Последний голос крепости

От автора

Старинный инструмент редко возвращают к жизни одной новой деталью. Нужно услышать, где дрожит корпус, понять, какой след оставил прежний ремонт, и решить, выдержит ли вещь ещё один сильный звук. Иногда мастер способен заставить её звучать — но не имеет права делать это любой ценой.

Эта история о женщине, которая попадает в мир говорящих крепостей и обнаруживает: самые мощные стены держатся не на камне, а на человеческих голосах. Здесь чудо требует материала, ремесла и платы. Здесь приказ может прозвучать как спасение, хотя на самом деле превращает людей в заменяемые струны.

Перед вами приключенческий роман о дороге через зимнюю степь, осаде, редком мастерстве и выбранной семье. Но прежде всего — о праве человека остановиться, когда от него требуют звучать до последнего дыхания.

Глава 1. Струна под снегом

Виола не хотела принимать струну.

Лидия поняла это раньше, чем стрелка тюнера дрогнула вправо. Подушечка указательного пальца почувствовала мелкую, злую дрожь грифа, будто под чёрным деревом скреблась песчинка. Звук ещё держался — густой, низкий, обещающий раскрыться, — но внутри него уже росла сухая трещина.

— Тише, — сказала Лидия, хотя в мастерской никого, кроме неё, не было.

Она отпустила колок на четверть оборота. Натяжение ослабло, струна выдохнула и легла на порожек. За окном мокрый ноябрьский снег прилипал к фонарю и тут же стекал по стеклу. Было без четверти одиннадцать. На верстаке остывал чай, возле батареи стояли снятые туфли заказчицы, забытые ещё днём, а на стене тикали часы, которые Лидия собиралась отнести в ремонт третий год.

Виола была старше часов, мастерской и самой Лидии вместе взятых. Её привезли в футляре, пахнущем сырой шерстью и табаком, с проломленной обечайкой и потемневшим лаком. Три месяца Лидия выправляла дерево, подбирала ель для внутренней пружины, варила клей маленькими порциями и убеждала владельца, что быстро здесь означает плохо. Теперь оставалась последняя настройка.

Она провела ногтем по струне от подставки к колку. У подставки звук был чистым. На середине — тоже. Возле верхнего порожка ноготь задел едва заметную заусеницу, и виола ответила вторым тоном, которого быть не должно.

Лидия наклонилась ближе.

Второй тон не исчез.

Он шёл не от струны.

Чашка на верстаке звякнула о блюдце. Стекло в окне задрожало. Лидия выпрямилась и задержала дыхание. В доме над мастерской кто-то передвинул стул, за стеной включился холодильник, по улице прошёл автобус — привычные шумы, каждый на своём месте. А низкий гул всё равно продолжал подниматься, будто огромный смычок провели по стенам здания.

Она прижала ладонь к деке виолы. Дерево было холодным. Гул ударил в запястье, поднялся до локтя, и на миг Лидия увидела не мастерскую, а белую равнину под серым небом. Чёрные колёса торчали из снега. Кто-то кричал беззвучно, открывая рот. Поперёк белого поля тянулась тугая верёвка, тонкая, как струна.

Лидия рванула руку назад.

Подставка виолы качнулась.

— Нет.

Она успела подхватить инструмент за шейку и край корпуса. Нельзя хватать старое дерево как попало, даже если пол уходит из-под ног. Эта мысль оказалась последней ясной и до смешного привычной. Потом свет над верстаком вытянулся в белую полосу, гул стал оглушительным, и Лидия провалилась туда, где не было ни пола, ни воздуха.

Холод вернул её ударом.

Снег набился за ворот, под свитер и в рукава. Лидия вдохнула и закашлялась от едкой вони дыма. Над лицом висело колесо с обломанными спицами. Оно медленно поворачивалось, хотя ветра почти не было.

Лидия лежала на боку между мешком и деревянной стенкой. Вернее, стенка теперь была полом: повозка перевернулась. На неё давило что-то тяжёлое. Правая нога не двигалась.

Первым пришёл страх — быстрый, животный. Следом включилась привычка мастера: не дёргать, пока не понятно, что держит.

Она пошевелила пальцами ноги. Пальцы ответили. Колено болело, но не резало. Бедро прижимал сундук, застрявший углом между лавкой и бортом. Лидия упёрлась обеими руками, сдвинула его на ширину ладони и вытащила ногу.

На ней были домашние брюки, шерстяные носки и рабочие сабо. Левого сабо не оказалось.

— Прекрасно, — хрипло сказала она.

Ответом был крик снаружи.

Не тот беззвучный крик, который она видела в мастерской, а настоящий — детский, сорванный. Потом кто-то заорал:

— Канат! Не трогай канат!

Лидия поднялась на четвереньки. В глазах поплыли серые пятна. Она переждала, ухватившись за край лавки, и пролезла к щели между досками. Сквозь неё виднелись снег, ноги людей и опрокинутая бочка. По белому насту текла тёмная вода.

Где-то совсем близко ржала лошадь.

Лидия нашла проход — бывший верх повозки, где разошёлся холст, — протиснулась наружу и сразу провалилась босой ногой в снег по щиколотку.

Мир был чужим настолько, что сознание сперва отказалось это признать.

Не было улицы, фонаря, кирпичной стены мастерской. До горизонта лежала голая белая степь. По ней растянулся обоз из десятков повозок: две стояли на колёсах, одна горела, остальные сбились возле неглубокой балки. Лошади в тяжёлой сбруе метались между людьми в длинных кафтанах. Над дальним холмом поднимался чёрный столб дыма.

К ближайшей повозке был привязан высокий деревянный шест с бронзовым раструбом. Шест сломался и упал поперёк дороги. Натяжной канат, уходивший от его вершины к задней оси, перехлестнулся вокруг детской руки.

Девушка — не ребёнок, как показалось Лидии по голосу, а худенькая взрослая лет двадцати — лежала в снегу. Канат прижимал её запястье к ободу. Лошадь, всё ещё запряжённая в опрокинутую повозку, пыталась встать. При каждом рывке верёвка натягивалась и тащила девушку под колесо.

Рядом стоял бородатый мужчина. Он держал топор над канатом и не решался ударить.

— Режь! — крикнула женщина в рваном синем платке.

— Отдачей руку сорвёт!

Лидия не знала, откуда поняла, что мужчина прав. Наверное, по звуку. Канат пел на одной низкой ноте, но в ней, как в струне виолы, жил второй скрежет. Волокна были перекручены и нагружены неравномерно. Если рубить сверху, разорванный конец хлестнёт в девушку или в человека с топором. Если лошадь рванёт одновременно, колесо докончит остальное.

— Не рубите! — крикнула Лидия.

Несколько лиц повернулись к ней.

Она увидела себя их глазами: женщина с непокрытой головой, в сером свитере, чёрных брюках, одном нелепом сабо и носке, уже промокшем от снега. Но объяснять было некогда.

— Держите лошадь за голову. Не тяните назад. Поверните морду к земле.

Бородатый уставился на неё, словно она заговорила с колесом.

— Делайте! Канат сейчас лопнет сам.

Синий платок первой бросилась к лошади. Ещё двое ухватили поводья. Животное било задней ногой и пыталось вывернуться, но люди навалились, заговорили ему в уши. Канат задрожал тоньше.

Лидия подбежала к девушке. Та не кричала. Её широко раскрытые глаза следили не за людьми, а за рукой Лидии. На щеке темнела кровь от неглубокого пореза.

— Слышишь меня?

Девушка не ответила.

Бородатый рявкнул:

— Она не слышит!

Лидия опустилась в снег и показала ладонью: спокойно. Девушка вдруг повторила жест. В её взгляде не было растерянности — только боль и злость.

— Нужна палка, — сказала Лидия мужчине. — Гладкая, толщиной в два пальца. И нож, не топор.

Он протянул короткий тесак. Палку нашла женщина в синем платке — выдернула спицу из разбитой корзины.

Лидия подсунула спицу под верхний виток верёвки, стараясь не касаться распухшего запястья. Канат отозвался гудением. Она повернула палку на четверть оборота, как вороток. Слабина появилась снизу, там, где волокна проходили под рукой девушки.

— Ещё держите, — бросила она людям у лошади. — Что бы ни было.

Она провела пальцами по канату. Грубая пенька ободрала кожу. В одном месте поверхность была гладкой от натяжения, в другом топорщилась. Не резать там, где громче всего. Там уже работал разрыв. Нужно было снять ту прядь, которая держала общий узел и заставляла остальные врезаться в руку.

Лидия приставила нож сбоку, почти параллельно волокнам.

Девушка смотрела ей в лицо. Лидия показала: сейчас. Потом двумя пальцами обозначила резкое движение в сторону от колеса. Девушка кивнула.

Первое волокно лопнуло с сухим щелчком.

Лошадь дёрнулась. Люди закричали. Палка в руках Лидии рванулась, обожгла ладонь, но она удержала её коленом. Канат запел выше.

Второе волокно она не резала — только надсекла и отпустила вороток на малую долю. Натяжение перешло на соседнюю прядь. Верёвка ослабла под запястьем.

Девушка выдернула руку.

Через миг канат разошёлся. Один конец ударил по борту, пробив холст, второй хлестнул по снегу там, где только что лежала голова девушки.

Лошадь рухнула на бок и затихла, тяжело раздувая ноздри.

Бородатый отбросил топор, подхватил девушку и прижал к груди. Та сразу стала отбиваться здоровой рукой, показывая на лошадь.

— Жива она, жива, — сказал мужчина, хотя дочь его не слышала. — Ася, погоди. Дай руку увидеть.

Ася вывернулась, села и коснулась пальцами горла отца. Потом его губ. Он повторил медленнее:

— Жи-ва.

Девушка посмотрела на Лидию и приложила ладонь к снегу. Через секунду кивнула, будто сама проверила дыхание земли под лошадью.

Вокруг стало неожиданно тихо.

Горящая повозка потрескивала. Кто-то торопливо закидывал её снегом. Ребёнок плакал уже далеко, приглушённо. Люди смотрели на Лидию, но никто не подходил.

Она вдруг почувствовала, как дрожат колени. На ладони выступила кровь. Левый носок промок насквозь, пальцы перестали слушаться. В воздухе пахло конским потом, дымом и чем-то горьким, похожим на палёный рог.

— Где я? — спросила Лидия.

Бородатый поднял голову.

У него было широкое обветренное лицо и седина в тёмной бороде. На шее висел деревянный жетон с выжженным колесом.

— На Келой дороге.

— Это город?

Мужчина нахмурился.

— Это дорога.

— А страна?

Теперь зашептались уже открыто. Женщина в синем платке перекрестила грудь не сверху вниз, а слева направо двумя пальцами. Лидия смотрела на их одежду, на железные застёжки ручной ковки, на бронзовый раструб сломанного шеста. Можно было вообразить киносъёмку, исторический праздник, последствия аварии. Нельзя было вообразить горизонт без единого столба, провода или огня современного жилья. Нельзя было объяснить, куда исчезла мастерская за один вдох.

— Как тебя зовут? — спросил бородатый.

— Лидия. Лидия Савельева.

Он повторил непривычную фамилию, запнулся и оставил только имя.

— Я Март. Это Ася, дочь моя. Ты из крепостных мастеров?

— Из мастерской. Но не из крепости.

— Видели, как она из крытого возка вылезла? — сказала женщина в платке. — А до переворота там никого не было.

— Были мешки, — отозвался кто-то.

— Мешок канат по голосу не режет.

Последние слова заставили Лидию посмотреть на оборванную верёвку. На снегу рядом с ней лежала тонкая тёмная нить.

Струна.

Не пеньковое волокно, не конский волос. Металлическая, обвитая серебристой канителью струна от виолы. Один её конец уходил под борт перевёрнутой повозки, из которой выбралась Лидия. Другой терялся в разрезанном канате.

Она нагнулась, но Март перехватил её за плечо.

— Не касайся.

— Это моё.

— Тем хуже.

Ася освободила руку из наспех намотанного платка, подползла ближе и положила здоровую ладонь на снег. Потом коснулась струны двумя пальцами. Её лицо изменилось. Она не отдёрнула руку, только медленно повернулась к сломанному шесту с бронзовым раструбом.

Тот загудел.

Звук был слабым, почти на границе слуха, но Лидия узнала его сразу. Именно этот низкий тон пришёл в мастерскую через деку виолы. Теперь он шёл из раструба, хотя к нему не прикасались ни губы, ни мехи.

Люди вокруг попятились.

— Молчал девять лет, — прошептала женщина в платке.

Март сжал плечо Лидии сильнее.

— Девять? — переспросила она.

Он не ответил. Вдали раздался другой звук — высокий, властный, похожий на трубный сигнал. Ему отозвался третий, из-за холма. Лошади подняли головы разом.

По дороге к обозу двигались всадники.

Их было шестеро. На белом снегу чёрные плащи казались прорезями. Передний нёс короткое копьё с красным полотнищем. Люди у разбитых повозок задвигались: кто-то тушил огонь, кто-то собирал рассыпавшиеся вещи, кто-то прятал детей за бортами. Март отпустил Лидию и встал так, чтобы заслонить Асю.

— Кто это?

— Сборщики.

— Чего?

— Всего, что крепость сочтёт своим.

Женщина в синем платке подняла оборванный канат и торопливо потащила его к повозке. Другой мужчина попытался выпрямить сломанный шест. Бронзовый раструб снова загудел, теперь громче. Внутри тона дребезжала та же опасная примесь, что в виоле перед падением. Только масштаб был иной. Не песчинка под грифом — трещина в целом корпусе.

Лидия подошла к раструбу.

— Не трогай! — Март схватил её за локоть.

— В нём что-то разболтано. Если они потребуют подать сигнал, он может развалиться.

— Пусть.

— Людей рядом посечёт бронзой.

Март посмотрел на всадников. Они спускались с холма неторопливо, не опасаясь, что обоз уйдёт.

— Тогда скажи им, что не умеешь.

Лидия едва не рассмеялась. Она не знала, где находится, каким образом сюда попала и что именно гудит в сломанной трубе без воздуха. У неё не было обуви, документов, телефона, даже пальто. Единственным понятным предметом вокруг оказался испорченный инструмент. И теперь Март предлагал отказаться от единственного, что связывало её прежнюю жизнь с этим снегом.

— Я действительно не умею, — сказала она. — Я не знаю, что это.

— Но слышишь.

Ася тронула его рукав, показала на Лидию, затем приложила два пальца к своему горлу и развела руки. Март ответил быстрыми жестами. Они спорили без звука. Ася нахмурилась, ударила ладонью по ступице и снова указала на раструб.

— Что она говорит?

— Что башня ответила тебе.

— Здесь нет башни.

— Есть. За Келым холмом. Мёртвая.

Высокий дальний сигнал повторился. Бронзовый раструб на повозке дрогнул. Внутри него что-то перекатилось и стукнуло о стенку.

Лидия присела рядом, не касаясь металла, и заглянула в тёмное горло. На внутренней поверхности тянулась зелёная полоса окиси. У края виднелись три заклёпки; одна вышла почти наполовину. Раструб был лишь оконечной частью. Под повозкой скрывался деревянный короб, от него шли канаты и тонкие бронзовые тяги. Вся конструкция напоминала чудовищный гибрид рога, органной трубы и дорожной лебёдки.

— Он перевернулся вместе с повозкой, — сказала Лидия. — Крепление сорвало. То, что внутри, бьёт не по оси.

— Починишь?

— Сначала надо поставить повозку. И узнать, что должно быть внутри.

Март мрачно усмехнулся.

— Сборщик объяснит. Он любит, когда другие чинят его вещи.

Всадники остановились шагах в тридцати. Передний снял капюшон. Это был молодой мужчина с выбритым затылком и узкой полосой тёмных волос от лба к макушке. На воротнике его кафтана блестели медные пластины. Он окинул взглядом сгоревшую повозку, мёртвого коня у балки и людей.

— Чей обоз?

Никто не ответил.

— Тогда бесхозный.

Март шагнул вперёд.

— Мой. Март Оборот. Из Пологов.

— Пологов больше нет.

— Люди есть.

— Люди дойдут до Ренвы, если будут полезны.

Сборщик говорил спокойно, без угрозы, будто называл вес мешка. Его конь переступил, разбивая корку льда копытом. Взгляд мужчины остановился на сломанном сигнальном шесте.

— Почему обозный рог подал ответ?

Март промолчал.

Ася поднялась. Повреждённую руку она держала у груди, но встала рядом с отцом, а не за ним.

Сборщик заметил Лидию.

— Эта откуда?

— Из-под возка вышла, — торопливо сказала женщина в синем платке. — После удара.

— Какого удара?

Женщина показала в сторону холма.

— Башенного. Мы все слышали.

Сборщик спешился.

До Лидии дошло, что он тоже боится. Не её — звука. Он держал левую руку на рукояти сабли, но смотрел на бронзовый раструб так, словно оттуда могла высунуться змея.

— Имя.

— Лидия Савельева.

— Звание мастера?

— Реставратор музыкальных инструментов.

Слово оказалось ему незнакомо. Он повторил первые слоги и поморщился.

— Чинишь голоса?

— Инструменты. Дерево, металл, струны. Если понимаю, как они устроены.

Он подошёл к оборванному канату, поднял серебристую струну остриём сапога и посмотрел на Асину перевязанную руку.

— Ты распустила тягу по волокну?

— Я сняла натяжение и перерезала несущую прядь.

— Услышала её?

Лидия не ответила. Молодой сборщик присел у раструба и ударил костяшкой по бронзе.

Звук оказался коротким и грязным. Под ним прятался низкий гул.

— Келая молчит девять лет, — сказал он. — Сегодня она ответила дорожному рогу. После того как появилась ты.

— Я ничего не делала.

— Тем лучше. Значит, сделаешь, когда прикажут.

Март встал между ними.

— Она из моего обоза.

— У тебя нет жетона на неё.

— Выдадите у ворот.

— Ворота закрыты.

Слова упали тяжелее, чем ветер. Люди за спиной Марта перестали шевелиться.

— Там раненые, — сказал он. — Дети. Мы шли к Ренве по вашему знаку.

— Знак был до прорыва на Сухом поле. Теперь крепость принимает только тех, у кого есть жетон, оружие или ремесло.

— А остальные?

Сборщик пожал плечом.

— Башням нужны голоса.

Ася почувствовала не слова, а перемену в лице отца. Она коснулась его локтя. Март быстро показал ей что-то одной рукой. Девушка побледнела.

Лидия посмотрела на людей обоза. У одной повозки сидел мальчик с окровавленной повязкой на голове. Старик держал на коленях деревянную клетку с двумя притихшими курами. Женщина прижимала к себе свёрток, из которого торчала маленькая валяная шапка. Никто здесь не выглядел голосом для башни. Они выглядели людьми, которым некуда вернуться.

Высокий сигнал из-за холма прозвучал в третий раз.

Раструб ответил сам.

На этот раз гул ударил Лидии в грудь. Снег вокруг повозки осыпался с досок ровным кругом. Ася резко опустилась на колени и прижала ладони к земле. Её глаза расширились.

Она подняла правую руку и показала два пальца.

— Два? — спросила Лидия.

Ася кивнула и постучала по земле: один раз сильно, второй — едва заметно.

Лидия услышала. Главный тон раструба затихал, но под ним продолжала дрожать вторая нота. Не случайный скрежет от сорванной заклёпки. Ровный ответ, приходящий издалека.

Из-за Келого холма.

— Там не мёртвая башня, — сказала Лидия.

Сборщик медленно повернулся к ней.

— Что?

— Она звучит. Просто не тем голосом, которого вы ждёте.

Над холмом взметнулась стая чёрных птиц. Почти сразу снег под ногами дрогнул. Где-то в глубине земли прокатился тяжёлый удар, словно огромный молот попал по пустому колоколу.

Лошади заржали. На горизонте появилась тонкая тёмная линия. Она бежала по белой степи прямо к обозу, раздвигая снежный наст.

Сборщик вскочил в седло.

— Поднять повозки! Рог поставить! Всем, кто может петь, — к нему!

— Зачем? — крикнула Лидия.

— Дорога закрывается.

Март схватил её за руку и потянул к перевёрнутому возку.

— Если хочешь дожить до ворот, мастер, заставь свой рог ответить ещё раз.

Тёмная трещина в снегу приближалась. В ней не было ни магии, ни тайного смысла — только земля, раскалывающаяся под колёсами, людьми и лошадьми. Но за ней, под ней и внутри бронзового раструба продолжала звучать струна, которой Лидия не успела снять с виолы в своей мастерской.

И впервые после падения она подумала не о том, как вернуться домой.

Она подумала, как не дать этому огромному, незнакомому инструменту разорвать людей раньше, чем она поймёт, кто натянул его струны.

Глава 2. Обоз без права на ворота

Земля расходилась медленнее, чем казалось издали, и от этого было страшнее.

Тёмная линия не неслась к обозу, а ползла под снегом, ломая наст короткими ступенями. Сначала поднялся белый гребень, потом из него сыпалась земля, и лишь затем приходил глухой удар. Между ударами оставалось время увидеть, куда ляжет следующий разлом, но не хватало времени увести туда целую повозку.

— За дышло! — кричал Март. — Не за борт, дурни, перевернёте снова!

Люди обвязали канатами опрокинутый возок. Уцелевшую лошадь отвели в сторону; животное дрожало так сильно, что звенели кольца сбруи. Лидия стояла у бронзового раструба и пыталась понять, что именно они собираются поднимать.

Под днищем повозки был закреплён деревянный ящик длиной почти в человеческий рост. Его стенки стягивали железные обручи. Из одного конца выходила труба к раструбу, из другого — четыре каната разной толщины. Две бронзовые тяги уходили к оси колёс. Когда колесо поворачивалось, тяги должны были качать что-то внутри ящика.

— Нужен свет, — сказала Лидия.

Сборщик уже сидел в седле и следил за приближающимся разломом.

— Нужна дорога. Поднимайте.

— Если внутри оторвалась деталь, при подъёме её заклинит.

— Тогда расклинишь.

— Чем? У меня нет инструментов.

Он кивнул на разбросанные вещи:

— Найдёшь.

Лидия вдруг ясно поняла, что этот человек привык считать приказ заменой всему: времени, умению, материалам. Она встречала таких заказчиков. Они приносили рассыпавшуюся деку в полиэтиленовом пакете и требовали к пятнице «сделать как было». Но прежний мир защищал её договором, ценой и правом отказаться. Здесь между ней и требованием стоял только Март, а у Марта за спиной были раненые и дети.

Ася тронула Лидию за запястье. Здоровой рукой она показала на короб, затем на собственную ключицу и несколько раз качнула локтем.

— Там качается? — спросила Лидия.

Ася кивнула и приложила ладонь к доске. Потом нахмурилась, переставила пальцы ближе к железному обручу и показала: здесь.

Лидия легла на снег, прижалась ухом к ящику. Дерево передавало дальний гул дороги и частую дрожь людских шагов. Между ними перекатывался короткий металлический стук.

Внутри действительно болталась деталь. Не тяжёлая — звук был слишком звонким. Возможно, штифт или заклёпка, выпавшая из тяги.

— Поднимать можно, — сказала она. — Но не катить, пока не откроем короб.

— Тогда останетесь здесь, — отрезал сборщик.

Новый удар пришёл ближе. Снег взлетел в двадцати шагах от крайней повозки. Люди закричали и налегли на канаты без команды. Возок качнулся, раструб чиркнул по насту, бронза протяжно взвыла.

Келая ответила из-за холма.

Не звуком, а движением. По разлому пробежала рябь, и тёмная линия свернула к раструбу.

— Опустить! — крикнула Лидия.

Её не услышали. Она схватила женщину в синем платке за плечо и показала вниз. Та поняла первой, заорала остальным. Люди ослабили канаты. Повозка тяжело легла обратно.

Разлом остановился.

От его края до бронзы осталось пять шагов.

Сборщик побледнел.

— Почему?

— Раструб тянет ответ башни. Пока металл касается земли, звук уходит в неё иначе. Поднимете — он пойдёт через дорогу.

— Ты уверена?

— Нет.

Он будто не ожидал этого слова.

— Тогда зачем приказала опустить?

— Потому что увидела, как разлом повернул. Чтобы узнать наверняка, надо поднять снова. Хотите проверить?

Никто не захотел.

Март опустился рядом с Лидией.

— Значит, возок не увести.

— Увести. Нужно отделить раструб от земли и от ящика так, чтобы он не звучал при подъёме.

— Ты сказала, инструментов нет.

— Я сказала, у меня нет. У вас должны быть клещи, молоток, пила, ножовка по металлу — хотя бы зубило.

Март не понял половины названий, но подозвал людей. На снег выложили топоры, два тесака, кривые клещи, сверло с деревянной перекладиной, моток тонкой проволоки и молоток, больше похожий на каменщицкий. Лидия перебрала их. Сталь была неоднородной, режущие кромки давно не правили. Из всего набора лучше всего выглядел маленький сапожный нож.

— Как раструб крепится?

Март показал три скобы. Две можно было выбить, третью погнуло при падении.

— Если снимем, обратно быстро не поставим, — сказал он. — Без рога нас не пустят на крепостную дорогу.

— Почему?

— Обоз должен назвать себя у рубежа.

— Пусть люди назовут.

— Башня людей не спрашивает.

Лидия посмотрела на бронзу. Получалось, сломанный механизм был не просто сигналом, а пропуском. Снять его означало спасти обоз сейчас и остановить у следующей черты. Оставить — позволить мёртвой башне расколоть под ними дорогу.