращают они нас перьями на шляпах!

– Вперед, братья! – вскричали атаманы.

Как поток лавы все казацкое войско двинулось из лагеря, перебежало ровное пространство до потока, быстро кинулось в воду, переплыло речку и стремительно бросилось на польский обоз.

Поляки мужественно встретили нападавших. Артиллерия дала дружный залп по осаждающим. Прекрасная польская конница правильными рядами двинулась на казаков; рядом с конницей выехали и драгуны, но они шли неохотно, –начальники их о чем-то шептались.

Потоцкий успел объехать все ряды, ободряя воинов и отдавая приказания.

Между тем в тылу польского войска из-за пригорков понемногу один за другим вырастали татарские всадники… Они крались, как кошки; лошади их неслышно ступали неподкованными копытами по мягкой почве. Вот уже казаки вступили в бой с польской конницей, вот уже конница смяла передние ряды, как вдруг сзади за лагерем послышались крики "Алла!", и целые сотни татар окружили войско.

Драгуны в эту минуту тоже остановились.

– Братья! – крикнули драгунские начальники своим казакам. – Неужто мы двинемся на своих? У кого подымется рука?

Казаки, тем временем, оправившись от первого натиска, стали наступать со всех сторон на коронных жолнеров. Драгуны стали незаметно подаваться назад, потом сразу ловким движением повернули вправо, покинули польские ряды и вихрем понеслись к казакам Богдана.

Безотчетный страх охватил польское войско. Все пришло в замешательство, хоругви смялись, ряды совершенно расстроились; напрасно начальники старались собрать свои отряды, всякий летел, сломя голову, куда ему вздумалось, а пушки, вместо того, чтобы удерживать неприятеля, последовали за бегущими. Все, по-видимому, совершенно растерялись, кроме молодого главнокомандующего. Потоцкий удерживал бегущих, старался их успокоить.

– Неужели вы хотите походить на овец? – кричал он. – Если нам суждено умереть, умрем в битве, бегство не спасет нас, а только покроет стыдом ваши головы.

Громкий уверенный голос молодого вождя, его спокойное самообладание отрезвили бегущих. Орудия снова установили на валах, обратили против неприятеля и стали отстреливаться. Перестрелка длилась до вечера. Казаки несколько раз пробовали атаковать обоз, но получали сильный отпор; наконец темнота прекратила битву.

Вернувшись в табор, Богдан нашел там разведчиков, поймавших в степи польского шляхтича в одежде нищего. Это и был пан Райский. Обыскав его, нашли у него письмо к коронному гетману. Это письмо было прочитано в собрании старшин.

– Ну, братья, завтра надо опять ударить ляхов! – сказал Хмельницкий, распуская собрание, – только что-то погода хмурится, как бы не начались дожди.

Хмельницкий был прав: на следующий день погода была пасмурная; свинцовые тучи нависли над степью и угрожали разразиться потоками ливня. Казаки снова штурмовали польский обоз; целых пять часов длилась битва, упорная, страшная, такая, что у жолнеров руки переставали действовать от постоянной работы.

Поляки сделали ошибку, они запаслись ни травой, ни водой. Когда казаки облегли их лагерь, им грозила страшная смерть от жажды.

Вдруг полил дождь: вся степь через несколько часов размокла; пешие и конные вязли в грязи, порох отсырел; битва прекратилась сама собой. Жутко было панам сидеть в лагере. Один из казацких атаманов показал им, высоко подняв над головой, письмо Райского и громко крикнул:

– Гей, панове! Не надейтесь на гетмана, не будет вам помощи, ваш пан посол сидит у нас взаперти. Лучше поскорее сдавайтесь, пока вы еще не перемерли от голода!

Наконец, подъехал к окопам и сам Хмельницкий.

– Не губите себя, панове! – закричал он. Я вам зла не желаю, пришлите кого-нибудь для переговоров, да поскорее, пока не двинулись на вас татары. Потоцкий собрал в своей палатке совет.

– Что делать, панове? – спросил он.

– Что тут делать, – заговорили паны, – надо посылать кого-нибудь для переговоров. Того и гляди нагрянут татары, а от них нечего ждать спасения. – Кого же послать?

– Позвольте мне ехать, панове! – вызвался Чарнецкий. – Я надеюсь уговорить Хмельницкого и склонить его на выгодные условия.

– Смотрите, смотрите! Посол едет! – пронеслось по казацкому табору, когда Чарнецкий в сопровождении трубача, с белым значком приблизился к стоянке казаков.

Кто-то затянул шутовскую песню о ляхах, но Хмельницкий, вышедший из палатки, грозно сверкнул очами на столпившихся казаков и велел им разойтись. – Милости прошу, пан Чарнецкий! – приветливо встретил он посла. – Рад видеть у себя дорого гостя. Прошу не побрезговать на угощении, –прибавил он, вводя его в палатку, – мы живем по походному, по-казацки. Но от горилки пан, как храбрый воин, не откажется?

В палатку набралось несколько знатных казаков и началось угощение.

– Не лучше ли нам приступить к делу? – возразил Чарнецкий.

– Поспеем еще, – успокаивал Богдан.

– Други и товарищи! – обратился он к казакам. – Будем чествовать храброго вождя и знаменитого вояку.

Чарки загремели, всякий спешил сказать что-либо приятное Чарнецкому. Но лишь только он заикался о переговорах, его тотчас же перебивали и заговаривали о другом. В самом разгаре пира Богдан потихоньку сделал знак Брыкалку и вместе с ним вышел из палатки.

– Сейчас же скачи к Туга-Бею! – сказал он. – Сообщи ему все, скажи, что посол польский сидит у меня, и я его не выпущу, затяну переговоры, как можно дольше, на сутки, на двое, а он тем временем, чтобы не дремал. Когда я поляков выпущу из лагеря, пусть идет за ними следом и расправится, как знает.

Брыкалок поскакал к мурзе, а Богдан вернулся к пирующим и снова стал угощать Чарнецкого. До поздней ночи продолжался пир. Чарнецкий не решился заговорить о деле и оставил эти переговоры до утра.

На другой день он вошел к Хмельницкому. На столе снова стояли горилка и закуска.

– Не угодно ли пану опохмелиться? – предложил Богдан.

– Нет, уж благодарю, пан Богдан, в другой раз, а теперь поговорим о деле, – настойчиво возразил Чарнецкий.

– Поговорим, поговорим, пане, отчего же не поговорить, – небрежно отвечал Хмельницкий. – Чего же собственно пан желает?

– Пан Богдан знает, что я прислан для переговоров. Какие условия ему угодно поставить нашему войску?

– Какая же мне необходимость ставить условия? Да и как я могу с паном Чарнецким толковать о делах казацких, когда в польском лагере нет ни сенатора, ни уполномоченного от сейма? Кому я заявлю наши претензии и объясню причины, побудившие казаков взяться за оружие?

– Но тогда зачем же пан требовал кого-нибудь для переговоров? – с досадой возразил Чарнецкий.

– Мне жаль вас, панове! – с лукавой улыбкой сказал Хмельницкий, потрепав Чарнецкого по плечу. – Что будет, если придет Туга-бей? Мне татар не сдержать, они ляхов разгромят…

– Чего же пан хочет от нас? – спросил Чарнецкий.

– Немногого! – отвечал Хмельницкий. – Отдайте нам пушки и тогда идите с Богом домой.

Чарнецкий задумался.

– Не знаю, – отвечал он нерешительно, – я передам это требование панам…

– О, пану Чарнецкому нечего беспокоится, я могу отправить в польский лагерь казаков.

– Но почему же? – с удивлением спросил Чарнецкий. – Я не пленник.

– Пан посол понимает, что в польском лагере есть казацкие заложники. Кто мне поручится, что они невредимо возвратятся в табор?

Чарнецкий закусил губу и нетерпеливо схватился за эфес шпаги.

– Пан Хмельницкий имеет дело с благородным шляхетством!

– Не горячись, пан посол! – со смехом отвечал Хмельницкий. – Ничего нет мудреного, что казаки не доверяют панам: благородное шляхетство достаточно их обманывало.

Чарнецкий сдержался и замолчал, а Хмельницкий позвал нескольких казаков и послал их с предложением в польский лагерь.

Панам некогда было раздумывать, они то и дело ждали, что нагрянут татары, и готовы были выполнить всякое условие, лишь бы выиграть время и отступить.

– Дайте клятву, что вы не обманете нас! – сказал Потоцкий казацким послам.

Казаки поклялись. Тогда Потоцкий отдал приказ отвезти пушки в казацкий табор и возвратить заложников. Казаки с триумфом встретили военную добычу и устроили по этому поводу пир.

– Вот так славно! – говорили они. – Из наших пяти одна лопнула, а тут вдруг нежданно, негаданно взамен целых двенадцать приехало; пригодятся нам ляхов же бить.

Увидав возвратившихся заложников, Чарнецкий стал Хмельницкого отпустить его.

– Разве худо пану послу живется у меня? – с улыбкой возразил Хмельницкий, – прошу его еще у нас погостить: он слишком опасный для меня соперник: в польском лагере обойдутся и без него.

Чарнецкому ничего не оставалось делать, как покориться своей участи, но о смутно надеялся, что паны потребуют его возвращения у Богдана. Надежда эта оказалась тщетной. Паны рады были поскорей убраться: живо снялись с лагеря и собрались в обратный путь.

Брыкалок вернулся от Тугай-бея.

– Ну, что, с какими вестями? – спросил его Хмельницкий.

– Тугай-бей стоит наготове и в ночь двинется по пятам.

– Хорошо! – проговорил Хмельницкий. – Теперь ты мне исполни другое поручение. Знаешь ты яр, что лежит за двадцать верст отсюда.

– Это "Княжьи бараки"? Как не знать!

– Ну так выбери ловких казаков человек двадцать, скачите туда в объезд, наройте рвов на дороге, набросайте деревьев и каменьев и ждите в засаде.

Отпустив Брыкалка, Хмельницкий распорядился сняться с табора и двинуться следом за поляками.

На другой день поляки подошли к лесистому яру "Княжьи Байраки". Не успели они войти в лес, как сзади послышались крики: "Алла", и появились целые тучи татар. Среди поляков произошло смятение.

– Измена, предательство! – кричали все.

Лошади под тучами стрел метались, падали; тяжелые возы вязли в болотистом грунте, и их невозможно было перетащить через лесистые буерки, тем более, что всюду по дороге лежали деревья, каменья, нагроможденные искусными руками казаков. Польские пушки не остались при этом без дела. Татары взяли их у казаков и направили против поляков. Полнейший беспорядок царствовал в польском отряде. Одни кричали:

– Сдавайтесь, панове!

Другие бежали вперед, вязли в грязи, спотыкались, падали, третьи теряли всякое присутствие духа, стояли в бездействии, опустив руки. Потоцкий был ранен в грудь, но он не терял мужества.

– Панове, – кричал он, стараясь ободрить растерявшихся воинов, – не посрамим себя, не сдадимся врагу, лучше честная смерть в бою, будем защищаться до последней капли крови!

Около него собралась кучка храбрецов; они поспешно стали копать укрепление, набросали деревьев, каменьев, насыпали вал в виде четырехугольника и стали отбиваться саблями.

Несколько времени продолжалась эта упорная защита; но, наконец, сильный натиск татар сломил сопротивление осажденных; со всех сторон ворвавшись в укрепление, они сошлись в середине четырехугольника. Потоцкий истекал кровью, в пылу битвы он не замечал нанесенных ему ран и теперь, умирающий, был взят в плен. Вслед за тем все оставшиеся в живых положили оружие. Между ними были Шемберк и Сапега.

– Добро пожаловать, панове! – встретил их Хмельницкий. – Пан комисар, верно, не рассчитывал быть моим пленником?

– Что делать, пан Богдан, – отвечал Шемберк, – счастье на войне изменчиво.

– Счастье потому оставило ляхов, что паны не хотели жить в мире с казаками-молодцами, им лучше было ладить с жидами-разбойниками, а вот теперь придется ладить с татарами, – сказал Богдан и отошел от пленников. Умирающий Потоцкий всю ночь метался в бреду; под утро, когда войско двинулось дальше в степь, он пришел в себя, но чувствовал себя очень плохо.

– Бедный, бедный пане Степане, – говорили вокруг него казаки, – не попал ты на Запорожье, не нашел, видно, шляху (дороги).

Но сквозь насмешки чувствовалось искренне сочувствие к молодому герою, так рано прощавшемуся с жизнью. Его бледное страдальческое лицо уже носило на себе печать смерти.

– Мне худо, – прошептал он, наконец, – остановите повозку… Снимите меня на землю…

Казаки исполнили его желание.

– Чарнецкого… – проговорил он.

Привели пана Чарнецкого. Со слезами на глазах стоял над ним старый воин и, опустив голову, прислушивался к последним словам умирающего.

– Скажите…

Отцу… – шептал тот, – скажите…

Что я…

Как рыцарь…

Голос его прервался, смерть сделала свое дело.

Чарнецкий молча нагнулся над ним, поцеловал его в лоб и закрыл ему глаза.

– Бедный юноша, – проговорил он тихо, – пока есть во мне хоть капля крови, я буду мстить за тебя, как за родного сына. Лишь бы избавиться от этой позорной неволи, – прибавил он, уходя за своими сторожами.

– Пане Богдане, – проговорил Ивашко на одном из привалов, просовывая голову в дверь походной палатки, – тебя хочет видеть один из пленных шляхтичей.

– Кто такой?

– Он называет себя Иваном Выговским.

– Приведи! Посмотрим, что ему нужно.

Вошел приземистый, юркий, не старый еще человек, с чрезвычайно подвижным лицом и быстрыми, проницательными глазами. Он упал на колени перед Хмельницким.

– Прошу у пана гетмана, – проговорил он, – одной милости…

– Что угодно пану? – холодно спросил Богдан.

– Прошу пана взять меня к себе на службу, я могу ему быть полезен, как писарь.

Богдан с удивлением оглянул его. Ему действительно недоставало человека, сведущего в письме, и он еще недавно сетовал на то, что приходится вести самому всю обширную переписку. Однако, природное недоверие взяло верх, и он проговорил:

– Пан Выговский слишком многого просит; сделать ни с того ни с сего пленного шляхтича своим писцом, то есть поверенным всех своих дел – это было бы слишком опрометчиво с моей стороны.

– Пан гетман может убедиться в моем чистосердечном желании ему служить. Он может возложить на меня какие ему угодно поручения, в виде искуса; если я изменю своему слову, он потеряет только одного ничтожного, никому неизвестного пленного, а если окажусь преданным, приобретет толкового и знающего писаря.

Богдан подумал.

– У пана, кажется, дельная голова на плечах, – сказал он, наконец. –Посмотрим, испытание же я назначаю вот какое: пан получает свободу и отправляется в Чигирин в качестве одного из стражников при пленных панах. Там он подготовит город к сдаче и в то же время соберет мне вести о Чаплинском и его жене; пани Марину повидает лично, передаст ей мое письмо, конечно, тайно, а затем ответ от нее получит устный и воротится сюда, ко мне.

– Понимаю, пан гетман, и постараюсь исполнить все в точности. Прошу пана верить, что я провижу вдали его славу, – прибавил он, – и что мне гораздо выгоднее служить ему, чем тянуть на панскую сторону.

– Хорошо, увидим, увидим! – отвечал Хмельницкий.

Он подозвал дежурного казака и велел объявить страже, что отныне пленник Выговский свободен и назначается тоже одним из стражников при обозе, отправляющемся с пленными в Чигирин.

Выговский отвесил низкий поклон и, высоко подняв голову, вышел из гетманской палатки. Он уже чувствовал себя будущей правой рукой Хмельницкого и заранее предвкушал свое могущество.