Дорога пряности

© К. Гусакова, перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Джейсону и Солейль

1

Мы сразимся, но сперва выпьем чаю.

Не совсем девиз Щитов, но звучит вполне уместно. Обычно я за стенами Калии, с отрядом, защищаю наши земли от нескончаемого потока чудовищ: джиннов, гулей, песчаных змеев и прочих кошмаров, какие только способен породить разум, пойманный в тиски лихорадочного бреда. Но даже сейчас, дома, во время принудительного отдыха, впереди маячит тяжелый тренировочный день – и я уверена, что Таха ибн Байек из рода аль-Баз ждет этого не дождется.

Всякий раз, как мы оказывается в казармах Калии вместе, ребята из отряда Тахи подначивают меня с ним сразиться. Эдакая жалкая попытка выяснить, кто же из нас лучший Щит. Но сам Таха не удостаивал продолжительную вражду словом. В общем-то, все два года, что мы с ним знакомы, он вел себя так, будто меня не существует, если не считать редких ехидных шпилек. Не сомневаюсь, что его отряд примется за свое после чайной церемонии, но я отмахиваюсь от их предложений, ведь это пустая трата времени, и я не намерена передумать, даже когда Таха столь холодно взирает на меня с другого края чайной комнаты. Любой, до кого долетали отголоски его славы – а кто в Калии о нем не слышал, о талантливом лучнике и зверовидце, способном подчинять разум соколов, – вообразит молодого человека с пристальным взглядом, и эта ошибка простительна. Нет, глаза Тахи пугающе безмятежны, размытая зелень лугов, что знали слишком много солнца и мало дождей.

Этикет чайной церемонии требует наблюдать за тем, кто готовит Пряность, и я жалею, что Таха не может хоть раз нарушить традицию и перестать следить за каждым моим движением. Развязываю шнурок на шелковом мешочке с мисрой, вынимаю длинные ленточки коры. Их аккуратно срезали с древнего дерева, что растет в святилище Калии через несколько построек отсюда, раз за разом, на протяжении тысячи лет. Я множество раз вела чайную церемонию и могу проделать это с закрытыми глазами, но по-прежнему восхищаюсь тем, что происходит у меня в руках. Волшебством.

Свет фонарей над головой отражается в коре с золотыми прожилками, когда я подношу ее к носу и глубоко вдыхаю. Каждый Щит в комнате следует моему примеру. Может, они тоже надеются разгадать аромат мисры. Когда-то казалось, что она пахнет самой жизнью. А бывало, что звездами и грезами. Этим утром она горчит, словно старая зола давно прогоревшего костра. Словно кто-то ушедший, но не забытый. Она напоминает мне об Афире.

С тех пор как я в последний раз видела своего старшего брата и лучшего друга, минул год. Я стояла вот так же, на коленях, и готовила мисру, но дома, и Пряность тогда еще пахла приятно. Брат присоединился, ища беседы, с той легкой, загадочной аурой отчаяния, ему присущей.

– В жизни есть вещи куда важнее долга и правил, Имани, – произнес он.

– Например? – спросила я.

В его глазах мелькнул сумрачный блеск, словно угасающий свет, что отражается от тупого лезвия.

– Истина, – ответил Афир тихо. – Истина превыше всего, она достойна любых жертв. И я ее узрел.

Затем он подождал, но чего – я не знаю. Казалось, лишь это брат и делал последние месяцы перед исчезновением: ждал чего-то. Но я не ответила, и спустя некоторое время он ушел из дома и не вернулся. Я не спрашивала, в чем она заключалась, эта истина. Не хотела знать.

Опускаю кору в каменную ступку, и пальцы дрожат. Сжимаю кулаки, чтобы унять дрожь, затем беру пестик и растираю мисру. По комнате растекается аромат, он поднимается к потолку, пропитывает ковры. Морщу нос, в горле першит. Сдерживаю кашель. Командир моего отряда, Сара, стоит на коленях в первом ряду и с наслаждением втягивает запах. Для нее Пряность благоухает, словно саванна после дождя и жасминовые духи ее матери. Не увяданием и несказанными словами. Однажды я спросила свою тетушку Азизу, которая возглавляет Орден магов, почему от человека к человеку и от церемонии к церемонии Пряность пахнет по-разному.

– По той же причине, что чародеям присуща каждому своя склонность: волшебство – это зеркало, – ответила тетушка.

Интересно, что же отражает горечь, ведь в последнее время лишь ее я и чую.

Чай надлежит пить в тишине, предаваясь размышлениям о даре, что преподнес Великий дух, и готовясь принять волшебство. Две дюжины Щитов молчат, но мой разум дерзко болтает, и мне странным образом делается страшно, что все об этом знают, будто мысли вытекают прямо у меня из ушей. Высыпая Пряность в серебряный чайник, я думаю об Афире. Пока заваривается чай, пока остальные медитируют, я представляю суровую пустыню, где таинственным образом исчез брат. Жертвой какой стихии он пал? Беспощадного солнца, воющих песчаных бурь, морозных ночей? Или, как шепчутся жестокие люди, он лишил себя жизни сам, прежде чем ее успели отнять.

Таха прочищает горло. Я открываю глаза. Все смотрят и ждут. У меня горят уши, под кожаным доспехом растекается жар. Я разливаю чай в маленькие чашки, расставленные в ряд, и обхожу всех по кругу, затем вновь усаживаюсь в центре со своей. Принято дождаться того, кто ведет церемонию, и потому все следуют примеру, лишь когда я подношу чашку к губам. И тогда мы пьем.

Горячий чай прокатывается по горлу, горький, едкий. Заключенное в нем волшебство – древний дар Великого духа Сахира, ниспосланный для защиты нашего народа в обмен на обещание, что мы будем хранить Сахир от чудовищ и чужаков. На время мисра дает испившему способность подчинить одно из подобий той земли, над которой властвует Великий дух. У кого-то это подобие песка или ветра. Мой покойный брат был меняющим личину, он умел превращаться во льва. Мне даровано подобие железа, особенно кинжала, который я всегда ношу с собой. Как долго действует чашка мисры, зависит от чародея – чем он искуснее, тем плодотворнее волшебство.

– Чай пробуждает в тебе подобие, что отзывается твоим природой данным силам, – пояснила тетушка на нашем первом занятии с глазу на глаз. – Представь, будто мисра сродни швее, что берет отрез шелка и кроит лишь для тебя неповторимый, идеальный наряд. Поначалу шелк может показаться не таким уж необыкновенным, однако со временем превратится в нечто новое, но тем не менее вполне ожидаемое. Так же и подобие, что пробуждает в тебе мисра. И если ты пожелаешь его отточить, придется посвятить его изучению, упражнениям и размышлениям долгие годы.

Когда я выпиваю половину чашки, тишину нарушает короткий стук и распахивается одна из арочных дверей комнаты. На пороге стоит Далила, лучшая подруга моей младшей сестры. Один вид взмокшей кожи цвета красного дерева и ссутуленных плеч сразу выводит меня из равновесия.

– Простите, – выдыхает Далила, оглядывая застывшую в мрачной торжественности комнату.

– Как ты смеешь прерывать нашу церемонию? – вопрошает Таха, поднимаясь.

Далила втягивает голову, цепляясь за медную дверную ручку, будто то может ее спасти.

– Простите. Я просто… Имани, можно с тобой поговорить?

Я быстро проглатываю остаток чая. Таха устремляется к Далиле. Как и его печально известный отец, он впечатляет ростом и мускулами и отнюдь не стесняется ими пользоваться, чтобы запугать того, кто поменьше. Не спасает даже его красота, по крайней мере внешняя, блестящие волосы цвета эбенового дерева, четко очерченная линия челюсти, – и Таха прекрасно об этом знает.

– Тишина во время ритуала чаепития священна, – произносит он безжалостно. – Разве тебе, девчонка, неведома эта простейшая заповедь? Закрой дверь и жди снаружи, как должна была.

– Полегче, Таха. Не нужно ее бранить, – подаю я голос, тоже вставая.

Таха разворачивается, свирепо взирает на меня, задрав точеный нос.

– Правила распространяются на всех в равной степени, включая тебя и твоих друзей. Возмутительно, понимаю.

Его товарищи по отряду переглядываются, ухмыляясь. Остальным Щитам явно так же неловко, как мне. Странно, ведь раньше меня задевало, когда во время уроков Таха делал вид, будто я невидимка, хотя у нас есть кое-что общее, присущее лишь нам. В свои семнадцать я самая юная среди Щитов в новейшей истории, а он в свои восемнадцать – сразу за мной, и у нас обоих есть родственники в Совете аль-Заим, который правит нашим народом. Отец Тахи возглавляет Совет, а моя тетушка – Ведающая мисрой. Что бы кто ни думал о том, как именно отец Тахи получил титул великого заима, мне казалось, будто мальчик из скромного рода, а нынче сын самого могущественного человека в Сахире, захочет общаться с кем-то себе подобным, например со мной. Обида разгорелась еще сильнее, когда наши отряды стали отправляться на задания. Я постоянно слышала россказни, как Таха героически спасал множество людей, как без шансов на победу одолевал ужасающих чудовищ, и пусть я проделывала то же самое, он ни разу не признал моего существования. А может, все это – благо, которое я не ценила.

– Далила, что ты здесь делаешь? – спрашиваю я, поворачиваясь к Тахе спиной. – Ты должна быть в школе.

Далила переминается с ноги на ногу:

– Ну да, мы должны, но Амира… она в беде.

Да сколько можно? Я сбилась со счета, в который раз в этом году моя сестра прогуливает занятия, и боюсь момента, когда ее выходки приведут к худшему.

– А когда такое бывало, что родня Имани не попадала в беду, – замечает Фейруз, очередная красавица с подлой душой из отряда Тахи.

Позади меня раздается хор смешков. Разворачиваюсь, окидываю взглядом ухмылки, ищу хотя бы намек на стыд, но с бо́льшим успехом отыскала бы вину на лицах воров. Отряд Тахи слишком уж окрылен его положением как старшего сына великого заима, они не боятся попасть в беду из-за насмешек над племянницей члена Совета. К счастью, мой командир не робеет. Сара происходит из гордого, богатого рода торговцев, среди которых встречалось немало знаменитых воинов.

– Небольшой совет, Таха, поскольку для тебя это все еще в новинку: человеку твоего положения не подобает поощрять гнусность.

Сара подхватывает с пола чайный поднос, будто собирается им ударить Таху. В этом нет необходимости. Судя по кислой мине Тахи, хлесткий ответ будто сам по себе отрастил руку и отвесил ему пощечину. Сара кивает на дверь.

– Имани, я закончу. А ты иди.

Я ей салютую:

– Спасибо. Пожалуйста, передай капитану Рамизу, что я вернусь к тренировке, как только смогу.

– Об этом не беспокойся, – встревает Таха. – Уверен, все заметут под ковер, как ты привыкла.

Сердце замирает. Остальные Щиты хмурятся, некоторые недоуменно переглядываются.

– О чем ты? – спрашивает Сара.

Бросаю на Таху самый убийственный взгляд, который только удается, в надежде, что он увидит в нем обещание заткнуть ему рот, если уж он сам не способен.

Таха спокойно смотрит в ответ:

– О, пустяки. Правда, Имани?

Поверить не могу. Таха впервые за два года заговорил со мной по существу, и надо же ему было взять и приплести моего брата. Когда Афир исчез, вскрылось, что он крал мисру из святилища – явный признак одержимости волшебством. Совет проголосовал и решил сохранить это в тайне, желая уберечь репутацию нашего рода. Раз уж Таха этим так раздражен, сомневаюсь, что его отец доволен вердиктом. Но сейчас не время и не место его обсуждать.

– Да, пустяки, – бормочу я, выпроваживая Далилу, и закрываю за нами дверь. Облегчение, которое я должна была испытать, спасшись от его зловещего присутствия, быстро сменяется страхом. – Что с Амирой?

Далила пускается трусцой по коридору из песчаника.

– Мы выехали верхом за городские стены, а когда остановились передохнуть, ее конь… в смысле, конь вашего брата… он сорвался и сбежал.

От второго нежданного упоминания Афира за утро у меня щемит в груди.

– Ты про Раада, черного жеребца?

Далила кивает. Мы спускаемся по главной винтовой лестнице, пересекаем полный теней, освещенный фонарями коридор, окутанный смесью ароматов горящих благовоний и чая, который пьют на церемониях наверху. Залитый солнцем четырехугольный двор снаружи заполнен от стены до стены Щитами, толпящимися вокруг тренирующихся сотоварищей, а те, кто старше по званию, с суровыми лицами наблюдают и выкрикивают команды. Волшебство наполняет воздух вместе с пронзительным лязгом мечей – в центре большой группы перед нами Щит выпускает из ладоней огненный шар, но противник сразу гасит накатившее пламя, взметнув целый вихрь.

– Амира выводит его тайком, когда мы едем кататься, – запыхавшись, объясняет Далила, пока я осторожно провожу ее мимо потока раскаленного воздуха. – Он всегда немного беспокойный, но сегодня все было совсем иначе. Можно подумать, будто сам дьявол сидел в седле и бил его палкой! Когда он помчал в Запретные пустоши…

У меня глаза лезут на лоб.

– Запретные пустоши?!

– Эй, я говорила его отпустить, и о злых существах, которые там живут, твердила, но она и слушать не стала.

– Ну разумеется. – Прикусываю язык, пока не прокляла собственную сестру при других Щитах. После смерти Афира обидные пересуды затянулись на многие месяцы. И мне совсем не нужно, чтобы люди поняли, будто Амира тоже пошла вразнос, и сочли ее достойной темой для разговора.

Подаю знак курящему конюху, чтобы он привел мою лошадь.

– И ты отпустила ее одну? – поворачиваюсь обратно к Далиле.

– Отпустила? Да Амира меня чуть не убила, вытолкнув из седла, когда я отказалась ехать дальше. И лошадь мою украла!

– Пожалуйста, тише. – Сверкаю непринужденной улыбкой в сторону Щитов, что маршируют мимо.

– Извини. Просто… прошу, спаси ее. Амира сама не своя с тех пор… ну, знаешь.

– Знаю.

Конюх, вернувшись, выводит мою серебристую кобылку, Бадр. Ее шкура сияет в лучах утреннего солнца. Я вспрыгиваю в прохладное седло:

– Возвращайся в школу, Далила. Я верну сестру.

Или погибну сама. Я подбираю поводья и выезжаю за казарменные ворота.

2

Моя лошадь несется галопом по извилистым улочкам Калии, лавируя меж толпами, разодетыми в цветные шелка, меж экипажами, сверкающими медью и золотом. Огромный город – залитый солнцем лабиринт финиковых пальм и минаретов из песчаника, длинных, овеянных прохладой галерей и просторных вилл с зелеными садами на крышах. Но я родилась здесь и выросла, и я знаю его как свои пять пальцев. Я быстро пробираюсь по тихим закоулкам, оставляю золоченые ворота позади, пересекаю луга к западу, где лежат Запретные пустоши.

Спустя почти час езды я поднимаюсь на холм и наконец вижу Амиру, которая несется по бесплодной сухой равнине на гнедой кобыле Далилы. В пыльно-розовом плаще, с трепещущими за спиной прядями каштановых волос, моя пятнадцатилетняя сестра напоминает героиню драматических, мрачных картин маминой любимой художницы, Хадиль Хатры.

И полотно бы называлось «Побег девицы». Я вонзаю пятки в бока Бадр и быстро догоняю сестру.

– Амира!

Она вскидывает голову, бросает на меня взгляд через плечо. На мгновение из-под капюшона плаща грубой ткани показывается полное, раскрасневшееся лицо. Я дома уже две недели, вижу сестру каждый день, но меня по-прежнему поражает, насколько она изменилась с тех пор, как погиб Афир. Под жесткой, сердитой наружностью, в глубине горящих угольно-черных глаз, сестра – увядший цветок.

Она останавливает лошадь, выскальзывает из седла.

– Имани, что ты тут делаешь?

– Могу спросить то же самое. – Я тоже спрыгиваю с лошади, обвожу ладонью бескрайнюю равнину. Ржавый песок и каменные насыпи – словно развалины могильников. – Ты же знаешь, что в Пустоши нельзя. Здесь нет дозоров.

Сестра катает камень по песку остроносой туфлей:

– А, так Далила к тебе прибежала. Шустрая. Язык у нее как помело.

– А у тебя ручонки вороватые, – парирую я. – Ты украла ее лошадь.

– Мне пришлось! Раад сбежал. Видишь?

Следую взглядом за ее указательным пальцем. И правда, безрадостную глушь пересекает цепочка следов от копыт, которая неумолимо направляется к щербатым красным горам. Я взмахиваю рукой.

– Да пусть. За стенами он всегда ведет себя безобразно, поэтому, вообще-то, и не должен там бывать.

– Потрясающе. – Амира забирается обратно в седло. – Знала бы, что помогать ты не собираешься, не стала бы останавливаться.

Хватаю поводья ее лошади, стискиваю в кулаке:

– Ты должна его отпустить, Амира.

Она бросает на меня пугающе яростный взгляд. А когда-то сестра была волоокой, улыбчивой, она любила занятия по траволечению и ярко красить лицо. Умная, как мама, но наделенная творческой жилкой, Амира вечно с головой ныряла в книги об отважных королях и еще более храбрых королевах. Какой нежной она была, кротче мышки в грозу. Потом погиб Афир, и в ней проявились резкие черты, которые я, кажется, никак не сумею сгладить.

– Раад – лучший среди нашего поголовья. Чего это мы должны его бросить?

Я имела в виду вовсе не коня Афира, но мне не хватает духа об этом сказать.

– Он принадлежит не мне и не тебе, чтоб иметь право голоса. Он принадлежит Афиру.

Сестра кивает на подернутое дымкой солнце:

– И Афир считает, что мы позаботимся о Рааде в его отсутствие.

Что-то неожиданно горячее вспыхивает, ноет в висках. Горло сдавливает, будто на нем сомкнулись пальцы.

Год прошел.

– И что? – Сестра устремляет взгляд на мою руку на поводе лошади. – Раад знает, что Афир где-то там. Поэтому и норовит сбежать всякий раз, как оказывается за стенами. Он пытается нам что-то сказать. Если б только мы слушали.

Я издаю тихий смешок, такой же грустный и поникший, словно старая тряпичная куколка, растерявшая сено изнутри.

– Смешно звучит от той, которая никогда никого не слушает.

Сестра поджимает губы:

– Я слушаю.

– Ты притворяешься больной, чтобы не ходить на уроки, а когда мама тебя заставляет, затеваешь драки с одноклассниками, перечишь учителям или вообще прогуливаешь. Директор Имад уже не знает, что с тобой делать, и я тоже.

Черты Амиры, с их мягкими изгибами, каким-то образом становятся недобрыми, жесткими.

– А ты меня лучше, не так ли? Вечно сбегаешь со своими прославленными Щитами, рискуешь жизнью, хотя знаешь, как мама хочет, чтобы ты перестала.

– Я дала священную клятву защищать Сахир от тех чудовищ, которых ты вот там и встретишь. – Я тычу в сторону Пустошей.

– Да с тех пор как исчез Афир, тебя даже на выходной не дождаться! – взрывается Амира. – Тебе вообще дела до него было? До нас? До меня?

Волшебство, не иначе, ее слова ранят смертоноснее кинжалов. Грудь затапливает, раздирает мучительной болью, сердце вот-вот выпрыгнет и разобьется о песок. Пусть я отучала себя от этого, но вновь безнадежно теряюсь в мягком зареве воспоминаний, которое обычно держу под замком. Афир учил меня сражаться в день, когда я объявила, что мечтаю стать Щитом, как он. Потом пришел на Испытания, чтобы меня поддержать. Утешал ласковыми словами, объятиями, когда я вернулась с первого задания, потрясенная тем, как у меня на глазах огроменный песчаный змей проглотил экипаж с людьми. Каждое утро брат приветствовал меня шуткой или дергал за кончик косы всякий раз, проходя мимо дома или в казармах, а если я бросала на него раздраженный взгляд, Афир невинно указывал на кого-нибудь поблизости, даже на нашу собаку. Мой брат, гордость нашего рода, драгоценный камень в короне нашего бабы, мамины сердце и душа… Да как могла моя собственная сестра подумать, что мне не было до него дела? Вероятно, потому, что не видела моих слез, не считала часов, которые я теряла без сна.

– Амира, ты знаешь, что я о тебе забочусь, но я справилась со смертью Афира по-своему, – говорю я.

– Ни с чем ты не справилась, Имани. Ты лишь закрыла на это глаза. Все долгие вылазки, на которые ты соглашаешься, ведь не имеют ничего общего с твоим желанием оказаться от нас подальше, правда? Чтобы не знать, как мама плачет у двери в комнату Афира или как молится тета, чтобы Великий дух привел его домой. И не иметь дела с бабой, который злится из-за любой мелочи. И не слушать, как они с мамой ругаются часами напролет… и не разговаривать со мной.

Если бы мне и было что сказать, слова меня покинули. Я в кожаном доспехе чувствую себя немощной, точно веревка, нагруженная и натянутая сверх меры, еще перышко – и лопнет. С тех пор как погиб Афир, между мной и Амирой больше молчания, нежели разговоров, и все же я ловлю себя на мысли, что неспособна обратить все вспять и снова сблизиться. Не только с Амирой, но с кем бы то ни было, если честно.

– Или, может, ты сама разыскиваешь Афира на вылазках, когда думаешь, что никто не видит, – продолжает сестра уже мягче. – Может, в глубине души ты знаешь, что я права и дело с нашим братом нечисто.

Я осторожно высвобождаю подвод из ее руки. Кожа сестры горячая, ногти грязные, красные от хны. Словно копалась в гранатовом варенье или крови.

– Это бы утешило, но здесь все ясно. Брат крал мисру из святилища, злоупотреблял ею месяцами. Все чародеи рискуют помешаться, а брату было еще тяжелее – волшебство, стремление им овладеть, у нас, рода Бейя, в крови. Мне жаль, Амира. Непомерное волшебство изнуряет разум и тело даже такого здорового, блестящего чародея, как Афир.

– Нет! – Сестра отдергивает руку. – Я не верю ни тебе, ни всем этим дуракам из Совета, что как заведенные твердят одну и ту же заезженную отговорку. Помимо кражи мисры, у Афира не было никаких призраков одержимости…

Я прерываю ее долгим вздохом:

– Ты не знаешь признаков.

– Я читала о них в библиотеке! – огрызается Амира. – Брат не был буйным, сумасбродным, безрассудным.

– Он стал другим…

– Да, и он ушел не без причины. А мы должны ее выяснить, и будь проклят Совет, раз уж они не хотят копать глубже.

Вдруг я вся трепещу, словно палатка, разбитая на зыбучих песках перед бурей.

– Эти слова для тебя слишком громкие и злые.

– Истина – шип, а не роза.

– У Афира нахваталась, да?

Сестра смотрит на мерцающее марево, что вздымается от песка.

– У него было чему нас учить, но ты отказывалась слушать, что тогда, что сейчас. Отпусти повод. Я верну его коня.

Сжимаю пальцы еще крепче.

– Нет. Там опасно.

– Тогда нам повезло, что моя сестра – вторая среди наших Щитов, – с издевкой нарочито весело отзывается Амира. – Как там тебя звал Афир? Шустрый клинок? Слышала, нынче у всех на устах Гроза джиннов.

– Я не шучу, Амира. Афира больше нет. И нет смысла рисковать жизнью, загоняя жеребца, который жаждет свободы. Давай, верни лошадь Далиле и возвращайся в школу. Занятия еще не кончились.

Сестра устремляет на меня свирепый взгляд:

– Не отпустишь повод, я тебя перееду.

– Ты же не станешь, – произношу я, и выходит будто вопрос.

– Стану, и ты не помешаешь. Но можешь, конечно, убить, Шустрый клинок. – Сестра щелкает поводьями, и кобыла уносится прочь в туче песка.

Отшатываюсь, прикрывая глаза ладонью.

– Оставь это безумие, Амира!

Сестра лишь гонит лошадь быстрее. Что бы я ни сказала, теперь ее не остановить.

Либо я бросаю ее на верную смерть, либо отправляюсь следом, сохраню ей жизнь и не останусь у родителей одна.

– Проклятье!

Я бегу к своей лошади, вскакиваю в седло и мчусь следом за сестрой.

3

С Афиром что-то случилось, и он изменился.

Не знаю, что именно, и с тех самых пор эта загадка не дает мне покоя, как острый камешек, который никак не вытряхнуть из ботинка. На протяжении многих лет брат изучал источник, порождающий чудовищ, что терзают Сахир. Однажды он вернулся из длительной вылазки… другим. Я все не могла разобрать, в чем же именно. Словно портрет, в котором художник слегка изменил черты лица так, что образ сбивает тебя с толку, но ты не понимаешь почему. Афир стал пылким, но разве он не был таким всегда? Обаятельным, забавным, умным, уделяющим любому вопросу или человеку, которые его интересовали, всецелое внимание. Но в конце концов его привлекло нечто ядовитое.

Однажды вечером дома Афир спросил, что, по моему мнению, находится за зачарованными Поглощающими песками, защищающими наши границы. Я ответила то, чему нас всех на протяжении тысячелетий учил Совет: за пределами Сахира ничего нет. Только проклятая, лишенная волшебства пустошь, населенная народами, которые уничтожили бы нас, если бы узнали о нашем существовании – и о нашей волшебной Пряности. Пусть я говорила совершенно серьезно, Афир хохотал чуть ли не до слез. Я поинтересовалась, что же смешного в общеизвестных истинах. Брат помрачнел и произнес:

– Если мир погружен во тьму, а ты единственная, у кого в руках огонь, как ты поступишь?

– Поделюсь им, – ответила я.

Афир улыбнулся и поднес клочок бумаги к мерцающей на низком столике между нами свече.