Пальмы, солнце, алый снег

Пролог

У ненависти свой запах. Противный, кислый. Так пахнут капустные щи, если смешать их со вчерашним компотом. Или полы – старые, деревянные, с мозаикой грибка по плинтусам. И пусть сейчас ты на коне, тебя боятся, уважают и обсуждают, но от прошлого никуда не деться. Оно навсегда останется с тобой. Твоя прежняя, несчастливая и бестолковая жизнь… И никакие дезодоранты, духи и прочие ароматизаторы не способны вытравить ее запах. Запах поражения. Только хуже получается, когда в вонь нищеты вдруг вплетается аромат какого-нибудь пижонского «Хьюго Босс».

Это как клеймо. Сколько ни зарабатывай, ни пробирайся наверх, в высшее общество, кислый запах, пропитавший всю твою жизнь, навсегда остается с тобой. Он прячется, маскируется, но в самые неожиданные и счастливые моменты обязательно вырывается наружу. Обволакивает, туманит, пропитывает мозг. Остается одно: выполнить то, о чем думалось долгие годы. И надеяться, что этот кошмар, эта вонь наконец рассеется, как дым.

Глава 1

Никогда не забуду тот жаркий июльский вторник.

Закрывать глаза на проблему стало уже невозможно, и я, отпросившись с работы, отправилась к врачу.

Приговор пожилая докторица вынесла мгновенно: «Вы, милочка, беременны. – И уныло поинтересовалась: – Будете прерывать?»

Я честно задумалась. С одной стороны, мне беременность категорически не нужна. Карьера на пике, на Новый год мы собирались поехать кататься на горных лыжах, да и с мужем в последние месяцы отношения довольно натянутые. Но с другой… Я по церквям, конечно, не хожу – но бог ребеночка-то зачем-то послал. И у него – задержка у меня уже большая – наверняка и ручки с ножонками определились, и пальчики выросли.

Я тяжело вздохнула и выпалила:

– Нет. Прерывать не стану. Пусть остается.

– Что ж… Тогда запаситесь терпением, – сочувствующе произнесла врачиха.

Беременность действительно оказалась ужасной тягомотиной. То тошнит, то голова кружится, то на весь свет без всякой причины злишься…

Но месяц шел за месяцем, и к январю мы с малышом – я его называла Пузожителем – друг к другу уже приспособились. Я его гладила, разговаривала с ним и даже – в шутку, конечно! – советовалась по производственным и личным вопросам. А по жизни старалась следовать правилу: беременность – это ерунда, это не болезнь, это очень естественно. И хотела оставаться на баррикадах – то бишь на работе – до последнего дня. А что, в этом даже есть своя романтика, милая сердцу любой бизнес-леди: встретить первые схватки прямо в офисе. И отправиться в роддом не на пошлой «Скорой» и не в мужниной «девятке», но выпросить у шефини под такое-то дело представительский «мерс».

Но, как и положено офисному работнику, я знала: документы должны быть в порядке. И потому в тридцать недель беременности отправилась в женскую консультацию за декретным отпуском.

– Поздравляю. Ваш отпуск начался с сегодняшнего дня, – улыбнулась врачиха, выписывая голубой листочек больничного. И поинтересовалась: – Куда-нибудь поедете? Или дома собираетесь отдыхать?

– Вообще не собираюсь, – отрезала я и припечатала: – Не то сейчас время, чтобы на больничных отсиживаться. Без достаточных к тому оснований.

Докторша, конечно, взялась меня убеждать, что поздние сроки беременности – основание более чем серьезное, но я в ответ только ухмылялась и сразу из женской консультации отправилась на работу. И прямо на пороге офиса нарвалась. Столкнулась нос к носу с шефининой секретаршей Машкой и услышала сочувственное:

– Ой, Аленка, какой у тебя вид сегодня несчастный!

– А у тебя опять колготки поехали, – отбрила ее я.

Машка, расстроенная, нагнулась искать «стрелку», а я тут же двинула в туалет, к зеркалу. Смотреть, что там у меня за вид. Ну, и ничего страшного. Не Джулия, конечно, Робертс – та и во время беременности умудрялась выглядеть отчаянной красоткой, – но жить можно. Лицо, правда, стало круглым, как каравай. И глаза оттенены синевой. И губы подсохли – оттого, что все время пить хочется, а врачи больше литра в день запрещают. Но в целом ничего во мне не изменилось. Все тот же еще не старый, но уже высококлассный специалист. Личный пиар-менеджер нашей генеральной директрисы – не самая, между прочим, последняя фигура в компании. Ее, компании, почти что лицо – только огромное пузо «бизнес-картинку» портит.

…Пузожитель смотрелся в зеркало вместе со мной. И в животе так плясал, что у меня аж зубы клацали. Пришлось его погладить по тому месту, где, как я полагала, находилась спинка, и сказать:

– Ну все, малыш, не скачи. Уже идем. У нас с тобой сегодня особенно много дел.

Я всегда думала, что ребеночку вместе со мной работать нравится. Но сегодня вдруг мелькнула очень для меня непривычная мысль: «А хорошо ли моему малышу на работе? Не повредит ли ему, что я весь день за компьютером? На быстросупах – или, если повезет, выбираюсь на бизнес-ланч в ближайший грузинский кабак!.. Постоянно нервничаю, согласовываю, бегаю!.. Может, не зря супруг пугает, что ребеночек мне еще отомстит и будет в отместку за такую несознательную беременность всеми ночами орать как резаный?»

«Сегодня, как с работы вернусь, весь вечер буду лежать, – пообещала я малышу. – И яблочное пюре себе, то есть тебе, сделаю. И даже протертый суп. Хочешь?»

Малыш снова торкнулся – как мне показалось, недовольно и недоверчиво: какие, мол, протертые супы? Сплошное вранье, все равно весь вечер будешь за бумагами сидеть…

А я прямо из туалета направилась к начальнице – нашей генеральной директорше. Сообщила, что с сегодняшнего дня я официально в декретном, но только в наших с ней отношениях это ничего не меняет.

– Вы по-прежнему можете на меня рассчитывать, Анастасия Сергеевна. По крайней мере, до тридцать восьмой недели.

– И в Нижневартовск с нами полетишь? – ухмыльнулась шефиня.

В Нижневартовске через три недели намечалась презентация новой линии нашей кухонной мебели.

– Конечно, полечу, – пожала плечами я.

Интересное кино: я на подготовку этой презентации столько сил угрохала, а мне теперь предлагают в Москве остаться? Чтобы все лавры моим двум замшам достались?!

– А выглядишь ты неважнецки, – вдруг сменила тему начальница.

Я не выдержала и, плевать на субординацию, взорвалась:

– Да что вы все специально гадости говорите? Нормально я выгляжу и чувствую себя прекрасно!

– Придумали уже, как назвать? – огорошила меня еще одним неожиданным вопросом шефиня.

– Анастасом, в вашу честь, – буркнула я под нос.

– Что-что? – настороженно переспросила она.

– Нет, – говорю, – еще не придумали. Муж хочет Васькой, а у меня Васька – в школе сосед по парте был. Дебил из дебилов.

– Хорошее имя Богдан, данный богом, – задумчиво протянула шефиня.

Нет, только не это! Как ни дорожу я своей работой, но Богданом своего ребенка не назову!

– Да, имя неплохое, – задумчиво сказала я вслух, еле удерживаясь, чтобы не поморщиться.

– Впрочем, у тебя еще будет время подумать, – оборвала меня Анастасия Сергеевна. – В «Тропиках». – И шваркнула о стол какой-то пестрой бумажкой.

– Где-где? – опешила я.

– Ты едешь в дом отдыха. На неделю, в Подмосковье, за счет нашей фирмы. Это тебе подарок – за безупречную работу и в честь начала декретного отпуска.

– Но как же… ведь у меня… – врать не буду: я растерялась. Неожиданные премии, оказывается, могут озадачить куда больше, чем нагоняи.

– За завтрашний день, будь добра, передай девочкам все дела. А уезжаешь ты послезавтра.

– Но я ненавижу дома отдыха! – наконец обрела я дар речи. – Там же тоска смертная!

– А тебе сейчас полезно потосковать, – пригвоздила директриса. И задушевно, совсем не по-начальничьи, а по-женски, добавила: – На тебе ведь лица нет, так вымоталась! Еще не хватало, чтобы ты преждевременно, по моей вине, родила. Никогда себе этого не прощу.

– Неужели вам меня не жаль?! – не сдавалась я. – В домах отдыха – одни бабки! И матери-одиночки. И тухлые щи в столовой.

– Только не в «Тропиках», – усмехнулась Анастасия Сергеевна. – Это не совсем дом отдыха, а скорее загородный клубный отель. Шикарный, очень модный, очень стильный. Старухи туда не ездят.

– И все равно: гулять по дорожкам – это не для меня!

– Для тебя, для тебя, – отмахнулась начальница. – В твоем положении в самый раз. Да и вообще, отставить разговорчики. Я тебе приказываю ехать отдыхать. Вот и езжай. И чтобы вернулась посвежевшая, расслабленная и счастливая. Ясно?

– Ясно, – признала поражение я.

В конце концов, может, в этих «Тропиках» будет не так уж и плохо.

Отель выглядел роскошно.

Элегантные корпуса в обрамлении зимнего леса. Улыбчивые менеджеры. Номера с каминами и коврами. Манящая – особенно в морозные деньки! – гладь бассейна. И, как гордо сказали на рецепции, уникальный СПА-комплекс. С толстенным «меню» – от его содержимого у любой девчонки потекут слюнки: массажи, уходы, обертывания, альфа-капсула…

Ярослава, стоя у окна своего номера, видела: дамочки, кто заселялся в отель вместе с ней, двинули в сторону СПА-комплекса практически мгновенно. Даже, кажется, чемоданы не успели распаковать.

«И это еще одно доказательство того, что я свой бизнес построила верно», – подумала она.

Ярослава владела сетью косметических салонов. Создала их с нуля. Сколько нервов ушло на это, сколько сил, сколько крови… Да что там, вся жизнь в угоду блестящей карьере положена. По паспорту ей тридцать два, а чувствуешь себя полной старухой. Не внешне, конечно, но по состоянию души.

И вот сейчас она приехала отдыхать. Ближайшая неделька должна выдаться очень занятной. И развлечения ей обеспечит отнюдь не местный СПА-комплекс. Ярослава туда даже заглядывать не собиралась. Зачем? Это только слова, что она на отдыхе, а все равно придется работать. Ведь ей ни на каком массаже-размассаже расслабиться все равно не удастся. Куда ни пойди, хоть на «божественную стоун-терапию» или даже на «фулл-боди-тайский аромауход», – она все равно не удержится от того, чтобы не запоминать, не анализировать, не раздражаться. Из-за того, например, что с ее телом работают слишком резко. Или, наоборот, излишне поверхностно. Или – и это хуже всего! – у девчонки-массажистки вдруг окажутся настолько золотые руки, что придется (опять же забыв об отдыхе!) тут же начать ее переманивать в собственные салоны…

Так что увольте, этим вечером Ярослава устроит себе независимое СПА. Перед тем, что ей предстоит, надо набраться сил. Сначала – одинокая прогулка по территории. Колкий морозный воздух, нежно-голубые в холодном свете фонарей искры снежинок – и завистливые взгляды прочих отдыхающих дам. (А как тем еще реагировать на россыпь светлых, заметьте, натуральных волос поверх серебристой норки?!) А потом, после порции бодрящего мороза, вернуться в номер – и тут же броситься в горячую ванну, сдобренную изрядной порцией ароматического масла. На такие контрасты – снег и пар, уличная зимняя темень и расслабляющее тепло ванны – тело тут же откликнется приятным покалыванием, а лицо украсится беззаботным, почти школьным румянцем.

Ну а после горячей ванны остается лишь побаловать кожу питательным бальзамом (их Ярослава привезла с собой числом шесть, каждый – для разных частей тела) и как заклинание повторить перед зеркалом: «Я красивая. Успешная. Уверенная в себе. И у меня нет никаких проблем». И пусть в этой фразе далеко не все правда – повторять ее все равно приятно.

А потом можно с чистой совестью отключить телефоны и упасть в постель. И наплевать на то, что сегодня вечером в ресторане какое-то «Снежное шоу». И на Андрея Степановича – как он уговаривал ее на «романтическую прогулку по зимнему лесу»! – тоже наплевать.

«Почему я настолько люблю одиночество? Почему так боготворю его, берегу, лелею?.. И в то же время борюсь с ним?Заставляю себя общаться, знакомиться, нравиться? Прав, видно, психолог: все мои проблемы идут из детства…»

Ярославе вспомнилось: она еще совсем кроха, года, наверное, два – и ужетогда ей хотелось говорить не «мама», не «папа» (тем более что папы и не было), но – «молчи!», «молчи!».

Помнится, мама очень сердилась и кричала: «Ну кто тебя научил этому слову?!»

Да никто не учил. Сама освоила. Шутка ли, в крошечной «однушке» ютятся шесть человек: два брата, сестрица, мама да еще приблудная, сбежавшая из Казахстана тетка. Братья бесконечно сигналят – изображают машинки; сестрица вечно ноет, у нее от рождения желудок больной и постоянные колики; тетка, не умолкая, бормочет молитвы, перемежая их проклятиями незадавшейся судьбине, а мама тщетно пытается приструнить всех. И сбежать из дома можно только в детский сад или в школу, тоже в кагал,[1] потому что прогулки, тем более одинокие, в их поселке детям не позволялись. Слишком неудачное окружение, слишком много опасных соседей – и воинская часть, и колония, и психушка, все поблизости. И все живут, будто так и надо. Будто это нормально, когда кругом сплошь тусклые, пропитые лица да бесконечный мат разносится из окошек битых, ржавых машин. Будто и нет где-то, совсем рядом, другого мира – с чистыми улицами, приветливыми людьми, размеренной, благостной жизнью…

Ярослава еще в раннем детстве решила: в поселке она не останется. Но в мечтах своих до поры никому не признавалась. Секретила планы до того дня, как школу закончила. И, помнится, очень удивила одноклассниц тем, что не осталась даже на выпускной бал: «Ты что, дурная?! Ведь танцы ж будут!» Но Ярославе на местные танцы было плевать. Тем более что и платья выпускного ей не пошили – мама сказала, что в стране непонятно что начало твориться и в такой ситуации швырять деньги на разную блажь она не собирается.

Так что, едва получив аттестат, Ярослава тут же бросилась в новый кагал. Сначала – в духоту плацкартного вагона. А через двое суток тряской дороги уже вступала в столичную круговерть и гам.

«А почему ты поехала именно в Москву? – как-то спросил ее психолог. – Почему, скажем, не в Сочи, не в Питер? Тоже хорошие города, пусть не такие большие, зато карьеру в них сделать легче…»

Тогда Ярослава, помнится, отделалась избитыми фразами: мол, за лучшей долей положено ехать именно в столицу, город больших возможностей, вот она и поехала… Но психолог – нет бы безропотно схавать ее ответ – взялся копать до сути. И докопался. Сказал, что она, Ярослава, уже отравлена вечной толпой. Шумом. Скученностью. И хотя все это ненавидит, но все равно в этот бардак и стремится. И пытается создать свой собственный, одинокий мир, но под шумной, колготной оболочкой.

Может, психолог прав. Может, ей и правда лучше в толпе. По крайней мере тогда, когда поезд прибыл на Казанский вокзал, Ярослава совсем не растерялась, хотя прежде подобные людские муравейники видела только по телевизору. Она решительно отогнала навязчивых носильщиков. Уверенно отшила парочку джигитов, которые тут же, прямо на перроне, начали виться с «шашлыком да любовью». А вот обступивших ее бабулек – каждая с картонкой, извещавшей о том, что сдаются комнаты, – Ярослава выслушала внимательно. Ужаснулась ценам – тех денег, что в столице просили за «угол», в их поселке хватило бы на аренду добротной «трехи»… Но одно из предложений, исходившее от наиболее чистенькой и тихоголосой старушки, девушка приняла.

Нельзя сказать, что бабушка просила дешево, наоборот. Девушка быстро подсчитала, что ее сбережений едва ли хватит на месяц аренды. Зато жить ей предстоит не в «углу», а в целой комнате с какой-то хитрой штукой под названием «эркер». И расположена эта комната не в ужасном месте под названием Силикатный проезд, а на улице с красивым именем Старая Басманная…

Ну а через месяц она уже немного освоит Москву. И конечно же, найдет деньги, чтобы продлить договор аренды. А то и еще куда переедет. В более удачное место. Чтобы как в том стихе: «А из нашего окна площадь Красная видна».

– Все. Я решила, – объявила Ярослава старушкам-квартиросдатчицам. – Я хочу жить на Старой Басманной.

И тут же нарвалась: одна из старух, наиболее противная, с красным носом, пригвоздила:

– Ну, ехай, ехай. На Старой Басманной она жить собралась, лимита! Не по тебе райончик!

– Через месяц все равно сюда вернешься. На вокзал, – закивала другая бабка.

– Под вагонами мужиков охаживать, – радостно подхватила третья. – Спрос будет. Вон, – кивок на посланных Ярославой джигитов, – как Аслан с Арсеном на тебя пялются.

На глазах тут же выступили слезы. И от усталости – все-таки две ночи в поезде почти без сна, – и от обидных слов, и от страха: а вдруг бабки правы? Вдруг покорить Москву не удастся – за месяц-то, с полпинка? Ведь она еще даже не знает, как ей здесь выживать. В чистенькие ряды абитуриентов, что через месяц начнут штурмовать столичные вузы, ей ходу нет; если уж даже в их голимом поселке в аттестат напихали целых пять троек, тут ловить точно нечего. Идти на завод, по лимиту – как девочки из любимого фильма «Москва слезам не верит»? Но остались ли в столице заводы? В поселке-то болтали, что их один за другим закрывают, а территории отдают под вещевые рынки. Вот и получается, что выбор невелик: или самой идти на рынок торговать, под начало какого-нибудь Арсена, или в девицы по вызову, а оттуда, права злобная вокзальная бабка, и до перепихона за гроши на вокзале недалеко…

Да еще и чистенькая старушка – они с Ярославой уже идут по бесконечно длинному подземному переходу – подливает масла в огонь:

– Ты, деточка, такая молоденькая, такая свеженькая, и покровителей у тебя в Москве нету, ведь так? Ох, много вас тут таких глупых, пропадешь, сгоришь, возвращалась бы лучше домой…

– Да с чего бы мне пропадать? – поморщилась Ярослава. И перечислила: – Голова на плечах есть. Силы. Здоровье. Внешность, опять же…

Она уже успела заметить: пусть тут, в Москве, народ и носится, как подорванный, раза в три быстрее, чем в их поселке, а проходящие мужики на нее все равно поглядывать успевают. Почти все.

– А такие, моя милая, бойкие да красивые, первым делом здесь и пропадают. – Бабушка метнула в нее проницательный взгляд.

…И сейчас, раскинувшись на безразмерной тахте в гостиной своего стодолларового за сутки номера, под шум зимнего леса за окном и нежное бормотание плазменного телика, Ярослава опять вспомнила давно уже умершую чистенькую старушку, бабу Валю. Ее самую первую в столице квартирную хозяйку.

Бабка Валька хоть и сволочь, как большинство москвичей (Ярославна, как многие приезжие, не любила коренных жителей столицы), а оказалась мудрой. И ее пророчества почти оправдались. Ярослава в столице и правда едва не пропала. А ужна грани гибели бывала столько раз, что и пальцев на руках счесть не хватит.

«Но судят-то по итогам. – Она набросила на плечи махровый халат с эмблемой отеля. Встала с тахты, выбрала в мини-баре бутылочку «Риоха Кюнэ» урожая 1998 года. – А итог у меня такой: своя сеть косметических салонов. Живу, как знаю. Делаю, что хочу. И можно даже не сдерживаться от самодовольной улыбки».

Она и не стала сдерживаться: улыбнулась. Нагло, надменно, как никогда не позволяла себе ни с клиентами, ни тем более с партнерами по бизнесу.

Жизнь удалась?

А в голове тут же непрошено мелькнуло: «Но только… как же мой…»

И не успела даже додумать – из глаз хлынули слезы.

Ничего ее жизнь не удалась. Она – предательница. Тварь. Худшая из всех живущих на планете женщин. И даже до сих пор не смогла за себя отомстить.

Александра ликовала. Искренне, от души, забыв и про имидж, и про статус. Вела себя, будто неразумная первокурсница, счастливо «спихнувшая» сложный зачет, – глаза горят, походка вприпрыжку, глупая улыбка, видел бы сейчас ее кто-нибудь с кафедры.

Развлекаться она начала с обеда, едва заехав в отель. Сначала массаж – да не обычный, а горячими камнями. Потом – баня, не простая, не кучно, в толпе, в какую они однажды с коллегами по университету ходили, а отдельная, с улыбчивой горничной, подносившей чай. Два часа полного расслабона, только и осталось сил добрести до своего роскошного номера и рухнуть на огромную и мягкую тахту (заметьте, в обнимку с бездумным женским журнальчиком!).

И еще одна совсем непривычная для нее выпендрежность: заказала в службе room service грейпфрутовый фреш, то бишь свежевыжатый сок. Ну а дальше и время ужина подошло – в уютном, сплошь в плетеной мебели, ресторане. Саша шла туда немного настороженно, но отбивные оказались выше всяких похвал, салаты – лучше, чем мамины, собеседники – необременительны и улыбчивы, никакого сравнения с коллегами, что по кафедре, что по работе. Такое, оказывается, счастье, когда можешь вести себя не так, как надо, а так, как хочется, и никто тебя не осудит! Поэтому за ужином Саша позволила себе два бокала вина и – немыслимое дело – аж сто граммов водки. А потом аниматоры затащили ее в бар (уже непривычно, обычно-то, бывая в поездках, она на штатных «развлекальщиков» так сурово взглядывала, что те едва в соляные столбы не обращались), и там Александра азартно исполнила под караоке «Удалого Хасбулата». И «закусила» еще одной рюмкой водки. Ай да Сашка, ай да кандидат наук и без пяти минут доцент!

«Это просто преступно – в первый же вечер так бессовестно идти вразнос!» – изредка вспыхивала где-то на периферии сознания покаянная мысль. Но, с другой стороны, в ее жизни всегда было так мало радостей… Сплошь – терпение и труд, бесконечные пыльные талмуды, ряды формул, ворохи брошюр. А сейчас, когда к научной работе прибавился бизнес, – еще и постоянные разъезды, переговоры, нервы.

И тут вдруг – такая пауза. Спокойный и стильный загородный отель. Приятные постояльцы. Вышколенная обслуга. Плюс перспектива – впереди тренинг, целых пять дней утренних занятий (интересных, не то что заседания кафедры из-под палки), а после обеда – и бассейн, и целый набор СПА-радостей, и снегоходы, и Антон, один из участников семинара, поглядывает на нее с нескрываемым интересом.

Вот Саша и сорвалась – мозги-то не железные, тоже иногда отдыха требуют. Устала она впервые за двадцать семь лет своей жизни быть безответной и сладенькой, будто глазурный пряник.

«С такой девочкой проблем быть не может».

Эта фраза преследовала ее с самого детства. Угораздило же родиться с настолько несовременным характером! В то время как подружки по садику дрались с мальчишками и делали друг другу «мэйк ап» похищенными у мам губными помадами, она в мирном одиночестве лепила из песка куличики (и при этом умудрялась не испачкать одежду!).

Ее никогда не тянуло пробежаться по лужам – грязно ведь и мокро. Саша не лазила по деревьям, не играла со спичками – и опасно, и совсем неинтересно. Даже с другими девчонками она никогда не ссорилась – просто потому, что почти ни с кем не дружила. Но отсутствие подруг ее никогда особо не угнетало – вобществе соратниц по играм Александра не нуждалась. Ей с самого детства куда больше нравилось созерцать, чем играть. Подолгу наблюдать, как закатывается, меркнет солнце. Следить за неспешным ходом забавной зеленой гусеницы. Собирать гербарий. Вести школьные «дневники наблюдений».

«Нашей Сашке о профессии думать не надо, – смеялись родители. – Сразу видно: ученой будет!»

Саша еще не знала, кем она станет, когда подрастет, но с родителями не спорила, соглашалась, кивала. Ученой так ученой, только отстаньте, не тормошите.

Впрочем, предки особо ее и не тормошили, они оба дочкиному спокойному характеру только радовались. Кто из родителей, особенно из тех, кто работает, не порадуется, что ребенка не видно и не слышно? Но при этом девочка проводит время не в сомнительных компаниях, а в своей комнате, тихо-мирно сидит над учебниками или книжками. Или просто смотрит в окно – Саша, единственная из всей семьи, радовалась, что квартира выходит не в тихий двор, а на улицу, и там – и трамваи, и оживление, и огоньки, можно сутками глаз не отводить. Если еще музыку тихонько включить да подстелить на подоконник шкуру из фальшивого медведя – будет полное счастье. Если бы только брат не мешал…

Брат, двумя годами старше Саши, с самого раннего детства раздражал ее безмерно, хотя вроде и считалось, чтораздражаться она не способна. Но для Артема приходилось сделать исключение. Потому что изводил он сестру просто адски. Постоянно подначивал. Шпынял. И если доводил до слез, то так, что ей обычного носового платка не хватало, приходилось папин, большой клетчатый, брать.

Тему (сам-то раз в двадцать шебутнее, чем сестренка) крайне бесила Сашина беспроблемность. «Ты – не человек! Ты – мумия!» – чуть не самый лестный из его комплиментов. Но ладно бы только слова, но он ведь и по-другому вредил. Рвал в клочья ее гербарии. Палил на зажигалке рисунки. Ляпал в аккуратные тетрадки огромные, безобразные кляксы. И постоянно подначивал: «А ты маме пожалуйся! Папе настучи! Попроси его, чтобы он меня ремнем отодрал!» И когда Саша этого не делала, бесился еще больше.