Кот недовинченный

Пролог

С улицы донесся шум подъезжающей машины. Затем – скрип тормозов. Звуки далеко разносились в ночной тишине.

Антон метнулся к окну, выглянул из-за жалюзи. Из старой «бээмвухи» вылезали двое качков. Антон сразу понял: они – по его душу. И хотя он ждал визита и был готов к нему, его наполнил противный страх. Сердце заколотилось, реагируя на ударный выброс адреналина.

Антон бросился к двери, запер ее на ключ. Затем, кряхтя, пододвинул к двери диван. Это хоть немного задержит их.

Он потушил в офисе свет. Юноша неоднократно прокручивал в уме, как станет уходить, поэтому ему оставалось просто в точности делать то, что он наметил раньше.

Снизу – оттуда, где дремал охранник, – донеслись резкие голоса. Затем – возня. Шум падающего тела.

Пальцы Антона запорхали по клавиатуре. Компьютер начал выполнять заданные команды. Чтобы не терять времени, Антон откручивал винты на корпусе процессора.

С лестницы донеслись неотвратимые шаги. Компьютер завершил заданную программу. Антон выдернул штепсель из розетки. Сейчас не время заботиться о ее корректном завершении.

Ручка задергалась. Затем в дверь забарабанили. Только бы успеть!

Антон лихорадочно снял крышку процессора. Вроде бы он все предусмотрел и не раз проигрывал в уме свои действия, однако руки, тем не менее, тряслись.

В дверь раздались глухие удары плечом. Она затрещала, но пока не поддавалась.

Антону нужна была всего пара минут – но были ли они у него, эти минуты?

Из-за двери раздались нетерпеливые выстрелы.

В кабинете герцога Сфорцы горел камин, и это был единственный источник света в помещении. Окна плотно завешены, и подходить к ним строго запрещалось: вдруг гость даст знак заговорщикам – реальным или воображаемым.

В редких отсветах пламени лицо герцога, прозванного за смуглость кожи Моро, то есть «черный», казалось еще темнее. Герцог был мрачен, и развеселить его не могло даже присутствие его молоденькой любовницы Цецилии Гальерани – хорошенькой, тоненькой, большеглазенькой. (Ее лицо, благодаря несравненному искусству Мастера известное как «дама с горностаями», на века переживет и ее самое, и герцога Сфорцу, и самого Мастера.)

И тогда угрюмый герцог послал за Мастером. В последнее время то был единственный человек, способный его рассмешить, заинтересовать, заставить забыться.

Мастер не заставил себя ждать. Через минуту он уже вошел в двери, услужливо распахнутые герцогским постельничим, и принял вид самый робкий и почтительный.

– Порадуй меня, – отрывисто бросил герцог Мастеру. – Посмеши!

– О, ваша светлость, – прижал руку к груди и поклонился Мастер, – для меня большая честь и великая приятность доставлять вам радость. Не желаете ли услышать новые загадки?

– О, загадки, загадки! – захлопала в ладоши Цецилия.

Однако герцог ожег девушку мрачным взглядом, и та осеклась.

– Не хочу, – капризно пробасил Сфорца и хлопнул ладонью по столу. Затем глубоко вздохнул и снизошел для пояснения: – Тошно мне.

– В таком случае, ваша светлость… – снова поклонился Мастер и весьма расчетливо смешался. – Ох, я приберегал ЭТО для праздника именин вашей светлости, однако… Если вы изволите приказать…

– Что? – отрывисто бросил Сфорца.

– Позволю себе спросить: может, ваша светлость прикажет все же отложить демонстрацию до ваших именин?

– Что, говори! – нахмурил брови герцог, и по выражению его лица, а также громовому голосу было ясно: это человек не привык, чтобы ему перечили.

– Позвольте мне, ваша светлость, не упреждать своими недостойными пояснениями демонстрацию аппарата, дабы своими речами…

– Хватит предисловий! Покажи мне! Быстро! Сейчас!

Хорошо затаенная довольная усмешка блеснула в глазах Мастера, и человеку наблюдательному стало бы ясно: он вызвал в герцоге именно ту реакцию, которой добивался. Впрочем, Сфорцу нельзя было отнести к числу людей, внимательных к оттенкам человеческих чувств.

Мастер растворил дверь кабинета и вышел. Куда теперь делась его униженность! Это был человек, приближенный к трону, чуть ли не личный друг герцога. Он надменно бросил немедленно подскочившему к нему постельничему:

– Его светлость велели принести! Живо!

А еще через минуту постельничий на вытянутых руках внес в кабинет герцога НЕЧТО, укрытое сверху грубой тканью. Лицо постельничего выражало брезгливость, смешанную с ужасом.

Глава 1

Катя любила своего непутевого племянника Леньку Коноплева.

К сожалению, эта любовь не была взаимной.

Нет, наверное, Ленька испытывал по отношению к своей тетке теплые чувства. И если б его, предположим, спросили, любит ли он ее – племянник, конечно, ответил – с искренним удивлением: мол, о чем базар?! Есессенно, люблю! Однако в Ленькиной жизни, переполненной тусовками, девочками, зачетами, лабами и зарабатыванием денег, Катерине просто не находилось места.

Он появлялся у тетки на день рождения, под Новый год или на Восьмое марта, с видимым удовольствием сметал салатики и прочие яства, что ему подносилось, – а потом исчезал и снова появлялся лишь к следующему празднику. Кате оставалось только с ностальгией вспоминать, как они лет десять назад вместе со старшей сестрой Дашкой и ее сыном – маленьким Ленчиком – отдыхали под Геленджиком. Тогда Катя, еще студентка, учила десятилетнего Лелика прыгать на тарзанке, кувыркаться в воде, а также просвещала его насчет современного американского сленга.

А теперь Ленчик вырос, бороду бреет, на авто разъезжает, и никто из родни ему не нужен. Иногда, правда, он о тетке вспоминал «внепланово», не под праздник. Когда ему, например, ключи от квартиры неотложно требовались.

Или – если у него что-то случалось.

Вот и сейчас слегка истерическая «эсэмэска», пришедшая от Ленчика, свидетельствовала, что с ним опять, похоже, что-то стряслось:

«Тетенька, хотел бы срочно с тобой увидеться. Согласен на любые условия. Напиши, когда, где».

Катя только что отпустила последнюю группу ученичков и стала наполнять ванну. Она предвкушала пятничное вечернее расслабление: долгое лежание в хвойной пене с ленивым листанием свежего «Космополитэна». Праздничный мартовский «Космо» весил три пуда, и просматривать его можно было бесконечно, отмокая после тяжкой трудовой недели… Однако не могла же Катя отказать ради журнала любимому племяннику?! Видать, у него и впрямь неприятности. Поэтому она взяла мобильник и быстро протелеграфировала (то есть «проэсэмэсила» – так, что ли?):«Приезжай прямо сейчас! Есть паэлья, сможешь ее съесть».

Ленчик откликнулся немедленно:«Да ты поэтесса! Скоро буду».

Вот свинья, подумала Катя, насмехается над старшими. Поэтессой обозвал. И что значит: «Скоро буду»? «Скоро» – это как? Через пять минут? Пятнадцать? Или через два часа?

Н-да, такая уж привилегия у юности: быть равнодушным ко всему, что не относится впрямую к ее собственной жизни. В том числе и к своим родным. Катя сама точно такой была – всего лет десять назад.

Вздохнув, Катя выпустила воду, уже успевшую залиться в ванну, и отправилась на кухню: провести ревизию холодильника. Паэлья – паэльей, но ею дело вряд ли ограничится: Ленька метал будь здоров, что бы с ним ни случалось.

…Ленчик явился через пятнадцать минут с тремя замороженными тюльпанчиками.

– С наступающим Восьмым марта, тетенька, – пробормотал он, протягивая букетик Кате.

– Лелик, окстись! До восьмого марта еще две недели. Ты, компьютерщик, считать-то умеешь?

– Не очень хорошо, – парировал племянник. – Так, на семь-восемь, и то с калькулятором. А что, рано цветочки дарить, да? Тогда я могу забрать.

– Ох, Лелик! Наглость твоя не имеет границ.

– Я знаю.

– Ты меня своими цветами конкретно пугаешь. Я и без того думаю: что же могло случиться, чтобы ты ко мне вдруг заявился? Да еще в пятницу вечером? Неужели Машка беременна?

– Не дождетесь, – нахмурился Леня.

– Тогда что?

– А я-то думал, здесь паэлью дают, а не мозги полоскают…

– Хорошо, тогда мой руки – и давай за стол.

– Фу. Как пошло, в мамином стиле: «мой руки», «давай за стол».

– Не хочешь? Кормить не буду.

– Хочу, тетенька! Очень хочу!

Катя давно открыла секрет кормления племянника – порцию ему надо подавать ровно такую, чтобы казалось: обычный человек столько съесть не в состоянии. Однако Лелик всякий раз уминал, и с пребольшим удовольствием.

Вот и сейчас она навалила ему двойную дозу паэльи, рис аж за края тарелки высовывался – а Лелик ничего, слопал за милую душу. Срубил – и очевидно повеселел. Лицо разгладилось, зарозовело, глаза заблестели.

– Ох, хор-рошо! – с чувством произнес племянник, отвалившись от еды.

– Вкусно?

– Еще как! Супер! Просто чудеса творишь! Паэлья лучше, чем в Испании.

– А ты что, был в Испании?

– Нет, – быстро ответил племянник, – но паэлья у тебя все равно вкуснее.

– За что люблю я тебя, Лелик, – благодарно проговорила Катя, – умеешь ты сказать доброе слово.

– А что, Паша твой Синичкин не умеет?

– Куда ему! Из него простое «спасибо» клещами нужно вытягивать. Одно слово, мент – хоть и бывший.

– А где он, кстати, сейчас?

– Понятия не имею. Наверно, у себя, на Дмитровке. А может, по бабам шляется. Он у нас теперь человек свободный.

– Вы что с ним, опять поругались? – участливо поинтересовался Ленчик.

– Опять, – вздохнула Катя. – Но на этот раз, думаю, уже навсегда.

– Жа-алко. А у меня к нему дело было.

– Звякни ему сам. Телефоны знаешь.

Племянник скривился, но Катя продолжила:

– Он, наверное, даже обрадуется. Люди склонны любить тех, кому они сделали добро.

– Супер! – восхитился Ленчик.

– Что?

– «Люди склонны любить тех, кому сделали добро». Ты сама придумала? Гениально!

– Ты сегодня, Лелик, что-то подозрительно сладкий. Ну-ка, давай выкладывай, что случилось.

– Со мной – ровным счетом ничего.

– А с кем тогда? С мамой? – встревожилась Катя.

– Нет, у нее тоже все нормуль. Как всегда: занудствует да каши мне варит. – Ленчик скривился.

– Тогда у кого проблемы?

– У моего ближайшего и лучшего друга.

– Рассказывай.

– Тебе по-мужски излагать – или по-женски?

– В смысле?

– Женщины обычно повествуют по порядку: с чего началось, как продолжалось, чем закончилось. А мужики сначала выкладывают самое главное, а потом уже переходят к деталям.

– То есть перескакивают с пятого на десятое. Ладно, рассказывай как хочешь, юный спец по гендерным проблемам.

– И спрашивать не буду, кто такой этот гендер…[1]Короче, рассказываю. В привычном тебе женском стиле.

И Леня поведал Кате следующее.

…Еще на втором курсе к ним в группу пришел новенький. Он год проболел (или прокосил, Ленчик точно не знал), брал академку, отстал на курс. Звали его Антон Старостин. Прошло достаточно непродолжительное время, и он стал Лениным закадычным другом. Во многом сему способствовало то, что Антон был мегапрограммистом – лучшим на курсе.

– Лучше тебя? – удивилась Катя.

Вопрос был неслучаен. Ленчик являлся всем известным – во всяком случае, в масштабах семьи – программистом, компьютерщиком, хакером. Казалось, для него нет ничего невозможного. Проникнуть в сеть сотового оператора и пополнить счет парой сотен долларов – пожалуйста. Взломать сайт хозарских сепаратистов – ничего нет проще. И потом, звание победителя Всемирной компьютерной олимпиады в Кейптауне (которое с гордостью носил Ленчик) тоже абы кому не дадут.

– Увы, – вздохнул племянник, – Тоха был лучше, как ни обидно признавать сей прискорбный факт. Но… Как говаривал Аристотель, Платон мне друг, но истина дороже.

– Это Сервантес говаривал, – машинально поправила Катя. – Во второй части «Дон Кихота».

– Правда? – рассеянно изумился Ленчик. – Ну, какая разница. Главное, Тоха был в наших компьютерных делах очень крут. Мы с ним не раз и не два сходились в честном поединке. И почти всегда он меня – делал… Выражаясь доступным тебе, филологине, языком: если я по компам мастер спорта или, – скромно добавил юноша, – мастер спорта международного класса – то он был гроссмейстером.

– Да ты у нас скромняга настоящий, – пробормотала Екатерина.

– Да, я такой!.. Тошка вообще, – продолжал Ленчик, – очень многоталантливый человек. Мы с ним пьесу сочинили, для КВНа, и он в ней главную роль играл. А однажды вот что было: Тоха вдруг исчез. Появился через четыре дня – небритый, немытый, глаза красные. «Где был?» – «А я, – говорит, – биотехнологией увлекся. Создал компьютерную муху с шестью крыльями». – «И где же она?» – «Улетела».

– Прямо настоящий Леонардо да Винчи, – усмехнулась Катя.

Ленчик на ее иронию не отреагировал, настаивал:

– Не, он правда реальный гений.

– Что ж мы ничего о твоем Антоне не знаем? – с легким сарказмом спросила Катя. – Почему он до сих пор не явил свои многочисленные таланты миру?

– Да потому, что Тоха – редкостный раздолбай.

– Еще больший, чем ты? – ехидненько поинтересовалась Калашникова.

– Пф-ф! Я по сравнению с ним в данном спорте вообще ребенок. Второй юношеский разряд, не больше. А он и тут – гроссмейстер.

– Могу себе представить… – пробормотала Катя.

– Нет, даже не можешь! У Тохи любимое занятие – на все забивать. На институт, на работу, даже на комп свой любимый – на все. Чтобы для КВНа роль выучил и на сцену вышел, наши артисты за ним в общагу по очереди приходили, будили и на репетиции силком волокли.

– А как он учится? – спросила Катя.

– Ф-фу! – сморщился Ленчик. – Что за вопрос! Сразу видно, что ты преподша! Доцентша!.. Да он на лекции вообще не ходит, даже на семинары забивает и ни к одному из экзаменов дольше двух часов не готовился.

– А оценки?

– Ох, ты такая же, как и мать моя! Одни оценки вам интересны! Да Тоха, если хочешь знать, с его талантами мог бы президентскую стипу получать!

– Но не получал, – закончила за племянника Катя.

– Он и обычную-то не получал.

– Чем же твой Антон вместо учебы-то занимался?

– Тупил! Тормозил. Информацию потреблял. По сети ползал, когда деньги были. Пиво пил.

– Ну, этим все студенты грешны.

– Но Тоха – в особо злостных масштабах. Знаешь, кстати, какая у него кликуха была? «Тоха-Питоха». Потом первая часть отвалилась, и он у нас просто Питохой стал. Или Питухой. Хотя на Питуху он обижался: на «петуха» похоже.

– Ясно. Все вы – утопленное в пиве поколение. Но ты ведь, Лелик, ко мне приехал не для того, чтобы к сочинению готовиться. На тему «Антон Старостин – лишний человек двадцать первого века».

– Совершенно центрально замечено! Но ты ж сама велела, чтобы я рассказывал по-женски, то есть последовательно. Стал-быть, это была только присказка. Или экспозиция, как вы, гуманитарии, выражаетесь.

– Тогда рассказывай сказку.

– Пожалуйста. Мы перешли на пятый курс, и тут Тоху как подменили. Во-первых, он работать пошел…

– Куда?

Ленчик опять скривился:

– В брачное агентство под названием «Уж замуж за рубеж».

– Что, серьезно так называется?

– Ага.

– И кем он там работал? Женихом?

Леня хохотнул – оценил шутку.

– Нет, сисадмином[2]. Но не в том суть. Главное, Тоха опять чем-то увлекся. Сильно увлекся. Как с той мухой. Дни и ночи за компом сидел. В институте вообще не показывался.

– Увлекся – чем?

– А я знаю?!

Катя нахмурилась.

– Ты же вроде говорил, что друг его.

– А я и не отрекаюсь. Да, друг. Но он знаешь какой скрытный был!..

– Что, – прищурилась Екатерина, – ничего тебе не рассказывал? Даже за пивом?

– Не.

– А ты его спрашивал?

– Хм! Неоднократно.

– И что Антон отвечал?

– Да много всякой пурги. Но знаешь, Катюшечка, – Ленчик редко называл тетку по имени, но когда сие случалось, ее имя звучало в его исполнении особенно проникновенно, – я, конечно, проинтегрировал его ответы. И получилось у меня, что Тоха клепал на заказ какую-то суперпуперпрограмму.

– Какую программу? Для чего? Про что?

– Представления не имею. Единственное, однажды, когда он «трех топоров» (ну, портвейна «три семерки») накеросинился, начал орать, что программа его, типа, революцию произведет, а сам он миллиардером будет, круче Гейтса. И тогда меня к себе вице-президентом возьмет.

– Типичная для алкоголиков мания величия, – поморщилась Катя.

– Я б не спорил, – кивнул Леня, – когда б не знал, на что Тоха способен. Он ундервуд настоящий – то есть вундеркинд. Честно тебе говорю.

– Но ты ко мне приехал явно не для того, чтобы своего другана рекламировать. Или ты за него замуж собрался?

– Нет, – с серьезной миной помотал головой племянник, – я до противности гетеросексуален. Из-за чего и страдаю.

– Почему – страдаешь? – улыбнулась Екатерина.

– А, думаешь, легко овец в койку затаскивать?! Особенно симпатичных?

– Я думаю, тебе – легко.

– Да?! С моим-то не телосложением, а «теловычитанием» и с полным отсутствием бицепсов?

– Зато ты, Лелик, чертовски обаятельный, – без грамма иронии сказала Катя.

– Спасибо тебе, тетечка, на добром слове.

– У твоего друга, кстати, девушка была?

– Случались всякие. Одноразовые. Когда он еще в общаге жил.

– Жил? А потом куда переехал?

– Ну, формально он в общаге и числился, а фактически – в том брачном агентстве гнездо себе свил. Компы там имелись мощнейшие (непонятно, правда, зачем) – вот Тоха по ночам на них и работал. И пиво дул. Тетки брачные его обожали, ключи от офиса доверяли. Диванчик там у него стоял, он пару часов под утро прикорнет, а днем опять вокруг компьютеров шаманит…

Катя не удержалась – зевнула, обычное дело для пятничного вечера.

Ленчик посерьезнел. Сказал:

– Ну ладно, тетечка, предыстория затянулась. Пора переходить к главному. Короче, неделю назад Питоха исчез.

– В смысле – уехал куда-то?

– Не совсем.

Леня вынул из кармана штанов (настолько обширного, что туда ноутбук можно было засунуть) сложенную вчетверо газету «Молодежные вести». Кате бросился в глаза заголовок:«Загадочное преступление в брачной конторе».

Она пробежала глазами заметку:

«Удивительное преступление произошло в одной из столичных брачных контор, специализирующейся на „поставке“ московских невест на внешний рынок. Ночью в агентство (оно размещается в двухэтажном особнячке на Сретенском бульваре) проникли двое неизвестных в масках. Они „вырубили“ единственного охранника с помощью электрошокера, затем связали его, заткнули рот и вошли в помещение брачной конторы. Но спустя непродолжительное время, обыскав особняк и практически ничего не прихватив, налетчики покинули место преступления.

Секьюрити сумел освободиться от пут только через несколько часов. Он и вызвал милицию. Милиционеры, прибывшие на место происшествия, подтвердили, что из агентства похищен лишь жесткий диск одного из компьютеров. Однако в деле имеется одна странность: охранник утверждает, что в ту ночь в помещении брачной конторы присутствовал еще один человек. Это 21-летний пятикурсник Технического университета имени Баумана Антон С. Студент подрабатывал в агентстве сетевым администратором. Он был, по словам руководителей брачной конторы, чрезвычайно увлечен компьютерами и очень хорошо разбирался в них. Антон частенько засиживался в помещении агентства до глубокой ночи, а порой и спал там. В ночь нападения С. также присутствовал в офисе. Однако, как утверждает охранник, он не выходил из помещения ни вместе со странными налетчиками, ни после них. На рабочем месте также не нашлось никаких следов пребывания С., и до сих пор непонятно, куда он мог «испариться». Милиция предполагает, что молодой человек может быть связан с преступлением, и предпринимает меры по его розыску, однако ни дома, ни в институте С. не появлялся, а его мобильник молчит. Сыщики ломают голову над тайной его исчезновения».

Калашникова дочитала заметку до конца, а потом взглянула на выходные данные газеты.

– Газета сегодняшняя. А ты говорил, что твой друг неделю назад исчез.

– А он и испарился неделю назад. Непонятно, почему заметка только сейчас появилась. Как будто ее специально мариновал кто-то.

– Я думаю, не специально. У газетчиков же как? Для убийства место на полосе всегда найдется. А про ограбление, тем более такое, напишут только тогда, когда больше писать не о чем… А что, Антон и в самом делевообще исчез?

Леня кивнул:

– Угу. Ни в общаге не светился, ни в универе. И мобила вырублена.

– Может, домой к себе уехал? Откуда он родом?

– Из Ярославля. Но я родакам его уже звонил, номер Тохин домашний знаю. Поговорил я с предками аккуратненько, чтоб не беспокоить. Я, мол, из Англии с практики вернулся, вот Старостина ищу. А они дико удивились: он, говорят, в Москве – учится.

– А ты не спросил, когда он последний раз родителям звонил?

– Спросил. Ровно восемь дней назад. Как раз в день перед исчезновением.

– И они не волнуются?

– До моего звонка не начинали. Что у него мобильник молчит, их не удивляло: Тошенька, говорят, у нас такой рассеянный, вечно забывает баланс пополнить.

– Может, он с девушкой какой-нибудь познакомился? И завис у нее?

– Как-то за ним раньше не водилось подобных зависаний.

– Все когда-то бывает в первый раз, – глубокомысленно протянула Катя, сама не очень веря в подобное объяснение. – А в милиции что говорят?

– Ищут, – развел руками Ленчик. – Сами хотят Антона допросить по факту нападения на охранника и агентство.

– Ну, всем известно, как наша милиция рьяно работает.

– Вот и я о том же.

– О чем – о том же? – прищурилась Катя.

– Да пора уже, чтобы за дело Антона взялся настоящий профессионал!

– Ты на Пашу Синичкина намекаешь?

– Именно. На него.

Тон Екатерины заледенел.

– Ну и обращайся к нему сам.

– Он же не мой бойфренд, – надул губки Лелик, – а твой.

– Он мойбывший бойфренд.

– Какая разница!

– Нет, это дьявольская разница. Не могу я после всего, что было, звонить ему, а тем более о чем-то просить.

– Катюшечка, – капризно скуксился Ленчик, – ты же понимаешь, что если я (или, допустим, мама моя) к Синичкину обратимся – нам придется ему платить. А у нас денег нет, да если б и были – мама не согласится их на Питоху тратить. А для тебя Синичкин бесплатно Антона разыщет, да еще счастлив будет, что ты его помочь попросила.

– Нет, – решительно покачала головой Катя. – Не стану я Пашке звонить.

– Ну, Ка-а-атечка!.. – жалостливо протянул Коноплев-младший.

– В конце концов, – отрубила Екатерина, – у твоего Антона свои родители есть. Пусть они к Синичкину и обращаются – или в другое сыскное агентство.

– Да не потянут они агентство! Они ж из Ярославля! Папаня у него пожарным на нефтеперегонном заводе работает, а маманя – в районной библиотеке. Откуда у них деньги, а сыскные агентства, я узнавал, в день от пятисот баксов требуют… И потом, неохота их раньше времени дергать.

– По-моему, время уже пришло.

– А по-моему, тебе, тетечка, твоя гордость важнее, чем жизнь и здоровье молодого человека – надежды отечественной науки.

– Лелик, не надо демагогии, – поморщилась Калашникова. – Никакой особенной надежды отечественной науки я, из твоего рассказа, в лице Антона не вижу. А вижу – безответственного лоботряса и керосинщика.

– Значит, раз лоботряс и керосинщик, – насупился Ленчик, – то и не человек теперь?

– Не передергивай! Ты тоже, мой дорогой, бездельник и выпить не дурак. Но ради тебя я – не дай бог, конечно, – все, что угодно, сделаю.

Ленчик растерянно заморгал, а Катя решительно продолжала:

– И делала уже. Потому что ты мне – родной. А твой Питоха мне никто. Я его даже не видела ни разу.

– Ладно, – вздохнул Ленчик, – твою позицию я понял. Извини, что побеспокоил.

Он встал из-за кухонного стола.

– Ну и куда ты отправляешься?

– Искать Антона. Сам.

– Детский сад, – якобы в сторону прокомментировала Екатерина. – Ясельная группа. Как сейчас помню: когда я в тебя манную кашу впихивала, ты такой же суровый вид принимал.

– Пусти, я пошел.

– Сядь. Сядь и успокойся. Давай попьем чаю – у меня, кстати, имеются твои любимые эклеры – и все обмозгуем.

– А что мозговать, если ты Пашке звонить не хочешь? – пробурчал Антон.

– Но мы же что-то и сами можем сделать?