Конкистадор

I

Слушая голос неба

Звенящие волны ударов колокола словно наполняли воздух тревожной дрожью удивления. Впервые атмосфера земли, обитатели которой никогда раньше и не подозревали о существовании металлов, была наполнена подобными звуками.

Фернандо Куэвас даже представил, как деревья ближайшего тропического леса обретают новую энергию, раскачивая свои кроны в такт голосу серебряного звона. Обезьяны и попугаи – обитатели вековых зарослей – поначалу с молчаливым любопытством слушали растекающийся по воздуху новый звук, куда более мощный, чем все голоса животных и растений этих мест вместе взятые, а теперь испуганно перескакивали с ветки на ветку.

Куэвас, бывший слуга из Андухара, теперь жил в своем собственном доме и сейчас стоял перед дверью, слушая колокольный звон, впервые приветствовавший восход солнца. Его дом был простой хижиной без окон, подобной жилищам индейцев, со стенами из деревянных жердей и глины, увенчанный крышей из пальмовых листьев. На небольшом расстоянии от грубоватого дома в два ряда стояли ровно такие же, образуя широкую улицу, похожую на улицу военного лагеря. Земля здесь ничего не стоила, и все улицы зарождавшегося поселения были чрезмерно широкими, уходящими к чистому горизонту.

В конце улицы взору Куэваса открывалась возведенная из камня стена, недавно построенная крепостная стена Изабеллы – первого города, основанного испанцами на близлежащих от Империи Великого Хана островах[1].

В своей склонности к преувеличениям адмирал Христофор Колумб всерьез называл «городом» эту кучку хижин, обнесенную каменной стеной для защиты от диких индейцев, живущих в глубине острова Гаити, или Эспаньолы, и нарек его именем «Изабелла» в честь королевы Испании.

Куэваса восхищала та удивительная быстрота, с которой город будто вырастал из-под земли. Шел январь 1494 года. Лишь четыре месяца назад они отплыли от берегов Испании, и вот уже существует поселение, а над его коническими крышами из соломы или пальмовых листьев возвышается недавно построенная церковь с каменной колокольней, на которой и раскачивается единственный колокол, привезенный с другой стороны Океана.

Падре Бойль, каталонский монах, которого Александр VI[2] назначил епископом всех вновь открытых земель, и двенадцать священников, отправившиеся в это путешествие, собирались этим утром торжественной мессой освятить новый храм.

Однако Фернандо размышлял о другой церемонии, менее пышной, но при этом более важной для него лично, которая должна была произойти после мессы: крещение его сына Алонсико – первого белого человека, родившегося на этих азиатских островах, расположенных по соседству с Индиями, у самого устья Ганга. За его спиной, внутри хижины, которую Фернандо ценил больше любого дворца, поскольку она была его собственной, спала Лусеро, несколько недель назад ставшая матерью, а вцепившись ручонками в ее грудь, хныкал новорожденный, и для Куэваса этот плач звучал самой приятной музыкой, сравнимой даже с мелодией колокола.

В его памяти стремительно промелькнули те события, что произошли в последние месяцы по другую сторону Океана.

В Кордове доктор Акоста предпринял все необходимое, чтобы ускорить их брак с Лусеро сразу же после того, как она приняла крещение. Спустя некоторое время Фернандо, простившись со своей женой, которая к тому моменту уже была беременной, направился в Севилью в поисках своего друга и покровителя дона Алонсо де Охеда. Лусеро, которая снова переоделась в женское платье[3], при прощании со своим молодым мужем удержалась от слез и проявлений отчаяния.

– Настоящая жена солдата, – сказал с гордостью Куэвас, восхищаясь ее выдержкой.

В Севилье Фонсека[4] и адмирал Колумб готовились ко второй экспедиции, снаряжаемой на поиски Великого Хана, которая на этот раз должна была отправиться из Кадиса. Флотилия состояла из восемнадцати судов: четырнадцати каравелл и четырех каракк, бывших в те времена судами с самым большим водоизмещением, что не позволяло им встать на якорь в реке Гвадалквивир и потому ожидавшим приказа к отправлению в порту Кадиса.

Куэваса определили на одну из каракк, под командование Алонсо де Охеда. Молодой капитан не был моряком, и на корабле оказался впервые, но вся высшая власть на судне принадлежала ему, а управление кораблем он поручил двум опытным мореходам, находившимся в его распоряжении. На судне также разместили двадцать лошадей для экспедиции – боевых скакунов, участвовавших в осаде Гранады, и их всадников, бывших солдат той войны.

Куэвас сожалел, что ему не принадлежит ни одно из этих животных, и он – верный оруженосец – вынужден лишь пешком сопровождать обожаемого им дона Алонсо.

– Не грусти, – говорил ему молодой капитан. – Война и существует для того, чтобы мужчины погибали, и как только одного из тех идальго, что находятся в моем подчинении, убьют в сражении, клянусь, я отдам его лошадь тебе.

За два дня до того, как флотилия должна была сняться с якоря, Куэвас, выполнив поручения своего нового хозяина в Кадисе, вернулся на каракку и столкнулся с самым неожиданным из возможных сюрпризов. На палубе корабля он увидел молодую женщину, закутанную в плащ, скрывающий огромные размеры ее живота. Это была Лусеро, беседующая с доном Алонсо. Охеда, всегда благосклонно относящийся ко всему дерзкому и необычному, с улыбкой и одобрительным выражением лица слушал девушку.

Лусеро удивилась легковерности Фернандо при их расставании в Кордове:

– Неужели ты всерьез думал, что я могла оставить своего мужа без поддержки и не последовать за ним?

Чтобы избежать возражений со стороны своей матери и доктора Акосты, она притворилась покорной, держа в секрете свой побег в Кадис. До места она добралась в сопровождении одного погонщика из «новых христиан». Впрочем, ее будущее материнство вызывало уважение окружающих, удерживая от тех соблазнов, которые могла внушить ее молодость. Так она и оказалась в Кадисе, чтобы вновь пересечь Океан, но теперь уже в женском обличье.

Все возражения Куэваса оказались бесполезны. Поскольку дон Алонсо одобрял все, что сделала Лусеро, и лишь от него зависело быть ей на корабле или нет, молодой человек смирился. По закону во флотилию допускались только мужчины. Изначально короли дали согласие на погрузку тысячи двухсот человек, однако с учетом всех тех, кто получил разрешение в последнюю минуту, а также тех, кто прятался на кораблях, чтобы объявиться лишь после выхода в открытое море, их численность перевалила за тысячу шестьсот. Кроме того, на кораблях более или менее тайно находились несколько переодетых женщин низкого происхождения, которые следовали за своими возлюбленными – моряками или солдатами. Таким образом, единственной женщиной, которая оказалась на корабле на законных основаниях с разрешения капитана, была Лусеро, хотя самого адмирала не стали ставить об этом в известность до выхода в море.

25 сентября 1493 года еще до восхода солнца участники экспедиции вышли из Кадиса. На Канарских островах они закупили телят, коз и овец, чтобы разводить этих животных на острове Эспаньола, а также кур и другую домашнюю птицу.

На каракку Охеды, палуба которой превратилась в стойло для лошадей, погрузили еще восемь свиней, которые впоследствии сбежав в горы, необычайно размножились на новых землях и образовали там целые дикие стада. Лекари и знахари экспедиции также захватили с собой с Канарских островов семена апельсиновых деревьев, лимонов и других фруктов, чтобы развести на вновь открытых островах те сады, что в древности дали Канарам название Сады Гесперид.

Куэвас беспокоился за здоровье своей жены. Оставались считанные месяцы до родов, и он опасался трудностей экспедиции и тяжелых последствий. Однако это плавание оказалось таким же простым и приятным, как и первое. Почти все время шли под попутным ветром, да и море оставалось спокойным. К тому же Охеда разместил семью Куэваса рядом с собой, в кормовой надстройке.

Как и в прошлый раз, им встречались целые острова плавучей травы на неподвижной поверхности Океана, большие стаи попугаев и тропических птиц. Земля была уже близко. Поскольку Фернандо и Лусеро были единственными на этом корабле, кто участвовал в предыдущем плавании, то держались они с уверенностью заядлых мореплавателей, а дон Алонсо и оба его помощника их внимательно слушали.

По сравнению со своим первым плаванием адмирал изменил маршрут, взяв южнее. Ему хотелось увидеть острова, населенные карибами, о которых со страхом рассказывали пугливые обитатели побережья Эспаньолы. Так он обнаружил небольшие Антильские острова, которые образуют почти полукруг от восточной оконечности Пуэрто-Рико до побережья Парии в Южной Америке, своеобразный барьер из островов между так называемым Карибским морем и остальной частью Океана.

Первый остров, возникший перед их глазами, Колумб назвал Доминикой[5], поскольку это произошло в воскресенье; второй получил имя Маригаланте, в честь корабля на котором он плыл, а третий, самый большой, он окрестил Гваделупе, потому как обещал монахам монастыря Святой девы Гваделупской в Эстремадуре, в то время одному из самых знаменитых во всей Испании, дать это название какой-нибудь из первых открытых земель.

Все эти покрытые буйной растительностью вулканические острова, выраставшие из синевы моря, словно гигантские зеленые пирамиды, были населены воинственными людьми, которые осыпали членов экспедиции тучами стрел или готовили им засады и ловушки в джунглях.

Охеда несколько раз высаживался на островах по приказу адмирала, чтобы сразиться с отважными индейцами, однако никогда не разрешал Куэвасу участвовать в этих коротких вылазках. Тот должен был заботиться о своей жене.

По возвращении дон Алонсо и его люди рассказывали о человеческих останках, обнаруженных ими в хижинах этих людоедов. Расчлененные трупы были подвешены к крышам жилищ и провяливались на воздухе, превращаясь в копченое мясо. В стоявшем на огне горшке испанцы обнаружили куски человеческой плоти вперемешку с мясом гусей и попугаев. При этом Охеда с безграничным энтузиазмом, свойственным его темпераментному характеру, описывал красоты тропиков, которые он впервые увидел, ароматы цветов и древесной смолы, многоцветье шелковистого оперения птиц, порхание диких голубей и горлинок.

На некоторых островах Карибского моря приходилось вступать в сражения с местными жителями, и испанцы были поражены тем, что индейские женщины сражались наравне с мужчинами. Несомненно, это были те самые амазонки, о которых испанцам рассказывали в первом плавании. Они так лихо пускали свои стрелы, что ранили нескольких христиан, насквозь пробив щиты, которыми те прикрывались.

Некоторые из этих женщин, хорошо сложенные и с менее уродливыми, чем у других индианок, чертами лица, были захвачены в плен, и Колумб, в Испании так строго следивший за тем, чтобы на борту не оказалось белых женщин, распределил индейских пленниц между теми капитанами кораблей, которых ценил больше всего. Один из них, по имени Кунео, итальянец по происхождению, был вынужден связать свою пленницу веревками, поскольку та оказывала сопротивление его желаниям, и впоследствии заявлял, что после совершенного изнасилования его медная красотка отдалась ему с таким воодушевлением, что могла бы преподать урок самым искусным куртизанкам Европы.

При нравах той эпохи в подобной жестокости не было ничего предосудительного. Война оправдывала все. К тому же Колумб, как и большинство «его современников», считали индейцев существами низшей расы, которые не заслуживают обращения, принятого среди белых людей.

Участники экспедиции стремились как можно скорее завершить свое путешествие, поскольку многие из них впервые вышли в море. Адмирал в свою очередь был обеспокоен судьбой той горстки людей, которых они оставили в гарнизоне Ла-Навидад, «Рождественском городе», как он назвал маленький деревянный форт, построенный на землях своего друга, касика[6] Гуанакари.

Те, кто был в первом плавании, вспоминали счастливые дни, которые они провели на берегах Гаити, остальные же, наслушавшись их рассказов, изнывали от нетерпения и мечтали поскорее достичь этой полной золота земли с райскими садами.

А Куэвас, пока вторая экспедиция следовала к берегам Эспаньолы, вспоминал о неприятных происшествиях первого плавания. В так называемом Заливе Стрел, где в прошлый раз произошла стычка с группой диких индейцев и Фернандо нанес удар ножом самому отчаянному из них, адмирал отправил на берег одного из вывезенных в Испанию индейских юношей, который вернулся в свою страну крещенным и одетым по-испански, чтобы служить переводчиком. Этот индеец, нагруженный подарками, сошел на землю и больше они его не видели. Единственным переводчиком во всей флотилии, оставшимся верным испанцам, был юноша с острова Гуанахани, получивший при крещении в Барселоне имя младшего брата адмирала – Диего Колумб.

25 ноября бросили якорь у Монтекристи, рядом с рекой, которую Колумб назвал Рио-де-Оро. Отряд моряков, исследовав побережье, обнаружил два трупа, на шее одного из которых была затянута испанская веревка из эспарто, но тела оказались настолько обезображены, что невозможно было даже понять, принадлежали они белым или индейцам.

Все больше недобрые предчувствия стали одолевать моряков по поводу судьбы тех людей, что остались в Ла-Навидад. Куэвас, спустившись на берег, нашел еще два разложившихся трупа, причем один из них был с бородой – верный признак того, что тело принадлежало белому человеку.

Однако адмирал и еще несколько членов экипажа сомневались в том, что туземцы могли напасть на гарнизон Ла-Навидад, учитывая то простодушие и непринужденность, с которой они подплывали к флотилии на своих каноэ и поднимались на суда для обмена с командой. Вечером 27 ноября прибыли к бухте Ла-Навидад, курсируя на расстоянии лиги от побережья из-за опасения напороться на скалы, среди которых во время первого плавания потерпела крушение «Санта Мария».

Тропическая ночь стремительно охватывала темнотой побережье, и потому никто не мог рассмотреть его очертаний. Нетерпеливый Колумб, дабы избавиться от своих сомнений, приказал произвести два залпа из пушек. В форте Ла-Навидад было оставлено несколько артиллерийских орудий, и они, несомненно, должны были ответить на этот сигнал. Звук выстрелов эхом прокатился вдоль берега. Наступила тишина. Напрасно капитаны кораблей и их помощники прислушивались в надежде услышать хоть какой-нибудь отклик. Ни света, ни звука.

Куэвас и Лусеро были охвачены тревогой, поскольку находились прямо напротив того места, где, как они думали, погиб их враг Перо Гутьеррес. Если по какому-либо капризу судьбы он всё же выжил, то донес бы на них адмиралу!

Но в то же время они сокрушались по поводу мертвой тишины непроглядной ночи, свидетельствующей о том, что не осталось и следа от этого маленького поселения, зарождение которого происходило на их глазах.

Несколько часов члены экспедиции провели на кораблях, охваченные то унынием, то надеждой. В полночь к адмиральскому судну приблизилось каноэ, и индейцы издали поинтересовались, прибыл ли на нем сам Колумб. Они отказывались подниматься на борт до тех пор, пока юнга не поднес факел к самому лицу адмирала, чтобы они узнали его.

Один из родственников касика Гуанакари поднялся на судно и вручил дону Христофору две маски с украшениями из золота, похожие на привезенные из первой экспедиции. Объяснения индейцев о произошедшем в форте оказались весьма путаными, к тому же индеец Диего Колумб, единственный переводчик, был жителем Лукайских островов, и его язык отличался от того, на котором говорили на Гаити. Колумб понял, что многие испанцы погибли, а оставшиеся в живых находятся в глубине острова со своими индейскими женами и что Каонабо, грозный касик Сибао, «страны золотых гор», напал на Гуанакари из-за того, что тот водил дружбу с испанцами; сам Гуанакари был ранен в ногу, до сих пор выздоравливает и потому не смог прибыть, чтобы лично поприветствовать адмирала.

Колумб, доверявший своему другу, «благороднейшему королю», был обрадован. Стало понятно, что многие из его людей погибли, но возможно те, кто выжил, обосновались в глубине острова, чтобы быть поближе к золотым шахтам, и, должно быть, припасли немалое количество благородного металла.

Воодушевившись, люди на всех судах ждали рассвета. Прослышав, что индейцы прибыли с подарками, моряки верили, что утром повторятся все те приятные сцены первого путешествия, о которых им столько рассказывали.

Куэвас и его жена проявляли гораздо меньше оптимизма. Они чувствовали, что индейцы сообщили адмиралу лишь малую часть неприятностей и утро явит им всем последствия страшной катастрофы. В их памяти всплыло возмущение Пинсона и его друзей тем, что адмирал оставил горстку людей среди бесчисленных толп индейцев, обладающих переменчивым нравом и сомнительной преданностью.

Взошло солнце, осветив совершенно безлюдный берег. Куэвас вспомнил, как это место выглядело всего лишь несколько месяцев назад: множество индейцев, одни на пляже, другие плывут к каравеллам, и рой каноэ, непрерывно снующих между берегом и флотилией.

– А сейчас ни лодки, ни человека, ни даже дыма среди деревьев, который говорил бы о существовании хоть одной хижины, – сказал он Охеде, указывая на пустынный берег.

Адмирала тревожила такая безлюдность, и он отправил к берегу шлюпку; дон Алонсо, не меньше стремившийся разгадать эту загадку, сделал то же самое, снарядив небольшую лодку со своего судна во главе с Фернандо, знатоком этих земель.

От бывшего форта остались лишь руины, почерневшие от пожара: разбитые ящики и бочки, разодранная одежда европейцев – немногие оставшиеся свидетельства беспощадного разорения. А несколько индейцев, наблюдавших за испанцами из-за деревьев, тут же сбежали при их приближении, чтобы не оказаться обнаруженными.

На следующий день Колумб сошел на берег с надеждой, что хоть кто-нибудь из гарнизона выжил и может скрываться неподалеку. Испанцы палили из пушек и мушкетов, чтобы подать сигнал выжившим, но после грохота стрельбы вновь наступала лишь тоскливая тишина.

Колумб помнил о приказе, который он оставил своему родственнику Диего де Аране, чтобы в случае опасности все то золото, которое тот наверняка соберет, было зарыто; поэтому адмирал организовал раскопки в руинах форта, а также приказал осушить колодец. Но бочек, до краев полных золота, о которых так мечтал Колумб, нигде не нашли. Между тем другие отряды испанцев, осматривая окрестности, обнаружили разложившиеся трупы одиннадцати мужчин, судя по костюмам и бородам, они явно принадлежали европейцам.

Наконец появились индейцы, немного понимавшие испанский и знавшие имена всех тех, кто был оставлен под командованием Диего де Араны; лишь тогда с помощью своего единственного переводчика испанцы смогли хоть как-то восстановить трагические события, однако рассказ туземцев был полон сомнительных противоречий и необъяснимых пробелов.

Куэвас был поражен, услышав имя Перо Гуттьереса. Одни индейцы вообще не упоминали его в своих рассказах, но другие говорили о нем как о главном виновнике случившегося. Он не погиб от удара стрелой в горло!

Судя по тому, что говорили о нем некоторые из индейцев, это ранение оказалось не смертельным. Заносчивость Перо Гуттьереса привела к конфликту с Диего де Араной, и он вместе с Эскобедо, вторым помощником, отказались подчиняться губернатору. У них было немало женщин, однако это не помешало заговорщикам соблазнять и других, отнимая дочерей у отцов и жен у мужей. В конечном итоге оба покинули форт в компании с несколькими своими сторонниками и, влекомые сказочными описаниями золота Сибао, отправились на поиски короля тех земель, знаменитого касика Каонабо.

Этот индейский владыка из племени карибов убил Гутьерреса и Эскобедо вместе с их людьми и, собрав войско, напал на форт Ла-Навидад. На тот момент там оставалось лишь десять человек, во главе с губернатором Араной, которые жили в прискорбной беспечности, утратив всякую бдительность. Остальные расселились в окрестностях вместе со своими женщинами. Все они не придали значения тому, что Гутьеррес и Эскобедо, из-за алчности и тщеславия отправившись на поиски Каонабо, этим походом могли пробудить агрессивность грозного касика. Европейцы были уничтожены еще до того, как смогли занять оборону. Лишь восьми из них удалось бежать, но они утонули в море. Гуанакари со своими людьми пытались защитить своих гостей, но поскольку они никогда не были хорошими воинами, Каонабо без труда обратил их в бегство. Сам Гуанакари был ранен в битве, а его поселение превращено в пепелище.

На следующий день после этого рассказа Колумб узнал, что больной Гуанакари находится в ближайшей деревне. Один из испанских капитанов обнаружил его лежащим в гамаке в окружении семи его жен. Адмирал лично навестил его в сопровождении самых важных участников экспедиции, богато разодетых в шелка и парчу или же закованных в стальные доспехи.

«Благороднейший король» заливался слезами, рассказывая о том, что произошло в Ла-Навидад, и расписывал свои усилия, направленные на защиту испанцев. Поскольку он хромал и жаловался на жесточайшие боли, Колумб приказал корабельному лекарю осмотреть его; однако тот, сняв повязки, не обнаружил никаких следов ранения, хоть касик и вопил от боли, пока лекарь ощупывал его ногу.

Некоторые из испанцев заподозрили во всем этом обман, посчитав Гуанакари сообщником Каонабо. Отец Бойль, монах с суровым характером, убеждал адмирала не дать обмануть себя этому индейскому мошеннику. Однако Колумб приводил в качестве доказательства его верности тот аргумент, что основное селение касика разрушено и сожжено. К тому же наказание Гуанакари за вероломство может усилить недоверие и вынудить к бегству индейцев, которые сейчас относятся к «детям неба» даже с большим почтением, чем во время первой экспедиции.

Гуанакари навестил адмирала на его судне и обнаружил там десять индейских женщин, которые были отбиты испанцами у карибов на одном из вновь открытых островов. Одна из них, которую уже крестили под именем Каталина, очень понравилась касику, который всегда имел огромный гарем и, как утверждали его враги, зачастую подвергал своих жен противоестественным прихотям.

После этого визита между касиком, находившимся на острове, и индейскими женщинами на корабле была налажена тайная связь. Однажды ночью, когда весь экипаж крепко уснул, отважная Каталина разбудила своих подруг, и, несмотря на то, что адмиральское судно находилось в трех милях от берега, а море было весьма неспокойным, десять островитянок, с детства привыкших плавать, прыгнули в воду и мощными гребками устремились к темному берегу. Дозорные на судне подали сигнал тревоги, на воду спустили несколько шлюпок, и моряки, налегая на весла, устремились в погоню за беглянками в направлении мелькнувшего на севере побережья огня, который служил маяком для индианок, однако настичь они смогли лишь четырех из них; отважная Каталина и остальные пять девушек спаслись, достигнув берега и скрывшись в прибрежных зарослях.

На рассвете следующего дня Колумб отправил Гуанакари приказ вернуть беглянок; однако гонцы нашли лишь брошенный дом касика, не обнаружив в поселении ни одного индейца. После этого массового побега все считали безлюдные окрестности Ла-Навидад зловещим местом. Черные руины крепости и грубые надгробия, которые возвышались над телами их соотечественников, омрачали красоту близлежащих лесов. Куэвас и Лусеро часто вспоминали бедного Гарви, своего друга-ирландца.

Та часть побережья, что была расположена неподалеку от Монтекристи, с ее просторной гаванью, густыми лесами и двумя реками, полными рыбы, казалась самым удобным местом для закладки города. К тому же Колумб был увлечен рассказами индейцев, согласно которым совсем рядом, раскинувшись в горах почти параллельно новой гавани, находился Сибао, полный золота.

Наконец испанцы смогли высадить на берег войско, а также ремесленников и рабочих, которые должны были построить первый город на этих землях. Они выгрузили товары для торговли с аборигенами, пушки и боеприпасы, сельскохозяйственные орудия, животных и птиц, немало пострадавших во время плавания, а также коней, находившихся на каракке Охеды.

Все были счастливы высвободиться из мучительной тесноты кораблей, от которой так страдали в течение долгих месяцев, и вместо зловония общей скученности вдохнуть аромат тропических лесов.

У Куэваса на глазах буквально за несколько недель возникли улицы и площади Изабеллы. Храм, склад продовольствия и дом адмирала были из камня. Дома же простых обитателей строили либо из дерева, либо из тростника и утрамбованной земли.

Поначалу все работали с энтузиазмом, веря в то, что там, за лесами, в горах, вершины которых виднелись из-за деревьев, их ждет золото. Но в первую очередь нужно было построить город. А уж потом они разбогатеют за считанные часы, поскольку уже находились в Сипанго.