Точка после «ять»
- -
- 100%
- +
Последний документ заставил меня вздрогнуть – ровный плотный лист шершавой на ощупь гербовой бумаги, мелко исписанный с обеих сторон. В самом верху листа изящным почерком были выведены слова: «ДУХОВНАЯ ГРАМОТА».
Я молча развернул свою находку и показал ее друзьям. Все на мгновение замерли.
– Боже мой, – только и прошептала Аглая.
– Ну и дела, – присвистнул Данилевский, наклонившись к документу, который я держал в руках. – Неужто завещание? Нет, так ни черта не разобрать! Давай читай! Только тихо!
Я устроился поближе к свету и в полутьме экипажа принялся разбирать прыгающие от тряски бурые чернильные кружева из букв:
– «Духовная грамота фридрихсгамского первостатейного купца и судовладельца, потомственного почетного гражданина Петра Устиновича Савельева. Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, Аминь! Разделение родным своим и благословение, кому чем владеть…»
Сидевшая напротив меня Аглая всхлипнула. Липа ласково положила ладонь на руку подруги.
Тем временем я продолжал:
– «Жене своей, Надежде Кирилловне Савельевой, завещаю половину своего состояния, принадлежащие мне московские дома, а также имение на Клязьме, а также землю, сдаваемую внаем, а также кожевенную фабрику на реке Москве со всем строением и землею, и мои торговые лавки, а также банковские бумаги Московского учетного и ссудного банка на сумму в двести тысяч рублей серебром, из которых бумаги на сто тысяч рублей должны быть сохранены и выделены дочери моей, Аглае Петровне Савельевой, в роли приданого по достижении ею возраста восемнадцати лет…»
– Клянусь весами Юстиции! Да вы, барышня, завидная невеста, – невесело пошутил Данилевский.
– Была, – кивнула ему моя кузина.
– «Сестре же моей, Анне Устиновне Барсеньевой, отписываю поташное производство в Самаре со всем строением и землею, мыларню для пряжи и красильню при ней, а также нефтяные разработки у горы Сура-корт. Племяннику же моему, Михаилу Ивановичу Барсеньеву, отписываю три парохода, а также лесопилку в Самаре…» – прочел я и остановился, чтобы перевести дух; лицо мое пылало.
– Вот видите, Мишенька, – сказала Аглая, – и вас батюшка тоже не обделил милостью.
– «Родственнику моему, – продолжил я чтение, – Илье Осиповичу Савельеву, отписываю десять тысяч рублей. Приказчикам моим, Стратону Игнатьевичу Огибалову и Арефию Платоновичу Шепелевскому, за долгую и преданную службу отписываю по две тысячи рублей, а слуге Тихону Трофимовичу Иванникову – тысячу рублей. Также оставляю восемьдесят тысяч рублей далее упомянутым богоугодным заведениям и монастырям, коим завещаю поминать меня в молитве по заупокойной записке, поданной моими душеприказчиками».
Завершался документ красивой, аккуратно выведенной подписью: «Фридрихсгамский первостатейный купец и судовладелец, потомственный почетный гражданин Петр Устинович Савельев», которую дополняли чуть измененные слова молитвы: «Да будетъ такъ присно и нынѣ».
Края подписи, с каждой строчкой становясь все уже, сходились клином к центру страницы, делая текст похожим на старинную летопись. В последней строке ровно посередине листа стояла только уверенная точка.
Лошадь неторопливо тянула по ухабам мостовой мерно покачивавшийся скрипучий экипаж. Мы, глядя на проплывающие за окнами улицы и дома, в задумчивости молчали.
– Вот это намного больше похоже на правду, – нарушил я наконец тишину. – Гербовая бумага, красивый четкий почерк, обстоятельная подпись с перечислением всех званий – настоящий завет главы купеческого рода своим потомкам, надежный и нерушимый, совсем непохожий на ту писульку, что нам предъявили в суде.
– Что вы теперь будете делать? – спросил Данилевский.
– Нужно непременно подать на князей в суд, – воскликнула Липочка, хлопнув в ладоши.
– Сперва нам нужно разделить документы, – ответил я. Найденный утром конверт доставил мне столько неприятных чувств, что я не хотел держать все эти бумаги у себя. – Думаю, так они будут целее. – И я протянул завещание Аглае.
Кузина с испугом отстранилась.
– Я не возьму это, – прошептала она.
– Но это же совсем ненадолго! Мы подадим это завещание вместе с жалобой в Управу благочиния. Я все сделаю в самое ближайшее время…
– Пусть оно останется у вас, – перебила меня Аглая, – дайте мне лучше вместо него несколько векселей.
Я протянул ей векселя.
– Андрей, возьми и ты парочку, – протянул я приятелю пару листов.
Данилевский с удивлением взглянул на меня, давая понять, что он все-таки тут человек посторонний. Но я настоял, и он спрятал за пазуху несколько расписок.
Липа прикасаться к найденным в тайнике купца Савельева документам отказалась наотрез. Таким образом, все содержимое конверта мы разделили между собой на три части. Теперь нам оставалось договориться о том, что делать дальше.
Данилевский приоткрыл дверцу экипажа и что-то крикнул вознице. Карета дернулась и пошла шибче.
– Ты только не забывай, в каких чинах старший Кобрин. Не надо отдавать завещание вместе с жалобой. Ты просто его больше не увидишь: оно исчезнет раньше, чем кто-нибудь его успеет толком прочитать, – увещевал меня Данилевский, садясь обратно на место. – Нужно сперва подавать в суд, и только потом можно предъявлять доказательства, в присутствии свидетелей, прокурора и судей.
Совет был дельным. В ближайшие дни я непременно подготовлю жалобу и подам ее в Управу благочиния. Нужно будет сделать это от своего имени, не ставя в известность Надежду Кирилловну. Я, сказать по чести, побаивался ее, да и опасался, как бы она не стала чинить препятствий в исполнении моего плана. Мне не нравились наезды князя в дом Савельевых: как бы не вышло так, что найденные нами векселя окажутся в руках Кобриных за совсем небольшую плату вдове купца, и Барсеньевы снова останутся не у дел. Подлинное завещание не только давало нам надежду на возврат себе огромного состояния, но и сулило долгую судебную тяжбу с совершенно непредсказуемым исходом, учитывая власть, коей были наделены князья. А матушке я обо всем подробно и без утайки напишу, но жалобу подам до ее приезда в Москву. Я все ж таки теперь старший мужчина в роду и потому имею право принимать самые серьезные решения относительно моего семейства. Это будет моя личная битва с князем, и шансы, ей-богу, совсем неплохи, ибо козыри в моих руках весьма серьезные.
Данилевский тем временем выглянул в окно и, увидев, что мы подкатили к реке, стукнул пару раз кулаком в стенку экипажа. Извозчик остановился.
Вынырнув из сумрачной душной кареты, мы вдохнули свежий речной ветер, к которому примешивался пряный запах зацветшей гречихи – ее молочные цветки делали поле, лежавшее перед нами, похожим на пестрое воздушное покрывало. Оно окаймлялось пышной полосой перелеска, откуда до нас доносился звонкий голос кукушки. В воздухе раздавалось громкое жужжание пчел, деловито перелетавших с одного цветка на другой. Впереди светились купола монастырского храма с высокой колокольней. Тяжелые белоснежные облака висели вдоль всего горизонта, будто окружая поле и монастырь призрачным кремлем с валами и башнями, скатанными из огромных комьев ваты.
Приказав извозчику подождать нас на дороге, мы пересекли поле и подошли к ограде монастыря. Вблизи он выглядел неприступной старинной крепостью, неизбывно хранящей свою мрачную поминальную печаль. Только стройная колокольня с большими часами, построенная, похоже, совсем недавно, сверкала на солнце своим модным и дорогим украшением.
Мы вошли в приземистые ворота и, пройдя немного по монастырской дорожке, оказались в небольшом садике, укрывшемся здесь под сенью холодных каменных стен.
– Подождите меня здесь. Я поставлю свечку за упокой батюшкиной души, – сказала Аглая, и они с Липой покинули нас.
Мы с Данилевским уселись на скамейку под большой яблоней.
– Я вот о чем подумал, – сказал мне приятель. – Ты не слишком торопись с подачей своей жалобы. Подтвердить подлинность завещания могут только свидетели, и надо бы сперва поговорить с ними и заручиться их поддержкой. И не беспокойся, я помогу тебе составить бумагу. Ее надо писать на имя генерал-губернатора, а только потом уже ей дадут ход и спустят ниже по инстанциям. Там мелочей море! Моей матери завтра дома не будет, и дядя сейчас в отъезде, так что предлагаю встретиться у меня. Сыграем в шахматы и потолкуем.
– Спасибо, дружище! – согласился я. – Мне не хочется втравливать барышень в эту историю. Они и так сейчас явно напуганы. Дальше уже – мужское дело. И как хорошо, что мне есть у кого спросить совета!
– Можешь на меня рассчитывать, – ответил Данилевский и похлопал меня по плечу. – Черт возьми, интереснейшая переделка!
И мы пожали друг другу руки.
Вскоре вернулись барышни, и мы, отвесив у монастырских ворот по поясному поклону и перекрестившись, пошли по тропинке через поле обратно к карете – цепочкой, след в след, молча, каждый со своими мыслями наедине: Данилевский, Липа, Аглая и я.
На середине пути я все же решил догнать кузину.
– Нельзя ли сегодня не сообщать обо всем Надежде Кирилловне? – поравнявшись с сестрой, шепнул я. – Сперва я напишу матушке, ладно? Пусть она приедет, и тогда мы все вместе устроим общий семейный совет…
Аглая, не поворачиваясь ко мне, кивнула.
– Да, тетя должна обо всем знать, – проговорила кузина. – Моя матушка едва ли пойдет против князей. Она всегда пользовалась защитой отца и после его смерти не решится открыто бороться за наследство. Ей и так всего достаточно. А у меня приданое в жалкие десять тысяч… – Аглая поджала губы и далее зашагала, не проронив более ни слова.
Так я выиграл несколько дней ее молчания.
Глава VIII
На следующий день я, как и обещал, сразу же после завтрака явился к дому Данилевского. Тот поджидал меня: сидел на подоконнике распахнутого окна второго этажа и курил папиросу. Увидев, что я подхожу, он бросил вниз окурок, махнул мне рукой и исчез внутри.
Через минуту уже знакомая мне входная дверь отворилась.
– Хвост не привел? – заговорщически спросил меня студент.
– Очень смешно! – буркнул я и поежился.
Мы поднялись наверх. Квартира, состоявшая из нескольких меблированных комнат, казалась удобной, хотя казенная обстановка и делала ее похожей на некое присутственное заведение. Солнце через оконные стекла заливало светом большой письменный стол и тяжелые пунцовые кресла, играло лучиками в хрустальных подвесках массивной люстры и радужными зайчиками рассыпалось по старательно начищенному паркету и темным мрачным пейзажам в золоченых рамах, украшавшим стены. Шкафы с рядами буро-песочных книжных корешков стояли вдоль стен подобно стражникам, приставленным к нерадивому ученику. На этажерке в живописном беспорядке тоже лежали книги и толстые журналы. На зеленом сукне стола были сложены стопкой какие-то папки. Здесь же пестрела клетками шахматная доска, на которой выстроились перед сражением вырезанные из дерева воинственные бойцы двух армий.
Налив себе из высокой глиняной бутылки по бокалу сельтерской воды, мы расположились за столом. Я сел в кресло, Данилевский же встал рядом со мной, опершись рукой на его резную спинку.
– Завещание у тебя? – спросил он.
Я поставил бокал на стол, вынул из кармана документ и, сдвинув в сторону шахматную доску, положил его перед собой.
– Да, любопытнейшая вещь, – сделав глоток, проговорил Данилевский, рассматривая завещание, – почти произведение искусства, клянусь весами Юстиции! Почерк у твоего дяди был примечательный. Быть может, и каллиграфическая комиссия тоже даст заключение в вашу пользу.
– Ты говоришь о том, чтобы в суде сличить почерк в духовной грамоте и в других савельевских документах? – воскликнул я. – Слушай, тогда ведь все это дело у нас в кармане! Это же, без сомнения, дядина рука!
– Ну-ну, не торопись, дружище. – Данилевский поднял вверх указательный палец. – Ты должен понимать, что умелому адвокату почерк не помеха.
– Почему же? – удивился я.
Студент усмехнулся:
– Да потому, что человек при письме может торопиться, может писать, будучи больным, и все это скажется на твердости руки и, стало быть, на почерке, а потому и манипулировать заключением экспертной комиссии при должном навыке можно вполне непринужденно.
– Ты будто заранее готовишь меня к поражению…
– Отнюдь, я просто рассматриваю разные пути защиты и нападения, только и всего! Впрочем, давай сперва внимательно изучим саму карту боевых действий. – И Данилевский, отставив свой бокал, перевернул лист другой стороной.
– Итак, поверенный Рыбаков из нашей игры выбывает. – Он, просмотрев документ, ткнул пальцем в подпись Игнатия Фроловича, а потом потянулся, снял с доски черную пешку и поставил ее на зеленое сукно. – Остались три свидетеля, и их показания будут рассматривать в первую очередь.
Помимо росчерка поверенного, завещание скрепляли подписи купца второй гильдии Грузнова, управляющего Шепелевского и мещанина Хаймовича.
Данилевский потер руки:
– Душа моя Барсеньев, будь любезен, напомни мне: чьи подписи стояли в завещании, оглашенном в зале суда? Помнится, там была какая-то немецкая фамилия, так?
– Шиммер, – ответил я. – Это доктор семьи Савельевых. В настоящем завещании его нет. Зато есть некий купец Грузнов.
Данилевский снял с доски еще две пешки – черную и белую. Они отправились вслед за поверженным «поверенным», и студент постучал ногтем по лакированной юбке белой пешки.
– Найти бы нам этого Грузнова, – прищурился он. – Выходит, он не подписал поддельный документ и знает о существовании настоящего. Придется навести справки. Так, а что остальные свидетели?
– Арефий Платонович Шепелевский и Семен Осипович Хаймович – эти подписали обе бумаги, – сказал я. – Аглая из них троих знает лишь Шепелевского, и то не с самой хорошей стороны: он был неплохим работником у Савельева, но, увы, горький пьяница. А вот ни о каком Хаймовиче ни сестра, ни тетушка не слыхивали.
– Зато его знает все местное студенчество, – улыбнулся Данилевский, снимая с доски еще две черные пешки. – Симеон Осипович Хаймович – владелец здешнего ломбарда. К слову, он живет тут, совсем неподалеку. Поэтому опрос наших свидетелей предлагаю начать именно с него.
Он секунду-другую любовался на составленную им композицию, потом подушечкой пальца почесал макушку одной из черных пешек и пошел одеваться.
Я в задумчивости свернул завещание и убрал его в карман сюртука. Взгляд мой упал на доску: в плотно сомкнутом строю черных пешек, до того прикрывавших собой тяжелые фигуры, теперь зияла обширная брешь, открывая черному ферзю все дороги для атаки.
Данилевский, надевая китель, перехватил мой взор, устремленный на шахматное поле. Он улыбнулся, беззаботно подхватил ферзя и поставил его на черную клетку в центре доски.
– А интересная выходит партия, – сказал он. – Попробуем-ка мы продолжить ее кавалерийским наскоком!
Он перегнулся через стол, двумя руками снял с доски обоих белых коней и поставил их на атакующие позиции перед ферзем. Затем он залихватски свистнул и направился к двери. Я последовал за ним.
Мы вышли из дома, прошли по улице несколько кварталов и свернули в узкий переулок. Здесь перед нами рядком стояли, тесня друг друга, невысокие темные деревянные домики. У ограды одного из них, чуть поодаль от нас, некий молодой человек, одетый в длинный черный сюртук ниже колен и большую шляпу, закрывал на висячий замок кованую калитку.
Слегка ткнув меня локтем в бок, Данилевский поспешил к незнакомцу.
– Любезный, как бы нам увидеть владельца ломбарда, мещанина Хаймовича? – спросил он как можно учтивее.
Молодой человек обернулся и подозрительно оглядел нас:
– А зачем он вам, господа?
– У нас к нему есть дело.
– Хорошо. Хаймович – это я, – со старательно изображаемой солидностью представился наш собеседник. – У вас ко мне есть дело?
– Нет, простите, нам нужен Симеон Осипович Хаймович, – настаивал Данилевский.
– Опасаюсь, что вам таки придется довольствоваться моим обществом. Месяц назад моего почтенного родителя не стало. – Юноша воздел руки к небу. – Холера… И теперь его лавкой владею я, его сын и наследник. Если вы с чем-то пришли к нему, то можете смело обращаться ко мне.
Он вынул большую связку ключей, отворил калитку и провел нас в лавку. Мы огляделись. На полках вдоль стен аккуратными ровными рядами лежала разная рухлядь: потертые сапоги, шляпы, зонтики, видавшие виды гитары, письменные приборы и прочая всячина. На вешалках висели пальто, сюртуки, брюки и платья с прикрепленными к ним бечевкой картонными номерками, а на крюке под потолком, тускло поблескивая золочеными прутьями, красовалась клетка с молчаливой облезлой канарейкой. В углу за прилавком темнел приземистый стальной несгораемый шкаф, в который владелец ломбарда, вероятно, прятал менее крупные и более ценные вещи.
Хаймович-младший надел нарукавники и достал из конторки толстую засаленную бухгалтерскую книгу.
– Итак, господа, вы хотели бы выкупить из заклада свою вещь? Или же вы принесли мне что-то на оценку?
Данилевский замялся и, не зная, что ответить, повернулся ко мне.
– Гм, ну… – протянул я в ответ, хлопая себя по карманам и делая вид, что с озабоченностью ищу что-то под полой сюртука.
Пауза угрожающе затягивалась. Молодой Хаймович с подозрением посмотрел на меня, а затем на Данилевского:
– Господа, прошу простить, но мне дорого мое время, и если вы…
«Черт возьми, вот так оказия…» – подумал я, и вдруг меня осенило. Я вынул из кармана жилета свою гордость – дорогой брегет, подаренный мне матушкой на именины, и положил его на прилавок.
– Вот! – вздохнул я. – Мне нужно оценить эту вещицу. Симеон Осипович под хороший залог всегда давал справедливую цену.
Хозяин ломбарда снова окинул меня взглядом, потом достал из выдвинутого ящика большую потертую лупу, взял с прилавка мои часы и внимательно осмотрел их. Затем он открыл крышку и принялся изучать выгравированную на ее тыльной стороне дарственную надпись.
Потом он снова поглядел на меня.
– В карты он проигрался! Просто в дым! – кратко объяснился за меня Данилевский.
Хаймович-младший недоверчиво кашлянул.
– Удивляюсь, и как вы все-таки справляетесь с отцовским делом! Это же, наверное, довольно непростое занятие, – закинул удочку Данилевский. – Я имел честь знавать вашего батюшку. Какой это был человек! Какие связи, какая сноровка!
– Сперва-то да, таки сложно, но я вполне быстро освоился. – Молодой человек продолжил изучение моего брегета. – Ой, меня всегда больше интересовало отцово дело, нежели вся эта учеба, за которую мой папа так ратовал. А я так даже рад, что до занятий в университете дело не дошло.
– Что, не сдали вступительные экзамены? – усмехнулся студент.
– Почему не сдал? – с некоторой обидой ответил наш собеседник. – Просто не успел.
– Что не успели?
– Пройти их не успел, экзамены эти. Протекция, которую сулили для меня отцу, после его смерти куда-то испарилась, а я даже не знал, к кому с этим потом обращаться, ибо отец был в силу своего занятия довольно скрытен. Но я и не тужу об том. Ай, эта моя учеба привлекала только моего родителя.
– Как я вас понимаю, – поддакнул Данилевский.
– Вот как? Вас тоже взяли в шоры? – воскликнул хозяин.
– Да… – пригорюнился мой приятель.
– Ну вот! – развел руками Хаймович. – Вот дала бы мне моя учеба в университете возможность постоянно жить и свободно вести дела именно здесь, в Москве, рядом с отцом, а не в Гомеле или в Житомире, и что с того? Благосостояния – фьють… Ай, какое благосостояние может быть у простой честной семьи владельца ломбарда! А теперь и банкиром мне, кажется, не быть, как папа измышлял. Впрочем, мне и не надо.
Мы в ответ усмехнулись и пожали плечами.
Хозяин лавки деловито щелкнул крышкой часов:
– Вещица ваша хороша, поэтому я охотно предлагаю вам за нее двадцать рублей!
Я не поверил своим ушам:
– Сколько, простите?
– Двадцать целковых. Поверьте, это очень хорошая цена!
– Что?! – Я задохнулся от изумления. – Да эти часы были куплены за цену раз в десять выше!
– Что же я могу поделать, если в них немало изъянов: царапинки на крышке и стекле, потертости, да и надпись сильно снижает их цену. Поверьте, вам за них никто другой больше пятнадцати рублей не даст.
– Они в отличном состоянии, – перебил я заимодавца, потянувшись за часами.
Мне стало не на шутку обидно, ибо свой брегет я очень берег.
– Ну хорошо! – Хаймович перехватил часы из одной руки в другую и прижал к себе. – Только ради вас я готов уступить и дать вам за них двадцать пять. Пусть это и выйдет мне в убыток. Двадцать пять рублей! Такая цена вас устроит?
– Нет, не устроит! – Я был вне себя от возмущения.
– Извините нас, – с натянутой улыбкой встрял в переговоры Данилевский, – мне надо сказать этому господину пару слов. Мы к вам непременно еще зайдем.
Он выхватил из рук Хаймовича мой брегет и за рукав увлек меня к выходу.
– Карточный долг, милейший, – убеждал он меня на ходу, – это дело святое, и совершенно неважно, за какую сумму эти часы всучили вашей матушке…
Хозяин лавки на прощание лишь развел руками, показывая всем своим видом, что для него мое возмущение не представляется чем-нибудь удивительным и что он готов принять нас в любое удобное для нас время.
Мы вышли из калитки и свернули за угол.
– Нет, ну каков подлец! – Я стоял на обочине дороги и весь просто кипел от гнева. – Цена этим часам раз в десять выше той, что он мне предлагал!
– Тебя это так удивляет, – Данилевский со смехом возвратил мне брегет, – будто ты никогда не был в ломбарде.
– Никогда, – признался я.
– Вот оно что… – с удивлением протянул мой приятель. – А в роли проигравшегося с потрохами купчика ты смотрелся весьма достоверно. Только вот людям, пришедшим сюда, обычно уже все равно, сколько стоило их добро изначально.
– Не называй меня купчиком, – буркнул я. – Возможность выручить лишь жалкую копейку за дорогие и ценные вещи не делает это место богоугодным. Тоже мне, благотворители нашлись! Нажива на попавших в нужду – низкое занятие.
– Да, богоугодным не делает, но довольно привлекательным – вполне. Для самого хозяина, конечно. Насчет нищеты своего отца сынок тоже изрядно приврал. Поговаривали, что Хаймович – самый зажиточный мещанин в этом квартале.
Мы выбрались из переулка на широкую людную улицу. На углу стояло несколько пролеток. Мы поспешили к ним.
– С одним из наших свидетелей мы все выяснили, а сейчас, – Данилевский указал на извозчиков, дымивших папиросами у своих экипажей в ожидании седоков, – было бы неплохо нам прокатиться до кожевенной фабрики твоего дяди. Если и искать купца Грузнова, то, скорей всего, там. Эй, возничий! На Шлюзовую набережную, – приказал студент услужливо распахнувшему перед ним дверь кучеру и запрыгнул в пролетку.
Глава IX
Кожевенный завод купца Савельева располагался на крутом, поросшем травой берегу узкого канала, по которому вереницей ползли широкие груженые баржи. С воды тянулся сладковатый гнилостный запах, от которого мое нутро едва не выворачивалось наизнанку. Мы выпрыгнули из повозки и, задержав дыхание, торопливо зашагали по дощатому настилу, уложенному вдоль береговой насыпи, по направлению к заводским воротам, за которыми высились кирпичные дымовые трубы и длинное красно-белое здание цеха, окруженное потемневшими от влаги и сажи деревянными ангарами. С пригорка за цехом ровными рядами многочисленных окон на нас смотрели бурые двухэтажные рабочие казармы.
– Здесь в начальстве, говорят, много ваших, самарских, – переведя дух и откашлявшись, сказал мне Данилевский, когда мы покинули набережную. – Савельев даже содержал в этих местах доходный дом для своих мастеров. Наш купец средней руки, как мне кажется, тоже должен жить где-то здесь. Попробуем справиться о нем у местных завсегдатаев, – предложил он, указав рукой на замызганный трактир, спрятавшийся среди складов и пакгаузов.
В трактире царил полумрак. Половой у стойки протирал салфеткой не первой свежести тяжелые стаканы. У него за спиной поблескивало мутное зеркало. Было тихо, слышались лишь скрип ткани о стекло, ленивое жужжание мух под потолком да позвякивание посуды на кухне.
– Любезнейший, – обратился к половому Данилевский, – у меня дело к купцу Грузнову, и мне сказали, что его можно тут встретить.
– Иван Петрович вот уже две недели как не захаживал к нам. – Половой пожал плечами. – Может быть, он снова уехал в Ессентуки… Но вы можете справиться о нем на фабрике.
– Благодарю, милейший. Дайте-ка нам пару пива, – сделал заказ Данилевский.
Половой кивнул и засуетился над подносом и стаканами.
Мы уселись за столик. Слуга поставил перед нами большое блюдо с баранками и две кружки. Пиво оказалось весьма неплохим, но столь холодным, что его приходилось пить маленькими глотками.