Золотой век. Книга 2. Империя

1

Поднявшись, чтобы держать речь, Перикл понимал: жизнь этого человека у него в руках. Изгнание, разорение или смерть. Одно, другое или третье? – читалось в твердом взгляде Кимона, в подергивании мышцы на щеке.

Судить его собрались четыреста афинян, все стояли на холме Пникс, ветер трепал волосы и одежды. Кимон уже выдержал три дня, когда против него давали показания. Допросы проводили два обвинителя, выбранные Эфиальтом, стратегом города и врагом Кимона. Сам Кимон наблюдал за этим со склона холма, повернувшись спиной к расположенной ниже Афинской агоре.

Он защищал себя довольно убедительно. С холодной ясностью объяснил каждое принятое решение. Поклялся богами, что не брал взяток за освобождение царя Македонии на земле Персии, а лишь по праву победителя проявил милосердие. Те, кто не поступил бы так же, разумеется, сомневались в правдивости его слов. Некоторые из собравшихся находились под властью злобы или зависти и ничего не слушали. Они не могли допустить существования более высоких стандартов морали, чем их собственные.

Перикл коснулся губ кулаком. Он присоединился к обвинителям, потом решил ничего не говорить до самого конца. Все взгляды были прикованы к нему – подозрительные, сомневающиеся, он это чувствовал. Люди знали, что Кимон – его друг, если не все, то некоторые точно. Однако нарушителю закона это не поможет. Любой афинянин осудит человека за нечестивость или измену. В таком случае даже родные посчитают своим долгом обречь виновного на смерть или изгнание. В результате никто не знал наверняка, как поступит Перикл. Он откашлялся и заговорил:

– Я выслушал все, что было сказано. Ничего не упустил. Как только начался этот суд, ко мне вечерами подходили многие, с юности знавшие Кимона. Стоило мне выйти в город, меня останавливали люди, желавшие напомнить, как Кимон командовал кораблями в сражении при Саламине или как он сражался с персами, разбив их флот и армию при Эвримедонте. Как привез домой останки Тесея, афинского царя, убившего Минотавра. Все это известно.

Слушая перечисление достойных деяний, стоявший сбоку от оратора стратег Эфиальт кривил губы. Еще бы, подумал Перикл, сам-то он мало чем может похвастаться.

Ветер крепчал и менял направление, теперь он дул с севера, поднимал пыль и приносил какой-то пряный запах. Перикл ощущал на языке их смешанный привкус.

– Мы высоко ценим своих людей. Каждый человек в Афинах может быть судьей и решать судьбу любого другого, хоть стратега, хоть плотника. Это право разбирать дела и выносить решения – биение сердца нашего города, живая свобода. Мы не тираны, чтобы обвинять кого бы то ни было на основании одного лишь свода законов или слова, сказанного против него врагами. Нет. Мы собираем сведения, мы слушаем, мы решаем.

Перикл окинул взглядом окружавшие его непримиримые лица. Собравшиеся на этом холме относились к своей обязанности очень серьезно. Судьба Кимона зависела от их суждения, и Перикл не знал, сможет ли поколебать мнение людей.

– Так вот, тем, кто считает, что Кимон занимает слишком высокое положение, чтобы его судили, я говорю: все мужи подлежат суду. Отсюда его отец вместе с моим отцом отправился в поход, чтобы сражаться и победить в битве при Марафоне, но что с того? Мой отец высказался против отца Кимона на суде, несмотря на их дружбу. Мильтиад зашел слишком далеко. Его судили на этом самом месте, здесь, на Пниксе, и признали виновным. Он умер в тюрьме.

Кимон смотрел на него холодным взглядом. Перикл сглотнул, у него вдруг перехватило горло.

– Вы можете сказать, Мильтиад заслуживал лучшей доли. – Он взмахнул рукой, будто подыскивал примеры. – Вы можете сказать, архонт Кимон много лет кормил бедняков в Афинах! Это сейчас не имеет значения. Вероятно, он убеждал своих друзей отдавать плащи замерзавшим в холодные месяцы людям. Выбросьте все это из головы. Прошлое не в счет. Сегодня на этом суде важны только предъявленные обвинения.

Перикл поднял вверх палец:

– Имел ли Кимон, как победитель при Эвримедонте, право дать свободу царю Македонии, союзнику персов? Тогда, на поле боя, где воздух напитан запахом крови и гарью, у Кимона не было времени, как у нас сегодня, спокойно решать этот вопрос. Не ему полагалось заключать новый союз, обращать врагов в друзей, проявляя к ним милосердие! Эта роль принадлежит совету Афин, самим людям.

Он помолчал, видя, что слушатели заволновались.

– Второе обвинение. Правильно ли поступил Кимон, когда не пошел вглубь Персии, бросил преследование бегущей армии персидского царя и не нанес ей большего урона? Смею заметить, его решение спасло несколько жизней. Сейчас в Афинах живут люди, которые наверняка погибли бы, окажись они в тех неведомых землях. И что с того? Мужчины гибнут на войне! Кое-кто утверждает, что Кимон командовал войском и мог сам принять решение, но сегодня мы судим его за это. Вдали от той речной долины, той боли и усталости, которые они познали тогда. Может быть, ему следовало пойти на риск. Что ж, решать вам, не кому-то другому. Не Кимон, не стратег Эфиальт и не я сделаем это. Если вы признаете Кимона виновным, значит то, как он служит Афинам, вам не нравится. Это ваше право как свободных людей. Судить. Как обвинители, мы тогда потребуем его смерти или изгнания за эти проступки, если их признают таковыми.

Все неотрывно глядели на него, словно Перикл сам себя сжигал на костре и они следили, как он горит. Ему хотелось улыбнуться, но он научился у своего отца суровости, а потому лишь кивнул и поднял третий палец, прижав мизинец большим:

– Последнее. Обвинение в том, что Кимон забрал себе бо́льшую часть золота персов с Кипра, из лагеря у Эвримедонта. Не важно, сколько его людей вернулись домой с полными золота кошельками или с новой одеждой! Архонт может позволить себе большее. Я выслушал тех, кто говорит: Кимон не носит золота, он живет как спартанец. И других, которые считают: он устранил угрозу, что персы в третий раз разграбят и сожгут Афины. Нам известно, что Кимон внес много денег в городскую казну, но кому знать, сколько он удержал? Его люди принесли в город серьги и золото, тратили деньги, как персы. О, Кимон может жить просто, но его семье принадлежат земли, которые сдаются в аренду. Его родные заплатили штраф, который помог нам построить флот! То есть они богаты. Золото не подвержено тлению, а вот люди… Я говорю о том, что богатство стремится к богатству, так было всегда.

Перикл замолчал, беспокойно думая, не слишком ли назидательна его речь. Он сделал все, что мог, и намеренно решил взять слово перед самым голосованием. Вода, перетекавшая из горшка в горшок, ограничивала его речь, и верхний сосуд уже подрагивал. Куда подевалось время? Сказал ли он все, что хотел? Трудно было удержаться и не вспомнить известные ему театральные пьесы. Это тоже спектакль, хотя ставки уж больно высоки. Перикл подбирал последние слова, которые афиняне не забудут, отдавая голоса за жизнь его друга или против нее.

– Это обвинение покоится на трех столпах. Если хоть один из них держится нетвердо, все рухнет. Не противопоставляйте им Саламин, Эвримедонт и Тесея, решайте, где есть вина, а где ее нет, на основании самих поступков.

Вода из горшка уже капала, и Перикл склонил голову. Магистрат отправил толпу судей совещаться. Избранный только на этот день, он радовался, что ему выпало вести такое серьезное судебное разбирательство. Перикл нервно сглотнул, а судьи удалились обсуждать решение. Ждать долго не придется. Через несколько мгновений они поднимут руки, и Кимон получит свободу или нет.

В сторону Кимона Перикл не смотрел, понимая, что, взяв на себя роль обвинителя, встал на очень опасный путь. Если Кимон увидит в нем врага, их дружбе конец. Однако Перикл сомневался, что тот принял бы и его уклонение от этой обязанности, будучи по духу больше спартанцем, чем афинянином, и обладая спартанским же несгибаемым чувством чести.

Перикл с самого начала понимал, что Эфиальт хочет свергнуть Кимона и другу нужна помощь. Была ли причиной обычная неприязнь простолюдина к представителю знатного рода, или Кимон задел его гордость каким-нибудь неосторожным словом, Перикл не знал. Да и не имело особого значения, какие мотивы двигали этим человеком. Стратег бросил вызов уже одним тем, что затеял это судилище. И теперь он не желал, не мог отступиться. Поэтому Перикл, пытаясь вызволить Кимона, ступал между шипами.

При Саламине войском командовал великий Фемистокл. Он спас город на глазах у взиравшего с берега персидского царя, и его все равно изгнали. Аристид был человеком высочайшей чести. Но его тоже вышвырнули из дома, как пса с подстилки.

Афиняне не доверяли ни одному из своих правителей. Они не хотели допускать нового возвышения тиранов. Именно этого втайне страшился Перикл. Он посеял в судьях сомнения. Напомнил им о верной службе и благородстве Кимона. Но на самом деле они могли низвергнуть его в назидание, чтобы показать, кому принадлежит власть, или просто забавы ради.

Люди пришли на суд со следами глины или козьей крови на туниках. Многие из них – трудяги с грубыми мозолистыми руками. Перикл думал, что понимает этот народ. Простым горожанам льстило превосходство Афин, они насмехались над другими городами. Из гордости выдвигали себя в члены совета и становились гребцами, судьями или магистратами. Его люди. И все же, как ни любил их Перикл, он опасался того, что они могли сделать.

Стратег Эфиальт, конечно, не доверял ему. Он не дурак. Потому и привлек еще двоих обвинителей, затевая дело против Кимона. Они старались, как могли, посеять сомнения, очернить действия Кимона в Персии. Перикл с немалой досадой слушал, как эти люди извращают правду. Трудно было молчать, но он не сказал ни слова им наперекор. Его имя было первым в списке обвинителей. И он знал, что в конце ему дадут возможность обратиться к судьям. С каждым прошедшим днем и часом он все яснее сознавал, что люди ждут этого. То и дело они бросали на него взгляды, не встанет ли он сказать что-нибудь в поддержку или в опровержение? Но он лишь качал головой. В результате, когда обвинители высказали все, излили всю свою злобу, его голос стал кульминацией, последним, что судьи услышали перед голосованием.

Перикл смотрел в землю и ждал, надеясь, что не обманывается в своих людях. Накануне он ходил по беговой дорожке в местном гимнасии и вслух репетировал речь. Но определить, хватило ли его аргументов, не мог. Некоторые судьи оглядывались на него, но как понять, насколько сильно они колеблются. Немногие из них служили во флоте или сражались при Эвримедонте. Они могли уважать Кимона, а могли презирать. Отца Кимона признали виновным такие же вот простые люди! Оставалось одно – шепотом молиться, чтобы старая история не повторилась, и Перикл делал это. Он весь взмок, хотя ветер усилился. День стоял жаркий, но дело было не только в этом. Вероятно, его терзал страх.

Судьи вернулись на свои места напротив Кимона. Ветер раздувал их одежды, хлопала в тишине ткань.

– Судьи, готовы ли вы вынести решение? – спросил магистрат, и его голос прозвучал напряженно.

Десятки голов согласно кивнули в ответ, и распорядитель собрания бросил взгляд по сторонам, где стояли скифские стражники, нанятые городом для поддержания порядка, потом взял в руки табличку и стал зачитывать с нее. Как человек, избранный для исполнения властной должности от заката до заката, он был обязан действовать по правилам.

– Голосование будет производиться поднятием рук, – громко прочел магистрат. – Я произнесу «Виновен» и «Невиновен». Городские писари произведут подсчет. Если возникнет спор, вы останетесь на местах, пока не будет определено чистое большинство. – Магистрат замолчал и положил табличку. – По делу архонта Кимона из дема Лациад и семьи Филаидов, сына Мильтиада, признаете ли вы его виновным?

Руки поднялись. Перикл задержал дыхание и сам начал считать. Согласных явно было много. Эфиальт улыбался одному из своих сторонников и хлопал другого по спине, поздравляя с успехом. Перикл покачал головой. Он имел некое представление о театре. Это была разыгранная для толпы сцена, но старались они не зря. Перикл заметил, как несколько колеблющихся вскинули руки, а другие опустили, пока их не сосчитали. Осудить на смерть или изгнание величайшего афинского военачальника – дело непростое.