Когда зацветут яблони

Глава 4

Лизка с подозрением разглядывала длинные тонкие пластины теста, которые выходили из-под ножа снохи. Нож двигался быстро у самых пальцев, едва касаясь разделочной доски, выдавая сноровку и опыт в этом деле. Большой живот невестки колыхался в такт ее движениям.

– Эээй! Ты меня слышишь?! Я спрашиваю – что это?

Алия остановилась и, поправив белый платок на голове, обезоруживающе улыбнулась Лизе:

– Вкусно! Вкусно будет! Лапша! Суп!

– Поглядим-поглядим! – неодобрительно хмыкнула Лиза, брезгливо вытирая пальцы, испачканные мукой. – Лишь бы никто не отравился мешаниной твоей! Мы к такой еде непривычные! Слышь, а ты на каком месяце-то?

– А? – удивилась Алия. – На месяце?

– Ну, срок у тебя, говорю, какой?! – Лизка демонстративно закатила глаза. – Месяц, месяц какой, ну?

– Тебе-то что, Лизка? – Юрка вошел в кухню с двумя полными ведрами воды. – Что узнать хочешь? Мой ли это ребенок? Так узнай у меня.

– Вовсе нет. Просто интересно, – тут же вывернулась Лизка. – Ежу понятно, что твой. Вон как любитесь, даже людей не стыдитесь, – намекнула Лизка на нежничанья в огороде – эта сцена почему-то не выходила у нее из головы. – И что, она тебя вот этими червяками все время и кормит? Исхудаешь ведь совсем так! И заболеть недолго на такой еде.

– Не переживай, не исхудаю! – усмехнулся Юра, приобняв жену за широкую талию. – На еде, приготовленной с любовью, еще никто не заболел. Да, Алиюш?

Лизка с досадой прикусила нижнюю губу и вышла, не в силах смотреть на воркующего брата. Надоела эта парочка до зубовного скрежета – хоть бы уехали побыстрей. И чернявый этот малец ее… как его там? – всех замучил своими «Пиф-паф» над самым ухом. Хоть бы замечание сделала разбойнику своему.

– Это еще неизвестно, с чем она готовит, – зло подумала Лизка, уводя с собой в горницу хнычущего сына. – Может, и приворотного зелья подсыпала, чтобы ты, Юрец-дурец, далеко не убежал. А ты не играй с мальчиком! – шепотом сказала она Никите, гладя его по белокурой головке. – А то, чего доброго, тоже по-басурмански заговоришь! Слышишь, не подходи к нему даже! Таким же черномазым станешь!

– Не нравлюсь я им, я это чувствую!

Опустив руки на засыпанный мукой передник, в кухне тихо заплакала Алия. Обеспокоенный Юра засуетился вокруг нее.

– Не плачь, Алиюш, не плачь, пожалуйста! Помнишь, что врач сказал поменьше нервничать? Не надо плакать, ладно? Роберт заметит, волноваться будет.

– Юра! – Алия схватила его за руку, заглянула в глаза. – Уедем завтра? Пожалуйста! Я здесь не могу!

Юра задумался. На работе ему выделили двухнедельный отпуск, половину которого он собирался провести здесь, в деревне. Ему очень хотелось повидаться со старыми друзьями, искупаться в речке, в которой когда-то он плескался еще ребенком. Да и матери помочь надо – на Лизавету в этом плане надежды нет.

– Тебе кажется! – он постарался придать своему голосу убедительности. – Они тебя очень полюбили, мама сама мне сказала! А Лизка, она развелась недавно, – он понизил голос до шепота, – поэтому и ходит недовольная. Это не из-за тебя вовсе.

– Да? – Алия недоверчиво посмотрела на него. – А может быть, мы ее в город повезем? Там на работу устроится, с кем-нибудь познакомится.

– Нет, не надо, – слишком поспешно сказал Юра. – Ей здесь хорошо, с матерью. Да и не хочет она пока никуда устраиваться. Ребенок маленький, оставить не с кем.

Алия покачала головой в знак согласия. Материнский инстинкт в ней преобладал, поэтому нежелание оставлять ребенка на других было ей очень знакомо. Правда, самой Алие пришлось выйти на работу рано – после смерти первого супруга она, чтобы прокормить себя и маленького сына, устроилась работать в больницу медсестрой. Вернуться в родную деревню она не могла. Знала, что была бы там нежеланным гостем.

Алия с нежностью посмотрела на Юру. Какое счастье, что она его встретила! После смерти супруга Алия говорила себе, что больше никогда не выйдет замуж. Но Юра, который как-то попал к ним в больницу с приступом холецистита, смотрел так ласково. И так участливо слушал – словно это она была больной пациенткой, а он – всемогущим доктором, излечивающим раненые сердца. Поначалу она рассказывала ему о покойном муже – он сгорел от онкологии за считаные месяцы, – но потом, заметив, как темнеет взгляд Юры, перестала.

– Красивая, – звал он ее из палаты, когда нужно было подать лекарство или сделать укол. И она, сама стыдясь своей радости, бежала на этот зов. Серые глаза его проникали в самое сердце, грели ее своим светом, размораживали заледеневшую душу, в которой давно уже царила зима. И хотелось снова жить и смеяться, любить свою работу и всех вокруг: сына, родителей, соседей по комнатке в общежитии, хмурых и ворчливых пациентов и строгого главного врача.

– Замуж пойдешь за меня, красивая? – спросил он спустя пару месяцев после выписки. И она, не раздумывая, ответила «Да».

Правда, видел в ее глазах Юра какую-то печаль, которую не мог объяснить. Поначалу он даже ревниво думал о том, что она вспоминает своего первого супруга. И лишь после откровенного разговора с женой ревность его утихомирилась. Алия скучала по родной деревне.

– За чем же дело стало? В отпуск выйду – сразу и поедем к твоим, познакомимся! – предложил Юра. И с удивлением увидел, как Алия, тихо склонив голову, отрицательно покачала головой.

– Нельзя мне туда, миленький, – прошептала она. – Мне туда путь отрезан. Навсегда.

Больше об этом они не говорили. Но с тех пор знал Юра – носит в своем сердце Алия какой-то тяжкий груз.

Бульон у Алии получился наваристым, прозрачным, янтарно-желтого цвета. И вываренное до готовности мясо, и лапша, и свежая зелень – все вместе это было восхитительно вкусно. Довольный Юра попросил добавки. И даже Катерина Ивановна одобрила:

– Очень сытно и вкусно, мы такой и не едали никогда. Спасибо! – сказала она и, помолчав, добавила: – Доченька…

Алия зарделась как маков цвет.

– Я еще пирог испеку, – пообещала она. – Бэлеш называется. Вкусно!

– А борщ готовить умеешь? – громко спросила Лизка, облизывая ложку. – Или там щи хотя бы? Надо уметь не только свои национальные блюда готовить!

– Лиза, – подал голос Юра с другого конца стола, – не начинай.

– А тебе, Лизка, не мешало бы поучиться у снохи, – наставительно сказала Катерина Ивановна. – Постояла бы, посмотрела, как она тесто делает – всякое учение в жизни пригодится.

– Ну вот еще не хватало, я в жизни такое варить не буду! Ладно, спасибо, пойду – что-то живот разболелся. – И Лизка, легко выскользнув из-за стола, помчалась во двор к Груше.

– Грунь! Груня! Ты где? – Лизавета влетела к подруге, раскрасневшись от бега. Сонная и недовольная Грушка, дремавшая после обеда, подняла помятое лицо:

– Фуф, напугала. Только в сон провалилась – ты орешь тут. Чего тебе?

– Груш, дай мне платье свое красное, пожалуйста! – зашептала горячо Лизка. – И помаду свою.

– А ты мне чего дашь? – прищурилась хитро Грушка. – Просто так ничего не дам, нет.

– А я яички тебе принесла, – затараторила Лизка, выгружая на стол из подола десяток куриных яиц. – Свеженькие, Грунь, только из-под курочки!

– Ох ма, – Груня поднялась и со вкусом зевнула. – Котьку таки решила охомутать, девка? Добре. Поплачет еще Клавка, ой поплачет, – мстительно сказала она, распахивая скрипучие дверки платяного шкафа. – Щас мы из тебя принцессу сделаем. А ну садись. И слушай внимательно, учить буду.

Глава 5

– Лизавета принарядилась, как я погляжу. Невестка, поди, подарочек привезла?

Никитична, еще одна соседка Катерины Ивановны, цепким взглядом оглядела Лизин наряд.

– Ага, как же, дождешься от нее подарочек, – Лизка предупредительно посмотрела на мать, как бы запрещая выдавать ее. – Сама купила. Поднакопила денег и купила, – она любовно оправила широкий подол платья и кинула кокетливый взгляд на другой конец стола – туда, где сидел Котька.

В доме из-за пекущихся пирогов царила невероятная духота – не помогали даже распахнутые настежь окна и двери. Поэтому стол для гостей решено было поставить на улице, под сенью яблонь. Края праздничной белой скатерти колыхались на ветру, как паруса. Алия всполошенной птицей носилась из кухни на улицу, вынося одно за другим тяжелые блюда.

– Да хватит, доченька, садись, – пробовала ее остановить Катерина Ивановна. – Уже ж всего полно на столе. Чай, и ножки устали.

– Сейчас, еще хлеб забыла, – ответом Катерине Ивановне была взметнувшаяся в воздухе черная коса.

– Чудна́я она у тебя, Катерина, – заметила сухо Никитична, подавая захныкавшему Никитке пару ягодок со стола. – Угодить хочет ли че ли? И быстроногая какая, хоть и брюхата.

– Мягко стелет, да каково спать будет! – со злобой сказала Лиза. – Я знаю таких черемисок – себе на уме, хитренькие. Юрку, маму – всех под свою дудку плясать еще заставит, вот увидите!

– Ты думай че говоришь, Лизавета! – не выдержала Катерина Ивановна. – Она теперь не чужая нам. Уйми свой язык поганый.

– Вот уж и язык у меня поганый стал, – процедила Лизка. – Вот так вот она всех перессорит здесь, монгольщина эта. На цыпочках еще всех заставит ходить! Да живите как знаете, мне-то что. Уеду на север на заработки, еще вспомните мои слова.

– Да ты вроде весной на север собиралася?! – удивилась Никитична. – А сейчас уж лето заканчивается.

– Собиралась, – не смутилась Лизка. – Вот поднакоплю денег и уеду. Да и Никита маленький еще, жалко его, как он без матери будет. – Она с нежностью погладила уцепившегося двумя ручками за лавку Никиту.

– Жалко, жалко, без матери-то какой догляд, – словно самой себе сказала Никитична. – Так-то оно, конечно, получше б было, Лизка, с работой твоей. За работу-то деньги платят. И мальчонку бы приодела – гляди вон, на штанишках дыра какая.

– Да какое ему новое – на нем одежда горит просто! – в сердцах сказала Лизка, краснея от досады. – Не успеешь новое надеть – и снова здорово: то дыра, то пятно. Пусть так ходит. Не дорос малец до нарядов.

– Матери легше было бы, Лизавета, – словно не слыша ее слов, сказала тихо Никитична. – Она вон, сердешная, бьется, чтоб тебя, корову этакую, прокормить.

– А мне че, много надо, что ли? – вскинулась в бешенстве Лиза. – Тарелка супа – и спасибо! Нет, мам, если тебе тяжело, ты так и скажи! Я сегодня же уеду! Что ты меня куском хлеба попрекаешь?!

– Да никто тебя не попрекает, Господи!.. – воскликнула Катерина Ивановна испуганно. – Живи сколько хочешь. Неужто мне родное дитя не дорого?! А ты, Никитична, не болтай вздор. Я за этим мальцом приглядеть-то толком не смогу – знаешь какой он смутьян?

– Тебе, Лизавета, не мешало бы совестью обзавестись, – Никитична упорно продолжала гнуть свою линию, – да спросить у матери: «Как у тебя, мол, дела, милая мама, не тяжело ли тебе? Может, подсобить чем нужно?» Как ни посмотрю – Катерина в огороде на картошке пластается, а ты, Лизка, под яблонькой прохлаждаешься. Матери сколько лет, знаешь ли? А то, что сердце ее мучает? Знаешь, нет?!

– Анна Никитична, я у вас советов, кажется, не просила! – голос Лизки задрожал от обиды и гнева. – И на вашем месте я бы со своими внуками разбиралась. Что ж они из города не едут к вам? Не шибко скучают, наверно?

Высказавшись таким образом, она проворно встала и, не дожидаясь ответа Никитичны, пересела на другой конец стола – Котька с Юрой горячо обсуждали там что-то интересное. Клавка вскинула на Лизку неприязненный взгляд, но та с достоинством выдержала его.

– А сыграй нам, Котька! – весело сказала она, стреляя глазами в Костю и сама подала ему видавшую виды гармонь-хромку. – Люблю слушать, как ты играешь. А я спеть могу.

Смущенный таким вниманием Котька отвел глаза от выреза Лизкиного платья. Довольная произведенным эффектом, Лиза села вплотную к Котьке, едва касаясь его колена. Наклонившись, чтобы шепнуть ему на ухо название песни, она словно невзначай коснулась его формами. Клавка – тощая, словно селедка, – ревниво наблюдала за ними, словно собака, охраняющая свое добро.

– Лиза, мы разговариваем тут, – попытался остановить ее Юра. – Иди лучше Алие помоги, тарелки вот хоть раздай.

– Жене своей сам помогай, – звонко сказала Лиза, – раз уж в подкаблучники ей записался. А я буду петь. Коть, начинай.

Играя, Котька виновато смотрел на Клаву, словно извинялся за напор Лизы: и за ее теплое колено рядом, и за вырез, и за слова песни, будто адресованные ему, Котьке, лучшему гармонисту деревни. Воспользовавшись тем, что Клавка потянулась за пирогом, Лиза вплотную приблизила свои губы к жесткому, пропахшему табаком уху Котьки и шепнула ему, обдавая крепким запахом сладких духов Груни:

– Сегодня в полночь, за заброшенной фермой. Приходи.

Глава 6

– Да спи ты уже, несносный ребенок!

Раздраженная донельзя Лизка снова принялась качать кроватку, но Никитка, недовольный поспешным укладыванием, не торопился засыпать. Отбросив одеяльце, он тщетно тянул к матери руки, требуя взять его к себе, а потом и вовсе отчаянно заплакал.

– Тихо ты! Всех в доме перебудишь! – Лизка выхватила Никитку из кровати и принялась ходить с ним по комнате, монотонно напевая «Ааа-ааа». В доме было тихо, лишь за стенкой изредка всхрапывала уставшая от дневных дел Катерина Ивановна.

– Спи, сыночек, спи! – увещевала Никиту Лизка. – Одни мы с тобой на всем белом свете, одни. Папашка твой носу не кажет, подлец этакий. Тщщ, тщщщщ, не кричи! Что, не нравится, когда папку обзывают? А маме каково было там жить, вспомни-ка! Нечего и плакать о нем, сыночек, да? А нам и у бабки хорошо. Хорошо ведь у бабки, а? Спи. Маме уйти надо.

С беспокойством думая о том, что Никитка ворочается и постанывает во сне – а значит, сон его будет неглубоким, Лизка осторожно выпрыгнула из окна в сад. Конечно, можно было бы пройти и через сени, но Лизка побоялась натолкнуться на мать.

Вид дочери сейчас вызвал бы у Катерины Ивановны массу вопросов. Так и не снявшая Грушиного платья Лиза накрасилась, как вышедший на тропу войны индеец: свои бесцветные редкие брови она подвела углем, тонкие губы накрасила помадой той же Груши, а на щеки густо нанесла румяна из круглой маленькой баночки. Баночку эту Лизка купила в городе за бешеные деньги и берегла как зеницу ока.

Подобрав широкий подол, Лизка, стараясь оставаться незамеченной, шла по траве к огороду. Из маленькой задней калитки можно было выбраться к реке, а оттуда и до фермы рукой подать.

Темно-синее бархатное небо было усыпано крупными звездами. В теплом воздухе разливалась сонная тишина – деревенька дремала, лишь за пару домов отсюда заливалась лаем брехливая собака. На землю уже опустилась мятная ночная прохлада, и Лизка, поеживаясь, пошла быстрее, жалея о том, что не надела на ноги туфли. Но возвращаться за ними не стала, побоявшись разбудить чутко спящую мать. Да и возвращаться с полдороги вечером, как известно, плохая примета: внезапно вернувшись, можно оставить дома своего ангела-хранителя, и тогда намеченная встреча не состоится.

Мельком взглянув на соседний дом, Лизка удовлетворенно отметила, что Клавка погасила свет в маленькой горнице и, скорее всего, уже крепко спит – она работала дояркой и поднималась рано, до свету.

То, что Котька Подгорный, к которому она спешила на свидание, тоже уже спит, не приходило ей в голову. Лиза считала себя гораздо привлекательнее и аппетитнее «этой тощей селедки Клавки», поэтому сомнений в том, что Котька придет в обозначенное место, у нее не было. Какой мужик откажется от того, что само идет в руки?

К тому же Лизка не раз ловила на себе его долгие, полные неизведанной тоски взгляды. Ей казалось, что Клава не любит его и не может оценить по достоинству всех его талантов: Котька был и столяром, и плотником-самоучкой, и электриком – и никогда не отказывал односельчанам в просьбе прийти, починить, «посмотреть». А уж когда он, склонив набок красивую голову с черной как смоль густой шевелюрой, начинал играть на своей гармошке и петь, сердце Лизки заходилось от тоски. Тоски, которую она принимала за чувства к Косте. И ей хотелось отогреть его от холода вечно всем недовольной Клавки и показать, что есть на свете женщина, которая по-настоящему его понимает.

Между тем Котька, крепко поругавшись с женой и принявший на грудь успокоительные сто грамм, уже мирно спал в сенях, завернувшись с головой старым тулупом. Клавка, выпроводив его из супружеской постели, из вредности не дала ему даже одеяла и подушки:

– Еще раз увижу, как обжимаешься с белобрысой этой, чемодан твой соберу и под зад дам, – заявила она Котьке. – Живи у Ивановны примаком людя́м на посмешище! И не думай, что детей тебе отдам – на-ка вот, выкуси! – и она сунула ему под нос крепкий рабочий кулак, закаленный в вечных семейных перепалках.

К заброшенной ферме Лизка прибежала, проклиная все на свете: и еле уснувшего сына, и свои босые ноги, и болтливую бабу Дусю, задающую слишком много вопросов.

– Лизка, ты ли, че ли? – своим вскриком баба Дуся чуть не отправила Лизку на тот свет: она никак не ожидала встретить в такой час за огородами кого-то из знакомых.

– Я, – крикнула Лизка, не сбавляя шага. За заборами залился обеспокоенным лаем чей-то пес, и снова стало тихо.

– А мне вот тоже не спится, – баба Дуся, обрадованная возможностью поболтать, заспешила ей навстречу. – В избе как в жаровне счас. А ты куда это, девка? – запоздало удивилась она.

«Вот болтливая старуха! Не зря ее мать расщеколдой называет», – с досадой подумала Лиза, останавливаясь.

– Ты, Лизка, никак плачешь? – «догадалась» баба Дуся. – Я тебе, Лизуня, так скажу, послушай умного человека: то, что ты перед сыном плакать не хочешь – это похвально, конечно. Вот только все одно: слезами горю-то не поможешь. Я не знаю, что у вас там с мужем было, Катерина мне не сказывала, да только негоже это – сына без отца растить. Ты свою гордость забудь, Лизка, ни к чему она. Поезжай в город, скажи ему: «Давай жить ради сына, все ж одно семья мы!» Поезжай, Лизка, поезжай, а то как бы он себе сударушку не завел. Это у них дело нехитрое.

Отвязавшись от болтливой старушки, Лизка во весь дух припустила к ферме, провожаемая глухим лаем деревенских собак. Огромная, какая-то неестественно желтая луна то появлялась, то пряталась за набегавшими облачками. От реки тянуло сыростью и прохладой, изредка ухала сова, и Лизке неожиданно стало очень страшно.

– Котька, – неуверенно позвала она, заглядывая в окошко фермы. – Ты здесь?

Котьки не было. Она обошла ферму три раза, вздрагивая от каждого постороннего звука. Он не пришел. И приходить, наверное, и не собирался. А может быть, от Клавки уйти не смог?

Напрасно прождав Котю полтора часа и продрогнув до костей, Лизка решила вернуться домой. Тщательно вымыв лицо над уличным рукомойником, Лизка с облегчением выдохнула – в доме было тихо.

Но едва она занесла ногу над подоконником, как в окне с Никиткой на руках появилась Катерина Ивановна.

– Лизка! Ты где ходишь, раззява такая?! Ребенок весь криком изошел, а тебе и дела нет!

– Да я в уборной была, – соврала Лизка, делая попытку взять ребенка на руки, но Катерина Ивановна не позволила.

– Не ври матери, Лизка! Я тут уже два часа сижу с дитем – еле успокоила. Мамку требовал, а мамки и дух простыл! В уборной она была, как же! Два часа сидела там, че ли?!

– Да животом маялась.

– Щас другим местом будешь маяться! Не ври матери, Лизка, отвечай немедля, где была?!

– К Груше ходила, – нехотя «призналась» Лизка, виновато понурив голову. – Поговорить хотелось.

– Поговорить ей хотелось! – не унималась Катерина Ивановна. Она бережно положила внука в кроватку, подоткнула одеяльце со всех сторон. – Уу, бесстыжая. Брат с женой гостит, в отпуск приехал, отдыхать, а ей с этой шалопуткой по ночам разговаривать приспичило! Научит она тебя уму-разуму, как же, научит! Лучше б со мной говорила. Или со снохой своей – могет, поучилась бы у нее чему умному. А то нашла – Грушка! И Никитичну обидела почем зря!

– А пусть эта твоя Никитична лучше своих детей воспитывает. – Лизка стянула платье через голову и аккуратно повесила его на дверцу шифоньера. – А ко мне пусть не лезет. Я и без нее знаю, что мне делать и как жить.

– Знает она, как жить, – проворчала Катерина Ивановна, удаляясь к себе в комнату. – Знала б как – давно б своим умом жила, а не у матери деньги на румяна клянчила. Тьфу!

Во что бы то ни стало решив разузнать, отчего Котька не пришел на свиданку, Лиза на следующий день специально встала пораньше и стала подкарауливать Котьку у забора.

Но было воскресенье – выходной день, и Котька отсыпался дома. С узкой лавочки он перебрался на пол – Клава едва не споткнулась об него утром, выходя доить корову. То ли жалея мужа, то ли не желая, чтобы он путался под ногами, она погнала его спать в комнату, и он, с удовольствием растянувшись на мягкой перине, крепко уснул.

Приметив шнырявшую за забором Лизавету, Клава набрала в ковшик ледяной колодезной воды и, забравшись на бревна, сваленные у забора, окатила Лизавету с головы до ног.

– Еще раз к мужику моему сунешься – и одним мокрым платьем не отделаешься, – пригрозила она. – Костей не соберешь своих, поняла? Пошла вон отсюда!

И Лизавета, уже собиравшаяся отступиться от Котьки, затаила на Клаву злобу. И твердо вознамерилась увести Костю из семьи, чего бы ей это ни стоило. А единственным человеком, который мог бы помочь Лизавете в этом непростом деле, была Варвара.

Глава 7

Варвару в поселке побаивались и называли за глаза колдуньей и ведьмой. Считалось, что она могла навести порчу на любого человека – очно или по фотографии. Один раз она помогла пастуху Володьке отыскать пропавшую скотину: несчастную корову нашли точно там, где указала Варвара, – на самом краю леса, у оврага, павшую в неравной битве с медведем. А у старухи Ильиничны, обозвавшей Варвару пустоцветом, засохли все яблоневые деревья и тяжело заболел маленький внук.

Ильинична после этого всячески пыталась загладить свою вину. Она носила Варваре крынки домашней сметаны, парное молочко, свежие яйца, да только Варвара не принимала ее подношений и говорила: «Не у меня тебе надо просить прощения, не у меня». Ильинична уходила ни с чем.

Жила Варвара в полном одиночестве – ни мужа, ни детей, ни хозяйства. Избушка ее одиноко стояла у самого леса, ничем не огороженная, причем лес этот Варвара вырастила вокруг домика сама. Деревья обступали избушку вплотную – и ни одному любопытному взору не удавалось заглянуть в маленькие невысокие окна, чтобы узнать, что же там делается.

Самой Варваре было около пятидесяти лет. Угрюмая, немногословная, с проницательным взглядом иссиня-черных глаз, она ни с кем не дружила, не искала ничьего расположения, не рассказывала о себе. Деревенские бабы поговаривали, что летом Варвара собирает в лесу травы, ягоды, какие-то коренья и якобы этим и живет. Другие утверждали, что Варвара берет деньги с тех, кто приезжает к ней излечиться от тяжелого недуга.

С деревенскими бабами Варвара дружбы не заводила, сплетни собирать по чужим лавкам не любила, да и сама незваных гостей не жаловала.

Вся прошлая ее жизнь – до переезда в село – была овеяна множеством легенд и домыслов, покрытых печатью тайны. Никому не раскрывала Варвара своего сердца – ни одной живой душе, даже своему умненькому черному коту с почти человеческим взглядом внимательных зеленых глаз.

А между тем славилась Варвара своим умением заглянуть в душу человека и увидеть все его мотивы – тайные и явные, – и прочитать их, как по открытой книге. Однако умение это, переданное ей много лет назад вместе с навыками целительства, было связано с одним печальным эпизодом в ее молодости. Эпизодом, едва не стоившим ей самой жизни.

Давно это было. Варваре тогда минул семнадцатый год. К черноокой черноволосой красавице с гибким станом сватались многие – поговаривали, глядя на нее: «Добрая будет жинка».

В Варваре – дочери потомственного донского казака Степана Панкратова – энергия жизни бурлила и переливалась через край. Господь наградил девушку не только редкой красотой, но еще и отменным воловьим здоровьем и бесстрашным, как у отца, характером. Лихо управлялась она в одиночку с самыми норовистыми лошадьми, по-мужицки ловко сидела в седле, шутя поднимала тяжелые снопы душистого сена на покосе. Звонкий смех ее и веселые песни не замолкали в доме, наполняя сердца слушавших их хмельной радостью.