Точка после «ять»
- -
- 100%
- +
На окладе иконы сидели десятки светлячков. Старинный киот у маленького приоткрытого окошка стал пристанищем для этих удивительных насекомых, спасавшихся от ненастья.
– Это просто волшебство, – прошептала Липа. – Какое невозможное украшение…
Снаружи вовсю шумела гроза. Струи ливня, казалось, слились в один нескончаемый поток. Последние просветы на небе исчезли за тучами, и мир погрузился в дождь. В часовне было сухо, чуть душно, тепло и таинственно. Присесть было некуда, поэтому я снял сюртук и разложил его на полу подкладкой вниз.
– Ваши родные уже, наверное, вас хватились, – сказал я, жестом приглашая Липу присесть и отдохнуть.
– Ничуть, – отозвалась девушка. – Они уверены, что я осталась у Аглаи. Так уже было много раз.
– Что же, укрыться тут и подождать явно лучше, чем промокнуть и схватить лихорадку. Перед свадьбой-то…
– Ах, вы уже знаете? Аглая рассказала? – кокетливо спросила Липа.
– Нет, Надежда Кирилловна как-то упомянула об этом. О вашем приданом и о том, что благородное семейство вашего избранника слишком высоко ценит свое благородство.
Липа, подобрав мокрый подол платья, села рядом со мной на сюртук, по-детски поджав под себя ноги.
– Слишком высоко, – согласилась она. – Ну а мне все равно, что мой отец занимается торговлей скотом. Зато долгов карточных у него нет и дом наш не заложен.
– Значит, вы против вашего союза?
– Если говорить по правде, то нет. Представляете, не против! Мой нареченный беден, но его титул откроет многие двери и мне, и моему отцу. И знаете, новое положение даст мне чуть большую свободу, нежели теперь, может, и гораздо большую. Да уж не так и противен мне жених. Он не стар, он учтив и образован. Осталось только договориться о том, во сколько голов скота они оценивают свою фамилию и титул. Правда, это занятно? Титул, стоивший нескольких тысяч коров, оплаченной закладной и большого дубового шкафа с итальянской резьбой. Вам смешно? Мне – очень! И когда я появлюсь на свадебном балу, то среди розовых мраморных колонн залы я буду представлять себе не людей, а тысячи пасущихся и мычащих буренок, и закладные будут играть в карты за ломберными столиками… Право, это очень мило! Вы осуждаете меня?
– Даже мысли не было.
– Ах, а я себя иногда осуждаю! Вы, наверное, думаете, что я должна любить и потому быть счастливой, либо же быть несчастной и страдать оттого, что судьба связывает меня с чужим человеком против моей воли? Но открою вам секрет: все неверно! Мне было бы скучно просто любить. Страдания мне более отрадны, и эта свобода тоже, когда я могу приходить сюда по ночам, чтобы побродить по кладбищу и подумать о своем. Да, представьте, меня тут несколько раз замечали – ночью, среди могил – и ни разу не решились даже близко подойти, а я ведь умышленно прихожу сюда именно в светлом платье.
– Это просто удивительно! Я не успел заметить в вас склонности к меланхолии и мистицизму.
– Это самая оберегаемая моя тайна. Я и вправду полюбила это кладбище, а если бы это заметили дома, то эти прогулки мне бы тут же запретили. Но не запрещают. И, стало быть, не замечают. – И Липа вздрогнула.
– Вы озябли? – спросил я.
– Нет. И давайте сегодня будем говорить друг другу «ты». Вам, Миша, совсем не идет ваше «Михаил Иванович», – шутливо прогудела Липа, произнося мое имя. – Чересчур солидно для вашего юного и бледного лица!
– «Олимпиада» тоже звучит втрое длиннее и тяжелее, чем хотелось бы, – не остался я в долгу.
– Вот видишь, – будто бы улыбнулась в полутьме девушка, – значит, сегодня – Липа…
Мелкая сладкая дрожь волной прокатилась по моему телу.
– Липа, дай мне руку, – попросил я.
Боясь повернуться к ней лицом, краем глаза я заметил, как она медленно и аккуратно сняла перчатку, а потом потянулась и своими длинными тонкими пальцами взяла меня за руку.
У меня перехватило дух и застучало в висках. Казалось, время замерло, и никому не нужно было ни оправдываться, ни в чем-то признаваться, ни говорить о чем бы то ни было. Я остатками сознания мог только молиться, чтобы из глубины дождя внезапно не возникла перед нами чья-нибудь мокрая фигура, не вторглась в наше темное, теплое, мрачное и такое красивое убежище и не нарушила нашего уединения.
Липа положила голову мне на плечо. Я почувствовал своей щекой пряди волос, выбившиеся из ее прически, я услышал ее дыхание. Пальцы ее в моей руке почти не двигались, но, казалось, они говорили гораздо красноречивее любых слов – о любви, о вечных клятвах, данных друг другу мужчиной и женщиной перед Богом и людьми… А может, о том, что сейчас наши руки сплетены и что эта старая часовня, холод этого каменного пола, этот запах воска и ладана, этот дождь и этот миг только наши, и они навсегда останутся нашим общим воспоминанием.
Я любовался пальцами Липы в моей руке, а потом вдруг поцеловал их. И еще. И еще… Мысли, стук сердец, дыхание, время – все остановилось и растворилось в темноте часовни.
Но дождь, увы, заканчивался. Небо посветлело, и казалось, что ночь обратилась вспять. Нужно было возвращаться.
Мы поднялись. Я нехотя надел свой сюртук, и Липа отряхнула пылинки с его рукавов и воротника. Я повернулся к ней и, едва удержавшись от того, чтобы не поцеловать ее, только бережно поправил непослушный локон, вьющийся у ее виска. Еще несколько мгновений мы стояли и смотрели друг другу в глаза, не промолвив ни слова.
Потом мы вышли за дверь. Наших раскрасневшихся лиц коснулся свежий вечерний ветер. Липа снова взяла меня за руку, и мы, прыгая через лужи, закружили вокруг могил по пути к воротам кладбища.
– Теперь мы снова в мире людей, и нам снова придется быть осторожными, – сказала Липа. И, помолчав, добавила: – Зато теперь у нас есть тайна.
Она подошла ко мне вплотную и поцеловала меня прямо в губы.
От калитки ее дома я с легким кружением в голове и на ставших будто бы ватными ногах неторопливо доплелся в сумерках до усадьбы Савельевых. Ворота были уже закрыты, но внизу под ними оставалась щель, которую обычно по ночам закладывали доской-подворотней. Щель эта была достаточно широкой для того, чтобы протиснуться в нее взрослому человеку, но после дождя под воротами разбухла такая грязь, что войти в дом инкогнито этим путем я не отважился.
Свернув за угол и пройдя дальше вдоль ограды, я добрался до уже знакомой мне калитки. Она бесшумно распахнулась передо мной. Я скользнул по дорожке к дому и мягко толкнул дверь черного хода, которая тоже оказалась незапертой. Я мысленно поблагодарил Аглаю за предусмотрительность и неслышно, как тень, не скрипнув на лестнице ни единой половицей, поднялся к себе.
Уже лежа в постели, по обыкновению, с карандашом в руке листая свою записную книжку, я не мог не думать о Липе. Все события ушедшего дня просто померкли в моей памяти, вытесненные одной – главной – новостью и переполнявшими меня чувствами. Случившееся казалось мне сном. И перетекая сознанием из мнимого сна в настоящий, я видел Липу, которая обворожительно улыбалась мне, как тогда, при прощании, перед тем как скрыться за калиткой. И клянусь, что эту улыбку я буду хранить в своем сердце до самого конца жизни…
Глава VI
Савельевский дом пробыл в нашем распоряжении три дня. На руку нам был не только отъезд Надежды Кирилловны, но и заметная в связи с ним утрата ретивости в делах со стороны кухарки и горничной, посему Аглае не приходилось особенно утруждаться в изобретении поручений, дабы отослать прислугу из дому. Данилевский и Липа, напротив, зачастили к нам. Они являлись в гости прямо к завтраку, успев по пути через уже согретый солнцем сад своим смехом и шутками распугать прочь из сиреневых кустов всех соловьев и зарянок, неделикатно прервав их восторженные утренние концерты. Расставались же мы лишь под вечер, после ужина и душистого чая, когда по небу уже разливался закат, зной в саду уступал место прохладному ветру, несшему аромат ирисов, пионов и белой акации, и стрижи резво бросались вдогонку за шмелями, стремясь посытнее поужинать на сон грядущий.
Днем же мы внимательно – комнату за комнатой – осматривали дом. Верхние покои, кладовые, чердаки – пядь за пядью мы осмотрели, ощупали и простучали все стены, полы, потолки и мебель. К концу третьего дня поисков оставалось признать, что наши усилия оказались тщетными. Мы ничего не нашли.
К вечеру третьего же дня вернулась Надежда Кирилловна. Она выглядела утомленной и явно недовольной своей поездкой. Поэтому я предположил, что, если ее и занимали мужнины бумаги, в имении на Клязьме найти векселя ей тоже не удалось.
Мы с Липой подолгу беседовали обо всем этом, гуляя по узким извилистым дорожкам уже знакомого мне погоста. С приездом тетки мы снова вспомнили об осторожности, но наши сумеречные прогулки по кладбищу продолжились, поскольку именно там мы с моей возлюбленной не боялись быть увиденными вместе, и теперь я знал куда больше укромных тропинок, тайком ведущих от крыльца усадьбы Савельевых прямо до ее дома.
Однажды поздним вечером я, вернувшись домой уже знакомой дорогой, проскользнул в усадьбу через заднюю дверь и бесшумно поднялся по лестнице в свою комнату, залитую белым холодным светом луны. Наверное, уже в сотый раз я мысленно поблагодарил за мастерство тех плотников, что так добротно, почти ювелирно сработали этот тихий, безмолвный купеческий дом. Но потом вдруг меня словно молнией ударило…
Утром я, наскоро умывшись и надев свой костюм, выскочил в коридор. Оглядевшись, я одернул на себе сюртук и чинным шагом неторопливо спустился по лестнице. Потом так же поднялся. Потом снова сошел вниз и взбежал вверх. И еще раз. Затем всем своим весом я налег на резной набалдашник деревянных перил и попытался покачать его.
– Мишенька, вы себя сегодня хорошо чувствуете? – раздался из передней голос Аглаи. – Мы вас ждем к завтраку, а вы, кажется, уже в третий раз никак не дойдете до столовой.
Я еще раз сбежал вниз по ступеням.
– Очень вам советую, сестрица, проделать то же самое, – ответил я. – Попробуйте! Это просто удивительно!
Аглая подобрала подол платья и поднялась наверх.
– И что же здесь такого удивительного? – обернулась она ко мне.
– А вы не понимаете? От половиц – ни единого скрипа. – Я снова сделал по ступеням несколько шагов вниз и вверх.
– Ну, для этого не стоило устраивать такие забеги. Батюшка не терпел дурно сделанных и плохо прилаженных вещей, и он любил рассказывать, что, когда строили этот дом, первый нанятый им плотник в ответ на его требование сработать лестницу ладно начал уверять, что дерево всегда скрипит, и отец велел его рассчитать и выписал другого аж из самой Самары! С тех пор прошло более десяти лет, и по сей день здесь так ничего и не заскрипело. – И Аглая ласково скользнула пальцами по деревянным перилам.
Я подхватил кузину под руку и зашептал:
– Вот в этом-то все и дело! Вы помните ту грозу и нашу ночную вылазку? Помните, что нас тогда остановило?
Аглая изменилась в лице.
Мы, озираясь, прошли к кабинету. Я взялся за ручку: дверь, как и в прошлый раз, громко и протяжно заскрипела.
Аглая подняла на меня взгляд, полный недоумения:
– Но она, кажется, всегда так…
– В том-то и дело, понимаете? – перебил я кузину.
– Нет, любезный братец, не понимаю, – похоже, начала сердиться Аглая.
– Дядя не терпел дурно сделанных и плохо прилаженных вещей, но с несовершенством этой вещи он спокойно мирился.
– Вы полагаете? – девушка покосилась на дверь.
– Мы тут все бегали туда-сюда мимо нее, – сказал я. – Как, впрочем, и ищейки князя. И никому и в голову не пришло проверить!
Дверь была примечательной: большой, толстой, тяжелой, сработанной в венецианском стиле. Темное лакированное дерево блестело в лучах солнца, бьющего в окна кабинета. С внешней стороны панели были лаконично оформлены в виде удлиненных ромбов, окаймленных тонкими резными планками с растительными мотивами. Внутренняя же, кабинетная, сторона была настоящим произведением искусства – верхом мастерства итальянской резьбы по дереву. Из центра дверного полотна на нас взирала выточенная с мельчайшими подробностями морда оскалившегося льва, заключенная в резной круг; вокруг нее в профиль располагались так же искусно выполненные головы баранов – их мощные рога обвивала длинная и густая лавровая ветвь. Выше и ниже звериных барельефов к краям двери тянулись резные гроздья винограда: тонкие прожилки листьев, крупные гладкие ягоды, вьющиеся хвостики молодых побегов – все это было исполнено чрезвычайно скрупулезно. Тяжелая медная ручка, казалось, с трудом пробивалась наружу сквозь все это замершее изобилие флоры и фауны.
Мы внимательно осматривали дверь с обеих сторон, постукивали костяшками пальцев по панелям, вертели ручку, нажимали на головы, глаза, носы и зубы животных, на львиные уши и бараньи рога, на виноградные кисти и листья в надежде, что где-то сработает тайный механизм.
– Ничего, – хмыкнула Аглая.
– Проверять последовательно каждый вершок, – проговорил я себе под нос, осматривая петли.
Потом я просунул пальцы под дверь и ощупал ее края изнутри и снаружи. Затем встал на цыпочки и провел рукой по верхней грани дверного полотна.
– Похоже, там сверху есть какая-то небольшая неровность, – выдохнул я, откашливаясь и отряхивая испачканные в пыли ладони.
Аглая вынула из рукава платок и протянула его мне. Я вытер пальцы и огляделся.
В кабинете, кроме хозяйского тяжелого стола, бюро, шкафа, кресла и небольшого диванчика, стоял еще видавший виды стул, обтянутый потертым бархатом, но выглядел он не слишком-то прочно.
– Миша, вы думаете, что нужно осмотреть дверь сверху? – спросила Аглая, заметив, что я взглядом примериваюсь к стулу. – Если хотите, я могу забраться туда. Меня он, пожалуй, сдюжит.
Я подтащил стул к двери. Сбросив домашние туфли, Аглая оперлась ладонью на мое плечо и встала на сиденье.
– Тут, наверху, явно какая-то планка… – проговорила она сверху, нажимая рукой на край двери.
Вдруг из-под ее пальцев послышался негромкий щелчок. По лицу Аглаи я понял: она что-то нашла. Кузина, привстав на цыпочки, заглянула куда-то будто бы внутрь двери, а затем, помедлив секунду-другую, запустила в невидимый для меня проем пальцы.
Она, сосредоточенно нахмурившись и закусив губу от азарта, начала что-то искать, потом пыталась нечто подковырнуть, зацепить, а потом – и вытянуть наружу, с возгласами досады и раздражения теряя и роняя это нечто обратно. Подув на пальцы и помахав ими в воздухе, она снова принималась за дело с утроенным усердием.
А затем я с замиранием сердца увидел толстый конверт из плотной грубой серой бумаги. Под рукой Аглаи он медленно и неохотно полз из недр тайника наружу, то и дело застревая, будто таинственная дверь, словно вышедшая из старой арабской сказки, не желала по своей воле отдавать хранимую ею тайну пытливым бесцеремонным чужакам, позабывшим благоговейно произнести перед ней древнее магическое заклинание.
Наконец конверт выскользнул из тайника и шлепнулся на пол. Аглая снова щелкнула потайной заглушкой, спрыгнула со стула и схватила меня за руку. Мы, совершенно ошеломленные, стояли над конвертом и молчали.
Вдруг на лестнице послышались шаги. Черт возьми, как же мы могли забыть? Уже давно, должно быть, подали завтрак, и Надежда Кирилловна, не дождавшись нас за столом, видимо, отправилась на поиски. Зачем я вообще увлек сюда Аглаю в ту пору, когда в доме полно народу?!
Едва я успел носком сапога оттолкнуть нашу находку под маленький диванчик, стоявший у стены кабинета, на пороге возникла хозяйка дома.
Она с удивлением взглянула на дочь, которая стояла на полу разутая, в одних чулках, и на меня, с растерянностью державшего в руках старый потертый стул.
– Любезные мои, вас не дозовешься! – Тетка уперла кулаки в бока, туго обтянутые бархатом. – Все уже давно остыло! И позвольте, барышня, узнать у вас, что вы тут проделывали с отцовой мебелью?
Мы с кузиной переглянулись.
– Тут дверь скрипит ужасно… – пролепетала Аглая. – Досаждает донельзя! Мы вот и захотели взглянуть, что же можно сделать.
– А мысль прислать сюда Тихона с масленкой не пришла в ваши светлые головы? А я еще удивляюсь тому, как быстро изнашивается обивка… Завтрак готов, пойдемте уже за стол.
Вслед за Надеждой Кирилловной мы покорно вышли из кабинета.
У меня кружилась голова, горело лицо и чесались руки, когда я закрывал за собой дверь: покидать комнату, так и не распечатав таинственный конверт, который был уже у нас в руках и который теперь оставался без присмотра лежать в пыли под диваном!
За столом я сидел как на иголках. Есть совершенно не хотелось, но я заставлял себя жевать овсянку и хлеб с вареньем, почти совсем не чувствуя их вкуса. Когда же с завтраком было покончено, выяснилось, что Надежда Кирилловна совсем не торопится отпускать нас от себя. В чайных чашках звякали серебряные ложечки, тетка поочередно спрашивала то меня, то Аглаю о каких-то совершеннейших пустяках, и я прилагал невероятные усилия, чтобы вникать в смысл ее вопросов и давать на них связные ответы.
Аглая, похоже, испытывала подобные чувства.
– Миша, меня немного знобит, – в конце концов сказала она. – Кажется, я забыла в батюшкином кабинете свою лазоревую шаль. Вы не могли бы принести ее?
Я вскочил со стула, едва не перевернув чашку.
– Да-да, конечно же, сию минуту, – пробормотал я и рванул к дверям.
– Михаил Иванович, – попыталась остановить меня тетка, – останьтесь, пожалуйста! Пусть Маша принесет. Она как раз сейчас должна там прибираться.
Но я предпочел сделать вид, что не расслышал слов Надежды Кирилловны, и, улизнув из столовой, резво взбежал вверх по лестнице.
Дверь кабинета была приотворена, и из-за нее слышался чей-то мурлыкающий голос. Я заглянул внутрь. Горничная, напевая себе под нос модный пошловатый романсик, большой пушистой метелкой смахивала пыль с бюро. По ее безмятежному виду я предположил, что конверт еще не обнаружен, и, выпрямившись, шагнул через порог.
Горничная вздрогнула и обернулась.
– Ах, Михаил Иванович, это вы? – Она смущенно потупила глаза и покраснела.
– Аглая Петровна забыла где-то здесь свою шаль, и я пришел за ней… Ну, за шалью, – проговорил я, чувствуя, как краска заливает мое лицо от уха до уха.
– Что же, ищите, – ответила горничная, бросив на меня озорной взгляд.
Я, приняв озабоченный вид, прошелся взад-вперед по кабинету, заглянул в кресло и под стол. Потом, стараясь не вызвать подозрений, я деловито упер руки в пояс и встал между девушкой и диванчиком у двери.
Шали, как и следовало ожидать, нигде не было, но из-за ножки дивана самым предательским образом на вершок выглядывал пепельно-серый уголок конверта.
Что бы предпринять? Тут, на мое счастье, со двора послышались цокот копыт и грохот подъезжающего экипажа.
Горничная выглянула в окно и всполошилась.
– Ах, бог ты мой! Сегодня же Тихон Трофимыч уехали! Надо бежать открывать. – Она стремглав бросилась к двери и исчезла, стуча на лестнице каблуками туфель.
Я опрометью бросился к дивану. Схватив пухлый и довольно увесистый конверт, я мигом заткнул его сзади за пояс, под сюртук.
– Так… – Выдохнув и закрыв за собой дверь кабинета, я стал спускаться по лестнице.
Теперь мне предстояло по пути придумать оправдание своему долгому отсутствию и возвращению с пустыми руками. Однако, как оказалось, про лазоревую шаль внизу уже все забыли, ибо в переднюю собственной персоной входил его сиятельство князь Евгений Константинович Кобрин.
Я почувствовал, как спина у меня похолодела.
Князь едва заметным кивком приветствовал хозяйку дома с дочерью, вышедших его встречать. Затем он обернулся к висевшему на стене зеркалу и, подкручивая перед ним напомаженные усы, в своей, похоже, привычной манере протянул:
– Зачастил я к вам, Надежда Кирилловна, зачастил… Но не могу же я так оставить вас, ваше семейство и ваших, гм, да и наших дел.
Я шагнул вперед. Князь отвлекся от своего отражения и обернулся ко мне. Надежда Кирилловна поспешила представить меня его сиятельству.
Князь, едва удостоив меня взглядом, тут же снова обратился к тетушке:
– Дела, любезная Надежда Кирилловна! Нас торопят дела.
И, сопровождаемый хозяйкой дома, он направился к кабинету, который я покинул вот только минуту назад.
Прижавшись спиной к стене, я смотрел им вслед. Пот лился с меня градом, а руки и ноги ходили ходуном. Аглая, оставшаяся со мной в передней, и вовсе, казалось, была готова упасть в обморок.
Наконец сверху до нас донеслись скрип и щелчок двери, ведущей в кабинет.
– Боже! Миша, как же конверт? – Аглая едва дышала.
– У меня, – почти не разжимая губ, ответил я.
Кузина покраснела и ухватила меня за рукав сюртука:
– И вы мне даже знака не подали? Я на месте чуть с ума не сошла от страха!
– Какого такого знака? – Я отдернул руку. – Подмигивать вам или строить глазки, пока раскланиваюсь с его сиятельством?
– Да, вы правы… – Аглая нахмурилась. – Как же нам теперь поступить?
– Давайте пока что я спрячу находку у себя, и мы известим о ней наших друзей, иначе они просто не простят нам проволочки. Да, и поскольку ваша матушка дома, да тут еще и целый князь вдобавок, мы не можем назначить встречу здесь.
– Я надеюсь, он скоро уедет. Впрочем, вы правы, Миша. Нам придется что-нибудь придумать. Я, пожалуй, пошлю прислугу с запиской.
– Да-да, и лучше бы улизнуть из дома. – Я заглянул в столовую и посмотрел на стрелки часов, стоявших в углу. – Договоритесь так: встретимся на площади через полтора часа. И не нужно писать ничего открыто! Уверен, наши друзья и так поймут всю важность дела.
Аглая поспешила к себе, я тоже поднялся в свою комнату. Затворив за собой дверь, я почти сорвал с себя сюртук и вытащил из-за пояса конверт, темный и влажный от пота. Я сел на кровать, положил его рядом с собой на покрывало и некоторое время без единой мысли в голове неотрывно глядел на него. Конверт, кровать и вся комната плыли у меня перед глазами.
Через три четверти часа снизу донеслись голоса – это Надежда Кирилловна провожала знатного гостя, который соблаговолил исчезнуть из этого дома так же внезапно, как в нем появился.
Глава VII
Я сошел вниз и направился в столовую. Тетка выглядела расстроенной и уставшей. Она резко отчитала горничную за нерасторопность, а затем, сославшись на мигрень, удалилась к себе.
Я вышел в переднюю и встретился с Аглаей, спускавшейся по лестнице.
– Что вы думаете о прогулке, любезная сестрица? – с легким поклоном спросил я. – Погоды-то какие стоят!
– Охотно, любезный братец, – подыграла мне кузина. – Маша, принеси-ка мне шляпку, перчатки и зонтик.
Мы миновали ворота усадьбы и по большой улице, затененной старыми липами, вышли к площади.
Данилевский уже был на месте.
– Вы были совершенно правы, дорогой мсье сыщик, – после взаимного приветствия вполголоса сказал я. – Ваши познания в детективном деле принесли весьма недурные результаты.
– Что? Вы что-то нашли? – Данилевский переводил вспыхнувший азартом взгляд с меня на Аглаю.
Стараясь не привлекать постороннего внимания, я приложил палец к губам.
– Подождем еще Ли… гм, Олимпиаду Андреевну, – исправился я, почувствовав, что краснею, – и тогда мы все расскажем. Найти бы еще место, где нам никто не помешает.
В эту минуту к нам, ослепительная, как и всегда, с зонтиком от солнца в одной руке и с сумочкой в тон платью в другой, подошла Липочка.
– Здравствуйте, господа! Неужели вы нашли что-то важное? – сразу спросила она.
Данилевский предостерегающе поднял вверх указательный палец:
– Подождите, друзья! Не здесь!
– Ну расскажите же, Миша! Что же вы тянете? – сгорала от любопытства Липа.
Я посмотрел на Данилевского:
– Что ты предлагаешь?
– Едемте кататься! – ответил он. – Барышни, ведь господин Барсеньев еще не успел толком посмотреть Москву, не так ли?
Липа и Аглая улыбнулись.
– А поедем, – согласился я и уже поднял было руку, чтобы окликнуть первого попавшегося на дороге извозчика, однако Данилевский тут же остановил меня.
Он перешел на другую сторону улицы, пропустил пару лихачей и, наконец, остановив третий экипаж, пошел о чем-то договариваться с возницей.
– Прокатимся-ка до Таганки, – сказал он, помогая Липе и Аглае сесть, – у нас будет достаточно времени для разговора. Да, и правьте полегче, милейший, – крикнул он кучеру перед тем, как запрыгнуть внутрь, – мы совершенно не торопимся, а барышни не любят тряску!
Карета тронулась. Дрожащими руками – не то от толчков экипажа на булыжниках мостовой, не то от волнения – я вынул из-под полы сюртука пакет.
– Может, обойдемся без драматических пауз? – видя мою нерешительность, проворчал Данилевский.
Я, выдохнув, сломал большую сургучную печать, скреплявшую конверт. В руках у меня оказалась пачка листов с одинаковыми гербами на полях. Я просматривал их по очереди, а затем передавал Данилевскому. Это были векселя старого князя Кобрина – толстая пачка расписок о финансовых обязательствах на бланках Общества взаимного поземельного кредита. Тусклый свет, сочившийся через грязное окошко кареты, освещал потрепанные и пожелтевшие от времени бумаги. В глазах у меня зарябило от неровных строчек с описанием имущества, попадающего в залог, от числа нулей в проигранных суммах, от нетвердой подписи князя, похожей на большого мохнатого паука.