- -
- 100%
- +
Пролог
Я просила дать мне инструктора-женщину, опытную и терпеливую, как ткацкий станок, с пониманием тонкостей девичьей психологии. А мне назначили старикана, который с первой же минуты стал орать, будто я новобранец, а он злобный старшина. Спасибо хоть не матом.
Кто меня знает, подтвердит: если на меня орать, я не смогу даже шнурки завязать, не то что справиться впервые за рулем. А тут выезжаем на улицу, и не куда-то, а в самую гущу, где машины прут, будто стадо бизонов. У меня блузка прилипла к спине, педали путаются, руки дрожат. А этот орет:
– Ты чего к обочине прижимаешься? К парню своему прижиматься будешь! Перестраивайся влево!
Не скажу, что мной легко командовать, но тут как на веревке потянуло – он кричит, я перестраиваюсь. Впереди развилка, я налево… и выезжаю на мост. И хоть бы пробка, хоть бы затор – так нет, движение бешеное, все обгоняют, подрезают, орут сигналами, будто сожрать тебя хотят, и царит бесчеловечная конкурентная борьба за каждую пядь асфальта.
– Я же в первый раз выехала! – ору. Вернее, пищу: в горле-то пересохло. А он в ответ:
– Тебе права нужны, чтобы тараканов бить или нормально ездить?
– У меня, – шепчу, – нет тараканов.
Он давай хохотать:
– У всех студенток в голове тараканы! Переключай на четвертую, вперед, работай!
Мне бы заподозрить неладное – все-таки он инструктор, за меня отвечает, а тут мы в центре огромного путепровода, и ясно, что я не справляюсь. Но он меня достал до самых печенок. Я на него посмотрела, как космический десантник на Чужого, и от злости даже стала лучше соображать.
А он рад стараться:
– Быстрее! Здесь сто разрешено!
На знаке ясно написано – восемьдесят. И подгрести бы мне к тротуару, и выйти бы из машины, и сказать: чему ты меня учишь, старый вредитель? Но нет, меня как переклинило. Черный «мерин», который шел слева, притормозил от моей наглости и пропустил в свой ряд – наверное, никогда не видел, чтобы машинка с позорным «У» среди бела дня устраивала стритрейсинг.
А этот кричит:
– Варежку закрой, муха влетит! Ты за рулем, а не прыщи давишь, не снижай обороты!
Я уже почти ничего не вижу – пот заливает глаза, сердце в ушах барабанит, и хочется моему наставнику врезать как следует, но руки заняты. И я почти вслух клянусь себе никогда никогда-никогда больше не садиться за руль, ни с этим инструктором, ни еще с каким – только метро!
И вдруг какой-то развозчик пиццы на ярко-желтой «Сонате» влезает в мой ряд на скорости сто, я вижу его – как пудреницу в своих руках, до последней царапинки. И вижу, что сейчас въеду в него и «Скорая» будет жалобно сигналить, пробираясь в московских пробках к тому, что от нас останется…
Я выворачиваю руль и как-то незаметно перемещаюсь за двойную осевую. Вместе с инструктором, машиной, вместе с сумкой на заднем сиденье, вместе с тряпочкой для протирания стекла и запахом яблочного освежителя – со всем этим хозяйством уплываю влево, а навстречу мне из-за горки прет грузовик.
Вот он в пяти метрах. В двух. Вот он прямо передо мной.
Все.
* * *Сижу, вцепившись в руль. Минуту, другую, третью.
– Тетя, ты едешь или так сидишь?
Поднимаю голову.
Вижу ангела: глазки голубые, волосики льняные, на футболке – внезапно – Спайдермен. Ангел мною недоволен, супит прозрачные бровки:
– Здесь очередь, между прочим!
Очередь в раю? Или это не рай?!
Постепенно возвращаются звуки: птички поют, дети визжат. Точно рай, можно выдыхать. В аду они бы не так визжали…
Ангел ждет. Я поднимаюсь и вылезаю из машины – а это, оказывается, электромобильчик для дошкольников, как я туда вписалась – ума не приложу.
Ветер приносит запах дерьма. Звериного, травяного, как в цирке. Или в деревне? Совсем рядом вольер с бизонами. Вон стоят, повернули ко мне рогатые головы… Все-таки ад?!
Плюхаюсь на скамейку. Сижу, туплю. Я жива.
Звонит телефон.
– Алло? Даша? Ты где?!
– Я в зоопарке, мама.
– Там тебе и место! Со свиньями в одной клетке! Потому что ты свинья, обещала перезвонить – и что?!
Вчера вечером мы говорили с мамой по «скайпу». Она всегда так – сама выдумает проблему, сама начинает страдать.
– Еще раз выключишь телефон – я тебя убью своими руками! Потому что я тебя люблю и волнуюсь!
– Целую, – говорю в трубку. – Перезвоню потом. У меня зарядка садится.
Глава первая
Первичный инструктаж
Меня зовут Даша Лебедева. В детском саду у нас было четыре Даши и еще один мальчик Лебедев, мне совсем не родственник. Поэтому осознание собственной уникальности давалось мне с трудом.
Я рисую посредственно, пою так себе, в музыкальной школе проучилась ровно один год. Еще год потом ходила на волейбол и была позором команды. На гимнастику меня не взяли из-за плохой растяжки. Короче говоря, когда на небе раздавали таланты, меня явно оттеснили куда-то в конец очереди.
Единственное, что у меня получается талантливо, – мечтать. Я мечтаю, что в будущем, например, все люди будут жить, как дружные соседи в одном старом дворе, жалеть друг друга и понимать без слов. Любую болезнь можно будет вылечить одной таблеткой, а мясо станут растить в пробирках, и коровы с ферм разбегутся на волю, в пампасы.
И еще я мечтаю о настоящем доме, где был бы чердак, на котором можно хранить старые вещи и воспоминания. Но пока живу в общаге и в целом привыкла.
Наша с мамой однушка в Петрозаводске, где я родилась, была замечательным местом. Помню выпуклые линии на обоях в комнате, истертую плитку на полу крохотной кухни и огромный куст черемухи под окном. Помню, как ухала, включаясь, газовая колонка и как седоусый газовщик наклеил на нее суровую картинку: «Стой! Проверь тягу!»
Когда мы оттуда уезжали, мне едва исполнилось тринадцать. Было очень грустно, страшно и безысходно, казалось, заканчивается жизнь. При этом показывать настоящие чувства я не могла – следовало радоваться, потому что мама нашла себе любовь по переписке. А я же не враг своей маме, она и так из-за меня столько лет одна! И мы переехали к дяде Коле в Липецк, но ненадолго.
Вы ненавидите переезды так же люто, как ненавижу их я? Мама искала себя, меняя города и работу, сходясь то с одним, то с другим «приличным мужчиной». В восьмой, девятый, десятый и одиннадцатый класс я шла всякий раз в новую школу.
Меня бросало из крайности в крайность: то я лезла со всеми дружить, то «включала лидера», то, наоборот, забивалась в тень, чтобы меня оставили в покое. Я просто не могла нормально и уверенно ладить с людьми, обижалась на пустяки, лезла в драки, устраивала демарши, и примерно к ноябрю учителя уже меня ненавидели, а ровесники моббили всем классом.
К маю все чудесным образом налаживалось. Я начинала наконец нормально учиться и нормально жить, намечались какие-то симпатии и дружбы… Но летом мы переезжали, и все начиналось заново.
Окончив школу, я поклялась начать новую жизнь и в ознаменование этого решения одна приехала в Москву. На площади трех вокзалов, пока я вертела головой в поисках метро, из разрезанного бока моей черной дорожной сумки вытащили бумажник со всеми деньгами и паспортом, свежим аттестатом и результатами ЕГЭ, с рекомендательным письмом господину де Тревилю… Вру, рекомендательных писем у меня не водилось.
Обливаясь слезами, через три часа я отыскала свои бумаги в мусорном баке на одной из соседних улиц и была так счастлива, что сожалеть о деньгах казалось даже неприлично.
С красными глазами, опухшим носом, грязная, потная, я долго не решалась войти в храм науки, который был для меня символом недостижимого, прекрасного, созданного для других будущего. Они проходили мимо меня – уверенные в себе, высокие, спортивные, красивые выпускники лучших московских школ. Я стояла в стороне – растяпа и, в общем-то, середнячок. Так говорила моя первая учительница еще в Петрозаводске: середнячок, но усидчивая. Старательная, но растяпа! Написать такой сложный диктант – и пропустить мягкий знак в слове «мальчик»!
Я, может, так и ушла бы, но очень хотелось пить. А там внутри был кулер с бесплатной водой. Денег-то у меня осталось семь рублей с копейками.
И случилось чудо: у меня приняли документы и поселили в общагу на абитуру, потому что кроме ЕГЭ нужно было сдавать еще экзамены. Поселили, между прочим, вот в эту самую комнату, где мы сейчас, на втором курсе, живем с Настей. Комнатушка чем-то напоминает мне нашу квартиру в Петрозаводске – может, потому, что я считаю ее своим домом?
* * *Настя вскипятила чайник, заварила фруктовый чай в пакетиках, пододвинула чашку ко мне:
– Лебедева… а как у тебя отношения с наркотой?
Я поперхнулась:
– Никак! Траву курила один раз, в школе на выпускном! Попробовала – не понравилось. Все!
Настя задумчиво постучала ложкой о фарфоровый край:
– Если ты без всякой химии такие глюки ловишь – ты же находка для пушера…
– Слушай, Насть, не смешно. В первый раз человек выехал, да если бы еще на автомате, а это ведь механика, тут думаешь, как не заглохнуть, а он орет – не замедляй…
– Кто орет? – Настя подняла аккуратные светлые брови.
– Инструктор!
– Лебедева, опомнись. Не было никакого инструктора. Ты не ходила ни на какие курсы. После такой аварии ты бы чай пила в морге!
Я прокашлялась, отдышалась и стала дуть в свою чашку, наблюдая, как тоненький слой пара улетает с бордовой чайной поверхности.
– А что было? – спросила, когда чай немного остыл.
– Темная история, – задумчиво сказала Настя. – Если бы у тебя был паспорт, они за это время могли бы взять на твое имя кредит в банке…
– Но у меня была только зачетка, – пробормотала я. – Поэтому они могли досрочно сдать за меня сессию, но не додумались.
– У тебя точно ничего не пропало? – Настя принялась меня разглядывать, будто надеясь обнаружить пропажу носа, например, или правой руки.
И вдруг распахнула глаза, как Мальвина:
– А где твой кулон? Ты же его никогда не снимаешь?!
* * *В детстве со мной случилась история, когда я поехала на экскурсию с группой из летнего школьного лагеря. Автобус был старый, но еще крепкий, с сизыми стеклами в светлых металлических рамах, а у водителя над ветровым стеклом висела кукла с длинными волосами. Я помню, как с интересом поглядывала на эту куклу…
А больше ничего не помню.
Короче говоря, у автобуса что-то там сломалось, он разогнался на спуске и вылетел на мост. Все дети и воспитательница отделались испугом… кроме меня, конечно, ведь я собираю неприятности, как магнит железные стружки. Меня выкинуло, будто катапультой, в разбитое окно. Я ухнула с моста в воду. Наверное, сработала психологическая самозащита или что-то вроде того, потому что все это я знаю только с чужих слов.
Я каким-то чудом ухитрилась выбраться на берег, хотя вода была глубокая, плавала я плохо и от удара о воду вообще могла потерять сознание. Многие люди, выслушивая потом эту историю, поджимали губы и качали головами: им казалось, что я сильно преувеличиваю. Но моя мама не даст обмануть – все так и было.
В детстве мама рассказывала, что мой отец погиб, и кулон – серебряная подвеска в форме глаза – единственная память, которую он по себе оставил. Позже я стала находить в ее словах нестыковки. Однажды мама со слезами призналась, что отец не погиб, а бросил нас. Я что-то в этом роде подозревала и отнеслась к новости спокойно.
Мама рассказывала: она хотела выкинуть кулон, избавиться от памяти о предателе, но так и не смогла, спрятала «глаз» в старый кошелек и забросила на верхнюю полку шкафа. А в тот день, когда я спаслась после падения с моста, кулон чудесным образом оказался у меня на шее. Сам собой, как утверждала мама. Вслух я не посмела усомниться: видно, маму так потрясли мои приключения, что она забыла, как сама накануне отдала мне серебряную цацку.
С тех самых пор у меня на шее всегда был этот кулон. Я не особенно его показывала кому-то, просто носила под одеждой. Иногда снимала – когда на пляж шла, например, или в бассейн, чтобы не потерять. Но когда я его снимала – всегда становилось неудобно, неловко и казалось, что кто-то на меня смотрит. Наверное, так себя чувствует мышь, когда сверху кружит сова. Или, например, во «Властелине Колец» сцена с Фродо по ощущению один в один: ты беззащитный, тебя высматривают, сейчас накроет. Поэтому со временем я перестала его снимать вообще.
И вот теперь его не было. Стоя в ванной, глядя на себя в зеркало, я думала, что надо бы позвонить в автошколу и поискать в учебной машине… Может, кто-то нашел, когда убирал и пылесосил сиденья…
И тут же представила, во что должна была по логике вещей превратиться та «Лада Калина». И заодно мы с инструктором внутри. Где уж тут найти серебряную побрякушку…
Зеркало запотело. Ни о чем не думая, а просто очень жалея кулон, я нарисовала очертания глаза на помутневшем стекле…
И погас свет.
* * *Было поздно, давно наступил вечер. Я открыла дверь в коридор – там хоть свет фонарей пробивался из окон, а в ванной было темно, как в кишечнике черного пуделя, который спит в угольном вагоне пасмурной южной ночью.
– Бу!
Огромный темный человек наскочил на меня из-за угла. Еще секунда – и я завизжала бы, как блондинка в скверном ужастике. К счастью, именно в этот момент снова загорелся свет.
– Павлик?! Ты что, идиот?!
Наверное, я выглядела свирепо, потому что этот дурачок даже перестал улыбаться:
– Испугалась? Ну прости, я же понарошку…
– Клинический идиот!
Павлик – тоже второкурсник, живет этажом выше, но часто ходит на нашу кухню, поскольку имеет интерес к Насте. Он похож на огромного доброго пса, не очень умного, но бесконечно позитивного: попрыгать, поиграть. Никогда не слышала, чтобы он о ком-то или о чем-то отзывался плохо. Многие девчонки глядят на него благосклонно и называют «солнышком».
После всех сегодняшних передряг мне было не до Павлика – но он снова догнал меня и преградил дорогу:
– У меня для тебя подарок.
И протянул билет в кино. На двадцать один ноль-ноль. Один билет.
Первым моим побуждением было засунуть подарочек в глотку дарителю. Он угадал эту мысль и на всякий случай попятился:
– Послушай… Это не то, что ты думаешь… Я люблю ее, я хочу сделать ей предложение… Ты пойми, нам же негде встречаться…
«А я так устал», – подумал Гэндальф.
* * *Даже не помню название фильма. Я и не собиралась на него идти, но бродить по улицам два часа не было желания, равно как и сидеть в кафе в одиночку. Пришла в мультиплекс, взяла попкорна, вытянула ноги. Подумала: если кино не понравится, хотя бы посплю.
Никаких записей насчет автошколы у меня в телефоне не было. А я всегда записываю в телефон свои планы, контакты – ну я же растяпа: когда ставлю кашу на плиту, и то сразу таймер включаю.
Может, я заснула на скамейке в зоопарке и мне приснилась автошкола? Хорошо; а в зоопарк меня за какой радостью потянуло, бизонов смотреть? Так нет у меня преклонения перед бизонами, чтобы посреди рабочей недели по зоопаркам бегать. У меня стопка книжек и гора материалов неотработанных лежит…
Молодец была Скарлетт О’Хара: я, говорит, подумаю об этом завтра. И я так измоталась за день, что глаза сами собой стали закрываться, а ведь до фильма еще дело не дошло – реклама…
И вдруг передо мной в луче света появилось лицо, которого я вовек теперь не забуду. На весь экран. Широкий формат. Я подскочила, будто меня ткнули шокером; попкорн рассыпался из ведерка и весело запрыгал по всему ряду.
– У меня для тебя что-то есть. – Инструктор на экране поднял руку, показывая мой кулон на цепочке. – У памятника Ломоносову через двадцать минут, не опаздывай!
И снова пошла реклама какой-то машины. Никто даже ухом не повел: мол, креативный ролик, бывает.
Я встала, воткнула ведерко с попкорном в подставку на ручке кресла и в темноте, спотыкаясь о чужие ноги, поскакала к выходу.
* * *Он стоял у памятника Ломоносову: руки в карманы, ничем не приметный прохожий. Физиономия желчная, смотрит поверх голов, но с виду – совершенно обычный мужчина в летах, взгляд не цепляется.
Я увидела его – и замедлила шаг. Сердце запрыгало, как йо-йо на резинке, то в горло, то в желудок. Захотелось потихоньку смыться, пойти в общагу и забиться под одеяло.
Но тут он меня заметил – и деловито поманил пальцем. Я сразу вспомнила, как он орал на меня в машине за пару секунд до того, как мы врезались в грузовик… Может, я до сих пор сплю?!
– Ты не спишь и не рехнулась, – сказал он скучным голосом, будто в сотый раз читая лекцию по технике безопасности. – На.
Он держал мой кулон за цепочку. Серебряный «глаз», казалось, смотрел прямо на меня, но было совершенно ясно: стоит потянуться, и этот Инструктор, или кто он там, отдернет руку. Я схвачу пустоту и почувствую себя неудачницей.
Нет уж. С веревочкой пусть кошка играет. Я стояла неподвижно, вокруг жила и плескалась тенями ночь, здесь никогда не бывает темно, горят фонари, водят лучами фары, подкрашивает небо свет рекламы, и облака светятся отраженным светом, размытым, грязно-серо-акварельным…
– Держи, – сказал он уже раздраженно. – Это же твое, чего ты тормозишь?
Кулон покачивался перед носом, и я не удержалась. Протянула руку, схватила серебряную фигурку, зажала в кулаке…
Потемнело в глазах. И рассыпались цветные искры, будто меня огрели по башке детским пластмассовым «Калейдоскопом». Мир вокруг изменился!
Это было похоже на трехмерную модель из матового стекла, или хрусталя, или даже силикона. Фигуры людей вокруг налились изнутри светом – ярким и ясным, синим и желтым, изумрудным, красным. Стены зданий сделались прозрачными, я увидела их насквозь со всеми перекрытиями, с этажами и лифтовыми шахтами, с подсвеченными силуэтами людей внутри. Земля стала прозрачной, как в «Ночи накануне Ивана Купала», только вместо кладов я увидела под собой канализационные трубы и ниже – огромную нору метро…
Мой кулон лежал на асфальте. Я сидела на корточках, вцепившись пальцами в чахлую траву, и чьи-то кроссовки – не Инструктора! – стояли рядом, и голос их обладателя спрашивал, не надо ли мне помочь. Инструктор заверил, что не надо. Кроссовки поверили ему и ушли. Я подобрала кулон за цепочку, сунула в карман… И только тогда, нетвердо держась на ногах, решилась выпрямиться.
– Поздравляю, – сказал Инструктор безо всякой торжественности в голосе. – Ты посвященная и видишь то, что скрыто от других.
– Тогда давайте мне две таблетки.
– Что?
– Ну, две таблетки, раз я избранная. Чтобы выбрать синюю или красную…
Он поглядел, хмыкнул, сунул руки в карман… и достал две таблетки:
– Вот.
Потом увидел мое лицо и немного сжалился:
– Вообще-то красная – это леденец от горла, а синяя – изюм в шоколаде… Ты в порядке?
Хороший вопрос.
– Ладно, – он посуровел. – Будем считать, что формальности мы выполнили, первичный инструктаж проведен. Иди теперь домой – там беда.
Глава вторая
Настя
Настя рыдала так, что плафоны под потолком звенели. Ну Павлик, ну добряк, от тебя я такого не ожидала!
Стол был сервирован, хоть открытку снимай: свечи, бокалы, бутылка шампанского – не откупоренная. Настя валялась на кровати – услышав, что я вошла, нехотя подняла голову. Слезы размыли ее макияж, черные дорожки тянулись от глаз к подбородку.
– Что он сделал?! – крикнула я с порога. – Мы ему отомстим, мы его по стенке размажем, скажи, что он сделал?
Настя помотала головой и снова уткнулась лицом в подушку:
– У нас все было хорошо… я его хотела с роди… родителями знако…
Она зарыдала с новой силой:
– Звонил! Обещал! Прийти! И…
– И что?
– И не пришел!
Я опустилась на стул у кровати. Если честно, меня пробило на «хи-хи» – истерический, тоненький смех. Ну что за детский сад, в самом деле, ну звонил, ну не пришел, у меня похуже проблема – я, по ходу, немного с ума схожу…
Рука сама собой нашла в кармане мой кулон. Эх, была не была.
Я сжала «глаз» в кулаке. И случилось ровно то, чего я ждала, чего боялась, что, я знала, должно было случиться: все вокруг изменилось. Стало из повседневного – настоящим.
Лампа под потолком потускнела, зато свечи разгорелись ярче, и я увидела, как над ними кружатся искры – огненные мошки. Комната была наполнена… нет, не туманом. Больше всего этот летучий кисель напоминал крохотные облака. Как будто моя голова – взлетающий самолет, пол – земля далеко внизу, а стол – высокая гора, окутанная прозрачной дымной кисеей. Наша комната в общаге была, оказывается, красивой и величественной, будто вид Гималаев из космоса, как фотография далекой галактики…
Но любоваться пришлось недолго. Почти сразу я разглядела потеки на полу. Темные… кровь. Смазанный отпечаток ладони, бесформенные пятна, которые криминалист определил бы, наверное, как «признаки борьбы». Я перевела взгляд на Настю…
И еле удержалась, чтобы не взвизгнуть.
Лицо моей соседки было залито кровью – из носа, глаз, ушей. На левом виске проступала синевато-черная татуировка, похожая на сложный иероглиф. Настя выглядела так жутко, что я отпрыгнула, опрокинув стул, разжала руку в кармане…
Кровь и татуировка пропали. Настины щеки еще блестели от пролитой горькой воды, но глаза вдруг высохли, яростно глянули из-под воспаленных век:
– Урод! Предатель! Бросил!
От нее потянуло холодом, как от кондиционера, который врубили на полную катушку. Повеяло такой едкой, аммиачной ненавистью, что я испугалась за Павлика:
– Погоди, может, с ним что-то случилось…
– Случилось! Он у Соколова в комнате бухает на дне рождения! А ты за него не заступайся! Защитница нашлась!
Она кричала на меня, срывая зло, и казалось, что каждое ее слово способно прожечь дырку в одежде, будто кислотный плевок. Никогда раньше я не видела Настю в таком состоянии.
– Защищай его! Давай! Эту сволочь! Да знаешь, кто ты после этого?!
Меня вынесло в коридор, будто ветром. Стуча зубами, я прижалась лбом к холодной стене. «Иди домой – там беда», – сказал Инструктор. Что он имел в виду? Расстроенное свидание? Или что-то другое?!
Почему именно я? Почему всякая ерунда происходит именно со мной? Тридцать детей ехали со мной в автобусе, но именно меня вышвырнуло в реку через разбитое окно. Тысячи студентов учатся в этом университете, спят, едят, флиртуют, сдают зачеты, и только я стою в темном коридоре, и на ладони у меня лежит знакомый с детства кулон в виде глаза…
Что мне делать?
* * *Обыкновенная урна стояла у пустой скамейки. Сжимая в кулаке цепочку, я занесла кулон над круглой пастью урны…
Серебряная фигурка глухо звякнула о железное дно. Ноги у меня подкосились. Я опустилась на скамейку.
Если с тобой случится чудо – выкинь его на помойку. Будь это любовь, или надежда, или внезапная перемена – откажись и спрячься в свою повседневность. Огненные ли мошки летают над свечкой, земля ли видится прозрачной до самых глубин, люди ли светятся цветными огнями изнутри… Откажись от чуда, это некомфортно. Не нарушай привычный порядок дел, это доставляет беспокойство, мешает, пугает, мучит, откажись…
Я встала и отошла. Потом вернулась. Ушла и вернулась снова. Заглянула в урну; кулона не было видно, но я же слышала, как он звякнул о дно. Урна была не то чтобы заполнена, но и не совсем пуста: я могла разглядеть картонную упаковку из фастфуда, синие использованные бахилы, коробку из-под сигарет…
Я отбросила сперва одну картонку. Потом другую. Я копалась в мусоре одной рукой, подсвечивая себе телефоном, понимая с каждой секундой все яснее: кулона здесь нет. Я же отказалась от него, верно? Вот он и ушел, обиделся на меня, счел недостойной…
Грянул звонком телефон, я и его чуть не выронила в урну.
– Даша? Ты что делаешь?
Я рылась в урне со сноровкой профессионального бомжа, но не была готова сообщить об этом маме. К счастью, она и не ждала ответа.
– Я звоню, чтобы ты ложилась спать!
– Вроде как уже сплю, – пробормотала я вполголоса. – Проснуться бы…
– Это потому, что ты недосыпаешь! Поздно ложишься!
– Точно…
– Спокойной ночи!
– Спокойной ночи, ма…
Уже не заботясь о том, как бы не замарать руки, я в десятый раз перелопачивала испачканные кетчупом картонки, сигаретную пачку, бахилы, мятую бумагу и рваный полиэтилен. Урна сделалась огромной, бездонной, как шахтный ствол, урна казалась дырой в чужую реальность – как вдруг загорелся свет, белый и мощный, и осветил ее до самого дна.
Рядом стоял незнакомый парень. Луч фонаря, отражаясь от металлического бока урны, подсвечивал лицо этого нового персонажа, который появился молча, безо всяких предварительных заявок типа «Девушка, разрешите вам помочь», «Ой, а кто это здесь» или «Вы что-то уронили?».